Будущее вредно

В три часа ночи он услышал крики. Сначала он подумал, что это сон. Голос доносился откуда-то издалека, как из-под воды, — размытый, нечёткий, почти нереальный. Но потом голос стал громче. Настойчивее. Он пробивался сквозь усталость, сквозь темноту, которая окутывала его сознание. В голосе было что-то такое, от чего сердце, которое он пытался остановить несколько часов назад, вдруг пропустило удар. Что-то знакомое. Что-то родное. Что-то, что он узнал бы из тысячи. И Руслан узнал его. — Руслан! Руслан! Даня. Руслан сел на кровати — резко, так, что закружилась голова, перед глазами поплыли тёмные пятна и пришлось схватиться за край кровати, чтобы не упасть обратно на подушку. В ушах зашумело, перед глазами поплыло, но он заставил себя встать. Ноги дрожали, мелко, противно, подкашиваясь. Он прошёл к окну, отдёрнул штору. Уличный фонарь бросал жёлтый свет на заснеженный двор. Двор был пустым — только припаркованные машины, покрытые тонким слоем снега. Старые «Жигули» с пробитым колесом — их хозяин, пожилой мужчина с первого этажа, всё говорил, что починит, но так и не починил. Белая «Лада» с отвалившимся бампером — её бросили ещё летом, и она стояла, как памятник чьей-то беспечности. И серая «Хонда», которая была припаркована прямо у подъезда, ближе всех к дверям, почти вплотную к тротуару. На лобовом стекле лежал тонкий слой снега — машина простояла здесь какое-то время, не меньше получаса, потому что снег уже успел покрыть всю поверхность ровным белым одеялом. Рядом с машиной стоял Даня. Он смотрел на окна, на подъезд, на темноту, и кричал: — Руслан! Пожалуйста, выйди! Я знаю, что ты дома! Пожалуйста! Голос его был хриплым, сорванным — он кричал уже не первый раз, и голосовые связки не выдерживали, сдавались, превращали слова в кашель, в хрип, в мольбу. Руслан смотрел на него сверху и не мог пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках. В груди что-то кольнуло — остро, болезненно, как игла, которую вонзили прямо в сердце. Было похоже на ту боль, которую он чувствовал, когда писал сообщения Дане и боялся, что тот не ответит. Только в сто раз сильнее. В тысячу. «Он приехал, — подумал Руслан, и мысль эта была такой странной, такой неожиданной, что он не знал, что с ней делать. Она не укладывалась в голове, не вписывалась в картину мира, которую он выстроил за последние дни. — Он прочитал. Он приехал. В три часа ночи. Он...» Он не договорил. Не мог. Слишком много эмоций навалилось сразу — удивление, страх, надежда, стыд. Стыд был самым сильным. Стыд за то, что он написал. За каждое слово, которое появлялось на экране телефона, когда он печатал то сообщение. «Мы расстаёмся». «Ты заслуживаешь большего». «Я не тот, кто тебе нужен». Каждое слово было ложью — или правдой, он уже не понимал. Он написал их, потому что боялся. Потому что думал, что Даня всё равно уйдёт. Потому что хотел опередить его, сделать первый шаг, чтобы не быть брошенным. За то, что сделал. Он смотрел на Даню и не мог поверить. Ему казалось, что это сон — продолжение того кошмара, который мучил его последние часы. Что сейчас Даня исчезнет, растворится в воздухе, как мираж в пустыне, и он останется один — с пустыми блистерами, с мамиными слезами, с чувством вины, которое разъедало его изнутри. Он отошёл от окна, нашарил под подушкой телефон. Пальцы дрожали так сильно, что он едва удерживал его. Он включил телефон — экран засветился, ослепив на секунду. Руслан зажмурился, привыкая, потом открыл глаза — и увидел. Чат с Даней горел красным уведомлением. 13 пропущенных звонков. 20 новых сообщений. Руслан не стал их читать. Пролистнул в самый низ, туда, где было последнее сообщение от Дани. Даня: Я у твоего подъезда Спустись Пожалуйста Он не знал, что ответить. Не знал, что сказать. Не знал, как смотреть в глаза человеку, которого он бросил. Которому написал «мы расстаёмся». Который сейчас стоял на морозе и кричал его имя. Телефон завибрировал в его руке — резко, громко, так, что он чуть не выронил его. Экран засветился — входящий вызов. Даня. Руслан поднёс трубку к уху — палец скользнул по экрану, принимая вызов. — Руслан? — голос Дани был хриплым, сбивчивым. — Ты здесь? — Да, — прошептал Руслан, и слово это вышло таким тихим, что он сам не был уверен, прозвучало ли оно вслух. — Спустись вниз, — сказал Даня. Голос его дрожал. Не от холода. От того, что он боялся. Боялся, что Руслан откажется. — Пожалуйста. Мне нужно тебя увидеть. Он замолчал на секунду, и Руслан услышал, как он дышит — тяжело, прерывисто. — Я не уеду, пока ты не спустишься, — продолжил Даня, и голос его стал твёрже, хотя в нём всё ещё чувствовалась дрожь. — Я буду стоять здесь всю ночь, если понадобится. И завтра. И послезавтра. Я не уйду, Руслан. Ты слышишь? Я не уйду отсюда, пока тебя не увижу. Руслан молчал. В горле стоял ком, который не позволял говорить, не позволял дышать, не позволял думать. Он сжимал телефон в руке и боялся, что если разожмёт пальцы, то упадёт. Упадёт сам. В ту самую пропасть, из которой его вытащила мама несколько часов назад. — Пожалуйста, — повторил Даня, и в голосе его прозвучало что-то такое, от чего у Руслана сжалось сердце. Что-то беспомощное и отчаянное. Голос человека, который потерял самое дорогое и пытается вернуть. — Я не хочу тебя потерять. Я не могу тебя потерять… Он сбросил вызов. Не потому, что не хотел говорить. А потому, что не мог. Слова застревали в горле, душили его, не давали вырваться наружу. Взял куртку — ту самую, чёрную, в которой ходил каждый день. Накинул её на пижаму — на старую футболку и спортивные штаны, которые носил дома. Не стал переодеваться. Не было сил. Не было желания. Какая разница, в чём выходить на улицу ночью? Какая разница, что подумает Даня, когда увидит его в пижаме, с опухшим лицом, с красными глазами, с дрожащими руками? Он вышел из комнаты, прошёл по коридору. Мама заснула в гостиной на диване — он слышал её дыхание, ровное и глубокое. Наверное, организм сдался, и она провалилась в сон, несмотря на всё. Он не стал её будить. Не имел права. Тихо, на цыпочках, прошёл к входной двери, надел кроссовки, открыл дверь, вышел на лестничную клетку. Дверь подъезда была тяжёлой — он толкнул её плечом, и холодный воздух ударил в лицо, заставил зажмуриться. Снег. На улице шёл снег. Крупные, пушистые хлопья падали с неба, откуда-то сверху, из бесконечной чёрной пустоты, которая казалась бездонной, медленно кружась в свете фонаря, и таяли, касаясь земли. Было тихо. Тихо так, как бывает только глубокой ночью, когда весь город спит, когда даже собаки не лают, когда только ветер напоминает о себе. Даня стоял в трёх метрах от него. Лицо его было красным от холода, волосы влажными — снег таял на них, превращаясь в капли, которые стекали по щекам, как слёзы. Он дрожал — крупно, сильно. Руслан не успел ничего сказать. Даня шагнул к нему — один шаг, второй, третий. Шаги были быстрыми, почти бегом, он преодолел эти три метра за секунду, за мгновение, за одно сердцебиение. И обнял. Крепко, сильно, так, что Руслан почувствовал, как его собственные рёбра сжимаются от этого объятия. Руки Дани обхватили его за плечи, прижали к груди, сжали так, что стало трудно дышать. Он чувствовал, как Даня дрожит — не просто дрожит, а трясётся всем телом, как будто у него температура под сорок, как будто его бьёт озноб, который невозможно остановить. Он чувствовал, как сердце Дани бьётся — гулко, часто, сбивчиво, как барабанная дробь перед казнью. Даня прижал к себе, как будто боялся, что если отпустит — Руслан исчезнет, растает, как тот снег на асфальте. Руслан стоял, не двигаясь. Руки его висели вдоль тела, как плети. Он не мог обнять в ответ. Не мог пошевелиться. Не мог сделать ничего — только стоять, чувствовать тепло Даниного тела, и смотреть в пустоту поверх его плеча. Пустота была бесконечной — чёрной, бездонной, она тянулась за спиной Дани, за его плечом, за его рыжими волосами. Руслан смотрел в эту пустоту и не видел ничего — только темноту, только снег, только свет фонаря, который дрожал, когда ветер качал провода. Но внутри него что-то медленно оттаивало. То, что замёрзло несколько часов назад, когда он стоял в ванной и выталкивал таблетки из блистеров. То, что покрылось коркой льда, когда он писал то сообщение Дане, когда нажимал «отправить», когда чувствовал, как каждое слово разрывает ему душу на куски. То, что превратилось в камень, когда он лежал на полу в ванной и ждал, когда сердце остановится, когда темнота поглотит его, когда всё закончится. Даня отстранился — но не отпустил. Он взял лицо Руслана в ладони — холодные, дрожащие. — Что ты написал? — спросил Даня. — Что за бред? «Не достоин тебя», «нормальные отношения»? Ты что, с ума сошёл? В его голосе не было злости — только боль. Только непонимание. Только желание понять, почему, зачем, для чего тот, кого он любит, решил, что они должны расстаться. Почему он написал эти слова. Руслан смотрел в его глаза — голубые, встревоженные, полные боли и непонимания. Смотрел и не мог вымолвить ни слова. Всё, что он хотел сказать, застряло где-то в горле, запертое страхом и стыдом. — Я... — начал он и замолчал. Он перевёл дыхание. — Я встретил одну девушку, — сказал он, и это прозвучало как выстрел. — Она рассказала... она сказала, что ты бабник. Что ты меняешь девушек как перчатки. Что у тебя были десятки других, пока вы встречались. Что ты изменял ей. Что ты... Голос его сорвался. Он не мог продолжать. Слова застревали в горле, душили его, не давали дышать. Они были горькими, как та рвота, которую он выплюнул в унитаз несколько часов назад, как желчь, которая подкатывала к горлу, когда он думал о том, что Даня может быть не тем, за кого себя выдаёт. Даня смотрел на него, не отрываясь. Лицо его медленно менялось — от непонимания к осознанию, от осознания к гневу. Но гнев этот был не на Руслана. Он был на ту, кто причинил ему боль. — Арина, — повторил Даня, и имя это прозвучало как проклятие. — Конечно, Арина. Кто же ещё. Он отпустил лицо Руслана — медленно, нехотя, как будто ему стоило огромных усилий разжать пальцы. Сделал шаг назад. Один шаг — небольшой, всего несколько сантиметров, но Руслану показалось, что между ними разверзлась пропасть. Пропасть, которую он сам создал своими сомнениями, своей неуверенностью, своей верой в чужие слова. Даня провёл руками по волосам — резко, сильно, как будто хотел стряхнуть с себя что-то липкое, противное, чужое. Волосы были влажными от снега. Он провёл по ним несколько раз. — Руслан, послушай меня, — сказал он, и голос его был твёрдым, но не злым. — Арина — моя бывшая. Мы встречались три месяца. Три. Он поднял три пальца — указательный, средний, безымянный, — и потряс ими. Как будто хотел, чтобы Руслан запомнил эту цифру. Три месяца. Не год, не два, не пять. Три месяца — срок, за который можно узнать человека, понять, подходите вы друг другу или нет. — И за это время она устроила мне столько сцен ревности, что я чуть не поседел. — Он усмехнулся горько, с надрывом. — Ей казалось, что я сплю с каждой девушкой, которая смотрит в мою сторону. С каждой клиенткой. С каждой кассиршей в магазине. Она проверяла мой телефон, когда я спал. Она звонила моим друзьям и спрашивала, где я. Она... Даня замолчал на секунду, сжал кулаки, потом разжал. — Я не изменял, — сказал он, глядя Руслану прямо в глаза. Взгляд его был прямым, открытым, без тени сомнения. В голубых глазах не было лжи — только правда, только честность, только желание, чтобы ему поверили. — Никогда. Ни с кем. Даже не думал об этом. Он говорил медленно, чеканя каждое слово, как будто ставил печать на документе. Каждое слово было твёрдым, уверенным, не терпящим возражений. — Я расстался с ней, потому что устал от её ревности. Потому что мои чувства прошли. Она не могла этого принять. Она обвинила меня во всём, что только можно было придумать. И продолжила это делать после расставания. Он помолчал, давая Руслану время переварить услышанное. — Я не знаю, что она тебе рассказала, — продолжил он тише. Голос его потерял твёрдость, стал мягче, почти шёпотом. В нём не было гнева — только усталость, только сожаление, только желание, чтобы его поняли. — Но это ложь. Всё, от первого до последнего слова. Руслан слушал и не верил. Не тому, что говорил Даня — а тому, что он мог поверить Арине. Чужой девушке, которую он видел первый раз в жизни, которая говорила из мести, из обиды, из желания сделать больно. Поверил ей, а не Дане. Не тому, кто держал его за руку, кто целовал его в лоб. Не тому, кто стоял сейчас перед ним, замёрзший, дрожащий, с красным лицом и влажными волосами, и доказывал свою любовь, хотя должен был бы развернуться и уйти. — Я поверил ей, — прошептал он. Голос его был тихим, как шорох снега, как вздох, как прощание. Он опустил глаза, уставившись в землю, на снег, который таял, касаясь тёплого асфальта. Ему было стыдно смотреть на Даню. Стыдно за свою слабость, за свою доверчивость, за свою глупость. — Я... я такой дурак. — Ты не дурак, — сказал Даня. Он снова подошёл к нему — не шагнул, а как будто притянулся магнитом, как будто между ними была невидимая нить, которая сокращалась, когда они отдалялись друг от друга. Взял его за руки, сжал их в своих ладонях. — Ты просто... ты слишком много переживаешь. Слишком много думаешь. Ты накручиваешь себя, Руслан. И это тебя убивает. Слово «убивает» повисло в воздухе. — Я редко писал в последнее время, да, — продолжал Даня, и в голосе его появилось сожаление. — Я был холоден. Я это знаю. Но у меня были причины. Он говорил тихо, почти шёпотом, как будто боялся, что кто-то услышит, как будто его слова были тайной, которую он доверял только Руслану. В его голосе была усталость — не та, от которой можно отдохнуть, выспаться, набраться сил, а другая — глубокая, хроническая, которая копилась годами и теперь вылилась наружу. — Мы на СТО расширяемся. Ищем новое помещение, сотрудников, оборудование. Я оформляю кучу бумажек — юридических, налоговых, каких-то ещё. Я не спал нормально уже неделю. Работаю с утра до ночи, потом занимаюсь документами, потом снова работаю. У меня не было времени даже поесть нормально. Он вздохнул, провёл рукой по лицу устало. Ладонь скользнула по лбу, по глазам, по щекам — как будто он хотел стереть с себя эту усталость, но не мог. — Я должен был тебе сказать, — добавил он тише. — Объяснить, что происходит. Но я думал... я думал, что ты поймёшь. Что ты не будешь переживать. Что ты знаешь, что я тебя люблю, и что работа — это просто работа. Он посмотрел на Руслана, и в глазах его была такая боль, что у Руслана сердце сжалось. — Прости меня, — сказал Даня. — Я не хотел, чтобы ты думал, что я тебя бросаю. Или что ты мне не нужен. Он сжал его руки — крепче, сильнее, как будто хотел передать через это прикосновение всё, что не мог выразить словами. — Ты нужен мне, Руслан. Очень. Ты... ты самое лучшее, что случилось со мной за последние годы. И я не хочу тебя терять. Руслан молчал. Слёзы потекли по его щекам. Они были не похожи на те, которые он плакал несколько часов назад в маминых объятиях. Те были горькими, отчаянными, полными стыда и боли. Эти были другими — они текли не от отчаяния, а от облегчения, от того, что Даня здесь, что он не ушёл, что он держит его и не отпускает. Он не пытался их сдерживать. Не мог. Не мог, потому что сил не было. Не мог, потому что смысла не было. Не мог, потому что эти слёзы были единственным, что осталось у него внутри, кроме пустоты, и он не хотел их прятать. Не перед Даней. Не сейчас. Не после всего. — А я... — голос его дрожал, срывался, но он продолжал. — Я сегодня... я... Он не мог закончить. Слова застревали в горле, душили его. Как он мог сказать Дане, что пытался умереть? Как он мог признаться в этом — в своей слабости, в своём страхе, в своём позоре? Он хотел замолчать. Хотел спрятаться, убежать, исчезнуть. Хотел взять свои слова обратно, проглотить их, как те таблетки, которые он проглотил несколько часов назад. Но слова уже вырвались наружу — их нельзя было вернуть, как нельзя вернуть таблетки, которые вышли вместе с рвотой, как нельзя вернуть время, которое остановилось в ванной на холодном кафельном полу. Даня молчал. Он стоял, снова прижимая Руслана к себе, и ждал. Не торопил. Не давил. Просто ждал. — Я... — начал он и замолчал. Губы дрожали, язык не слушался. — Я сегодня... Слова не шли. Они застревали в горле, как те самые таблетки, которые он с таким трудом проглотил несколько часов назад. Горькие, сухие, чужие. — Я пытался себя убить, — выдохнул он. Слова вырвались наружу — тихие, почти неслышные, но такие тяжёлые, что, казалось, воздух вокруг стал плотнее. Они повисли в воздухе между ними — чёрные, страшные, необратимые. Руслан произнёс их и замер. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках. Он боялся поднять глаза. Боялся увидеть реакцию Дани. Боялся, что тот отшатнётся, испугается, уйдёт. Но Даня не отшатнулся. Он замер. На секунду — всего на одну короткую секунду — его руки на спине Руслана напряглись, пальцы впились в ткань куртки. Он перестал дышать — Руслан почувствовал это по тому, как его собственная грудь перестала ощущать движение Даниного тела. А потом Даня выдохнул. Медленно, шумно, как будто выпускал из себя что-то тяжёлое, что держало его в тисках. Что-то, что сжимало его грудь, перекрывало дыхание, не давало жить — Что? — переспросил он. Голос его был чужим — низким, хриплым, каким-то сломанным. — Руслан, что ты сказал? — Я пытался себя убить, — повторил Руслан, и на этот раз слова дались легче. Он поднял голову и посмотрел на Даню. В лицо. В глаза. В голубых глазах Дани отражался свет уличного фонаря и в этом свете Руслан видел своё собственное лицо — бледное, мокрое от слёз и снега, с красными глазами и опухшими веками. — Сегодня. После пар. Когда понял, что... что я никому не нужен. Что я только мешаю. Что маме будет лучше без меня. Что тебе будет лучше без меня. Что... Он не договорил. Даня сжал его в объятиях так сильно, что Руслан не смог сделать вдох. Руки его дрожали — крупно, сильно, как в лихорадке. Он прижимал Руслана к себе, как будто хотел защитить от всего мира, от всех мыслей, от страха, от смерти. Как будто хотел спрятать его в себе, растворить в своём тепле, сделать частью себя, чтобы никто и никогда не смог причинить ему боль. — Не говори так, — прошептал Даня, и голос его был мокрым, как будто он плакал. — Никогда так не говори. — Я выпил таблетки, — продолжал Руслан, и слова лились из него, как вода из прорванной плотины, как кровь из вскрытой вены, как правда, которую невозможно остановить. — Много. Все, которые нашёл в аптечке. Я хотел, чтобы сердце остановилось. Чтобы всё закончилось. Чтобы больше не было больно. Чтобы не думать. Чтобы не чувствовать. Я... — Руслан, — Даня отстранился, взял его лицо в ладони. Пальцы его дрожали, касаясь бледной кожи. Глаза были красными, влажными, в них застыл ужас. — Руслан, посмотри на меня. Руслан посмотрел. — Мама пришла, — прошептал Руслан. — Она вернулась с работы раньше обычного. Нашла меня. В ванной. На полу. Она... она спасла меня. Даня закрыл глаза. На секунду — всего на секунду — его лицо исказилось болью. — Я не знаю, что сказать, — произнёс он медленно. — Я... я в шоке, Руслан. Я не могу... у меня… у меня нет слов… Я… Он не договорил. Прижал Руслана к себе снова — крепко, до хруста в костях, до боли в рёбрах. И Руслан почувствовал, как плечи Дани дрожат. Как его дыхание сбивается. Как по щеке течёт что-то тёплое — не снег, нет, снег был холодным. — Не делай так больше, — прошептал Даня ему в волосы. — Пожалуйста. Никогда. Если тебе будет плохо — позвони. Я приеду в любое время. Я брошу всё. Я буду рядом. Только не... только не это. Руслан не выдержал. Он обнял Даню в ответ — в первый раз за этот вечер. Вцепился в него, прижался лицом к его груди, и слёзы потекли с новой силой. Тихо, без звука, только плечи дрожали, и дыхание сбивалось. Он почувствовал, как внутри него, среди боли и стыда, прорастает что-то тёплое. Что-то, что он думал убил в себе таблетками. — Я люблю тебя, — прошептал он, и слова эти были такими важными, такими нужными, что он не мог их сдерживать. — Я так тебя люблю, Дань. Я не хотел... я не хотел, чтобы ты знал... я думал, что ты... что ты нашёл кого-то... что я тебе надоел... что я... — Тш-ш-ш, — Даня гладил его по спине, по чёрным волосам, по затылку. — Никого я не нашёл. Ты мне не надоел. И никуда я от тебя не денусь. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Ты слышишь, Руслан? Никогда. Они стояли посреди двора, обнявшись, и снег падал на них, таял на волосах, на плечах, на ресницах. Холодно не было. Совсем. Потому что в объятиях Дани было тепло. Тепло, которое согревало лучше любой печки. Тепло, которое было внутри — в сердце, в душе, в каждой клеточке тела. Руслан поднял голову, посмотрел на Даню. На его лицо — красное от холода, с влажными дорожками на щеках. На его глаза — голубые, ясные, полные такой любви, такой нежности, что у Руслана снова перехватило дыхание. Он был красивым. Не той красотой, которую показывают в журналах или по телевизору, — гладкой, отполированной, неестественной. А другой — живой, настоящей, человеческой. — Прости меня, — прошептал он. — За всё. За то, что подумал плохо. За то, что... — Не надо, — Даня приложил палец к его губам, останавливая. — Не надо извиняться. Ты ничего плохого не сделал. Ты просто... ты просто устал. Ты просто накрутил себя. Это бывает. Со всеми бывает. Главное, что сейчас мы вместе. Он поцеловал Руслана — нежно, в лоб, как недавно его целовала мама. И в этом поцелуе было что-то такое, от чего Руслан почувствовал себя защищённым. Впервые за долгое время. Потому, что Даня был рядом. Потому что он не ушёл. Потому что он держал его и не отпускал.