was ich liebe.

Всё, что так жадно хотел получить Генри Лэмбтон — всегда получал: известность, деньги, власть, понимание, знакомство. Без каких-то сопротивлений, без каких-то заморочек и с удивительной скоростью. И так было всегда. С самого детства, до недавних времен. До недавних времен. Генри имел большое значение в обществе мировых лидеров, он был им, почти первым из тех, кто остался. У него было бесконечное количество людей, денег, ресурсов, да даже время было ему почти не подвластным. Он мог когда угодно взять и исчезнуть — поменять себе личность, внешность, имя, фамилию, возраст при большом желании. Да вот только что-то всегда держало его от безответственного ухода из всей этой груды бумажек, документов, которые стоит прочитать перед тем, как подписывать, от власти, от бессонных ночей, от базового максимума. Только недавно он наконец понял, почему. Почему не уходил все эти годы, почему думал каждый раз, что это идея глупая. Безусловно, на рациональном уровне он понимал, почему не уходил: вся эта власть, богатства, расположение, знаменитость…все те люди, окружающее его из-за страха.. От них слишком трудно избавиться, особенно когда ты привык к ним, когда пресытился, когда от твоего прошлого «Я» уже ничего не осталось, не остался тот маленький мальчик с хорошими мечтами, который был приятным молодым человеком, только взрослый Генри. — Совсем недавно. Недавно он понял, что именно. Одно глупое, ужасающее появление человека, что не хотел подчиняться, что не имел рассудок и рациональность закрывать рот перед таким, как Генри, потому что обычно он говорил, что вздумается, делал, что хотел — в рамках закона — снимал что и где хотел.... по крайней мере сначала, как помнит Генри, а помнит он очень хорошо. Генри был настроен к нему с большим скепсисом: журналист, да журналист. Да, он иногда пишет свои статьи про какую-либо нечисть — а кто поверит в этот бред сумасшедшего? Кто осмелится пойти против тайны, которую так старательно скрывал Генри? Поэтому изначально совершенно не обращалось внимание на него. Если вдруг сделает шаг влево — упадет с каната, который зацепил ему Генри. И след его простынет, никто искать его не будет, все и все замнут, как лист бумаги, который перестал быть удобным, разрисованный. Но потом он стал более… знаменит, обрел свои круги, в которых приветствовался… Да и в конце концов, теперь у него появились самые настоящие доказательства в виде камеры… Его раздражающей камеры, которую он почти каждый день носит с собой, будто неразлучные друзья: Тамара и Таня. Глупый-умный журналист, что всегда попадал в просак, а Генри его всё время вытаскивал, хотя изначально он просто наблюдал, наблюдал за тем, как тот, хоть и не на сто процентов филигранно и умело, но выпутывается из каждого неприятного момента почти сухим из воды, ну а потом они встретились после его задания на Северном полюсе, и уже от этого Генри следил за ним... От злости: «Вы вздумались противостоять мне, Егор Линч? Не вздумай умирать от чьих-то рук, помимо меня, я убью вас, уничтожу, разрушу все, что вам дорого», потом от легкого интереса: «Да уж, и как на этот раз вы выберетесь?», потом с восторгом: «Вы оказывается, не настолько безмозглый, как я думал поначалу, Мистер Линч». А в последние пару недель он вообще смотрел его видео с какой-то ностальгией: «Ого-о… Мистер Линч, я уже даже и забыл, каким вы можете быть… молодцом, живым, живым молодцом» В последнее время Генри не приходил к Линчу, а тот не приходил к нему соответственно, в последнее время не приглашал его на их… встречи «чашечка чая с врагом… поговорить по душам», не пытался договориться о дальнейшем сотрудничестве, да даже не маячил где-то на заднем фоне, мельком, но так, чтобы первый почувствовал всем своим телом, почувствовал, как мурашки бегут по его телу только из-за его появления, чтобы боялся. Генри вырабатывал его как Собаку Павлово. Но всё это стало более чем бессмысленным для Генри. Не только потому что в последнее время что-то ужасное творится с Линчем: ужасные приступы, когда он разговаривает с воздухом, недоедание, большое количество агрессии, которая выливается не только на него самого, но и на окружающих его людей в виде Джона, Лили и Лукаса, большой недосып и паранойя, которая… даже для него была несвойственна, но еще и из-за самого Генри. Сначала Генри… совершенно не чувствовал свою вину в этом: глупое совпадение, что именно после его прихода в гости к Генри, у того происходят ментальные и физические срывы, да такие, что Линч сумел заболеть на несколько недель, болезнь была не просто на физическом уровне — горло болит, спину ломит или голова раскалывается. она было скорее на психологическом, а это уже что-то очень серьезное, что-то, что уже не получиться игнорировать, даже не смотря на все желание. Но он так и не вылечился до конца, ни физически, ни психологически. Но Генри тоже не идиот, понимает, умеет сопоставлять некоторые пазлы в полную картинку, даже не смотря на большое количества деталей, и понял — всё это его вина. Вина, в которой он не просто потянул за одну ниточку, как кукловод, и всё пошло по цепной реакции — нет, он сам взял Линча в руки, сам погладил его по голове, а потом выкинул в ужасающий мир, к которому… к сожалению, даже тот не был подготовлен, а затем дал еще и очень действующий наркотик — " лекарство ", чтобы Линч понял, какие намеренья у Генри — после которого… не каждый здравомыслящий человек им и останется. Генри не расстроился, что Линч сломался — Генри расстроился, что сломал Линча, что довел его до такой степени, что ему пришлось приспособиться делать несвойственные ему вещи: уничтожать все здравые мысли о безопасности, а минутки отдыха, о расслаблении и видеть везде только врагов, везде видеть какой-либо подвох, даже в собственной тени. Он чувствует вину художника, который испортил свой лучший холст. Эталон совести и чести. Он был единственная константа его жизни, которая медленно, но очень уверенно прекращала ею быть с каждым днем, с каждой минутой. — Разве не этого вы добивались? — сказал человек, стоявший за спиной Генри и державший зонтик, пока они выходили из дома Линча, после его молчанки. — Босс? Нет, Генри… не хотел этого… по крайней мере именно сейчас. Он хотел тогда, тогда, когда не так сильно был осведомлен об опасности, о грядущемся апокалипсисе, который, по расчетам его ученых, должен был убить всех живых. Когда Линч об этом тоже не знал, когда Линч не боялся никаких шорохов за своей спиной, боялся получить какие-то раны по ходу дела, и откликался на любые задания от своих клиентов, даже самые нелепые, которые… в некоторых случаях заводили его в самое пекло, беду или в плен. Генри хотел раздавить Линча в тот момент, когда он обхитрил его, когда тот выиграл его, когда за его спиной появился SCP-фонд, который имел к нему много вопросов. Даже тогда. Потому что не думал, не думал, что Егор что-то придумает, не думал, что он проиграет, и не думал, что кто-то умнее его самого. Он был слишком уверен в своей победе, был слишком ослеплен уже почти своим выигрышем, ослеплен их предсказуемостью, он думал, что всё просчитал и уже нет никаких неизвестных: характер игроков — Джона и Линча — погода, что была в местности, где они должны были находиться, вирус, что находился в этой местности, ученые, его солдаты, что должны были убить их… они были прочитаны, как открытая книжка, по крайне мере так думал Генри. Тогда. Но когда ему позвонили и сообщили, что Егор Линч жив, да еще и спас своего друга Джона, он был шокирован, мало сказать — из-под его ног ушла земля. Он не привык проигрывать. не привык разочаровываться в самом себе, привык, что он — это что-то очень стойкое, что-то очень грамотное. Всегда думал, что константа, которая гордо стояла, гордо стоит, и будет гордо стоять. Но тогда он понял свою многолетнею ошибку — нет, константа не он сам, а Егор. Линч, готовый в любой момент рваться в бой, и к удивлению всех, победить без одной потерли. Но даже тогда Генри снова ошибся, снова проиграл Линчу. И хоть тогда SCP-фонд ничего ему не сделал в конечном итоге, он был в предвкушении, как раздавит этого журналиста. И раздавил. Но ни счастья, ни веселья, ни уж тем более гордости он не почувствовал. Слишком поздно он совершил свою давнюю мечту. Да так давно, что она уже перестала ею быть, и от ее получения он остался лишь с горечью и… со сломанным человеком. — Мистер Линч? — Генри обратился в последний раз перед тем, как тот собирался уже уходить из кабинета. — Знаете, когда я говорю «прыгайте», все они прыгают, но мы-то с вами знаем, что мне нужно, чтобы кто-то….. кто-то спросил «на сколько высоко?» Линч повернулся к нему, посмотрел своими уставшими глазами, но ничего не ответил, да этот взгляд говорил о многом: «И что?» И даже не смотря на то, что Генри стал почти фанатом Линча, он не научился читать его лучше, нет, он наоборот деградировал с каждым годом в распознавание его чувств, в распознавание его эмоций, в предварительном поведение. Линч ничего не сказал, но стоял на месте, то ли подбирая, что именно ему стоит ответить, то ли просто ожидая законченности от Генри. — Вы сможете быть моим «насколько высоко»? — Генри облокотился на спинку стула и с любопытством начал смотреть на Линча… Он думал, что он как-то поменяется в лице, что скажет что-то из своего любимого: «Нет, твою мать», или просто развернется и будет проклинать его, когда будет уходить из здания… Но ничего не было. Линч стоял и стоял, смотрел на Генри, не отводя взгляда. — Хорошо, — единственное, что сказал Линч через пару минут молчания между ними, молчания с гляделками, в которых Генри проигрывал всё чаще и чаще, а первый все выигрывал и выигрывал, прежде чем развернуться и направиться к двери. — До свидания. — До свидания, мистер Линч. Это было их последняя встреча, последняя встреча. После этого Генри понял — Линч сломан. Генри заметил это уже давно, ведь с самого сначала, когда он приглашал Линча к себе в офис, дабы они просто… «поболтали по душам», Линч отказывался, сопротивлялся, что так нравилось Генри. Он снова видел в его глазах огонь, снова видел ту зажигательную ауру, из-за которой хотел сделать что-то хорошее, что-то по-настоящему стоящее, а если и приходил, то не говорил с ним из-за того, что дулся. В их встречах говорил обычно Генри. Обо всем: погода, какие-то тайны, давал информацию о ВГМ, показывал разные артефакты, но ничто не стоило его внимания. Он старался вообще не смотреть ни на что, кроме своих ботинок или пола, только изредка бросал взгляд на Генри, когда тот начинал говорить ну уж совсем бред по мнению Линча. Но тогда, в самом начале, он делал это в знак протеста, а протест всегда в какой-то момент становится смирением, если ничего не менять: когда все идет по циклу, из которого никак невозможно выбраться, будто временная петля, которая удушает тебя.. и единственный выход — затянуть эту петлю на шею.. если ситуация всё повторяется и повторяется, и Линч уже не отвечает не потому что «я не буду с тобой вообще никак разговаривать и тогда ты меня отпустишь», а потому что «мне нечего добавить… мне нечего сказать тебе, мне никак не подколоть тебя». Он стал без каких-либо споров ехать в офис. Его работники, безусловно, рады этим новостям, конечно, Егор брыкался, царапался кусался и угрожал, они были рады, но не сам Генри, не он. Даже в этом Генри одержал победу, но какой ценой? Ценой нервов? Ценой разрушения внутреннего «Я» Егора до такой степени, что собрать такой маленький пазл по-просту нельзя из-за большого количества кусочков? Из-за полного смирения в его глазах, когда некогда они говорили, они пульсировали, они светились и делали сальто назад каждые несколько минут, каждый раз, когда Генри начинал говорить что-либо. Генри любил наблюдать за быстро меняющимся лицом Егора: страх, гнев, ненависть, презрение, непонимание, боль, ностальгия. Его лицо было по-настоящему незабываемым, умеющим не просто уничтожать оппонента аргументами, но разгромлять взглядом, поднятой бровью правого глаза, уголками губ, когда мог зацепиться за что угодно в словах другого, чтобы победить. Раньше Линч был для Генри «живым огнем», а каждая их встреча была дуэлью. Генри много думал о Линче, особенно в последнее время. Всё, что он связывает с Линчем, это… не вражда, нет, не симпатия, не что-то, что всегда заканчивается хорошо. Генри не может признаться себе в том, что он любит Егора Линча, что не может нормально сформулировать свои чувства, что не может смотреть, как Линч умирает не физически, а ментально, что он не может смотреть на смирение человека, который когда-то был полон энергии, иррациональности, вспыльчивости и эмпатии. Генри не думает, что от Линча ничего не осталось, не думает, что его заменили на подделку, какую-то жалкую копирку, которая не достойна внимания Генри. Он думает, что он адаптировался, и это самое ужасное. Адаптированный человек, что принял свое поражение по всем фронтам, не больше чем кукла без хозяина, ангел без крыльев, писатель без пера, математик без неизвестных, художник без холста и музыкант без музы. Возможно, чтобы с Линчем всё стало снова нормально… Генри придется пропасть из его жизни, ухватив за собой все беды: фиолетовую землю, портал, Болтана, всех-всех тварей, которые могут напугать его… и так убитую психику. Генри не может признаться в любви, потому что его форма любви — это обладание и контроль. Он «любил» Линча так, как любят редкое животное в клетке, забывая, что в неволе такие существа перестают петь и просто умирают внутри, смирившись со своей долгой… очень болезненной и трагичной смертью, в полной тишине, что даже коллекционер не сразу заметит: игрушка — умерла. Линч не ходит на задания, то ли от того, что боится за Джона, который… тоже пережил многое из-за Генри, но он никогда не был таким… интересным и интригующим, как Линч, а потому обошелся легким испугом, то ли просто не хочет загружать свой и так уничтоженный и сгнивший наполовину мозг. Генри старался не следить, отпустить, только изредка поглядывая старые видео, где тот еще живет, а не выживает в своем царстве страхов. Старался не приглашать того больше в офис, старался полностью ограничить свою личность от личности Линча — разделиться Но каждый раз, каждый божий раз обещал себе, что это последний, когда он один раз в месяц приглашал его к себе в кабинет. Понимал: лучшее лечение Егора — отсутствие Генри в его жизни. Но даже со сломанной игрушкой иногда интересно играться, особенно когда в прошлом это была твоя любимая, единственная, которая задавала вопрос: — Нахрен мне прыгать? Генри Лэмбтон сломал такой уникальный экземпляр, уничтожил его в прах, развеял над океаном, в надежде, что тот обретет новую жизнь. Генри должен отказаться от счастья, ведь оно для него, как обычно, несло несчастье. Он привык получать всё, что хочет, без сопротивления. Но его давняя цель — сломать журналиста — оборачивается пирровой победой. Теперь он стоит перед пустотой: обладание убило то, что делало сокровище ценным. — Вы победили, Егор. Я получил то, что хотел, но я чувствую себя абсолютно нищим. Я хотел сломать вашу гордость, хотел увидеть, как в ваших глазах пробежит искра страха, на мгновение, всего одно… этого… этого было бы достаточно, а в итоге разрушил единственный повод, по которому я просыпался по утрам, ждал вашего звонка о помощи. Генри понял, почему же всё-таки не уходил в бытие: из-за Егора. Но в ту же секунду он захотел наоборот исчезнуть. Уж лучше бы Генри наблюдал за ним просто как зритель, как человек, который… хотел разрушить его, но это никогда бы не случилось, чем получить лишь убитого человека, который… готов прыгать без вопросов. Потому что самые ценные вещи в мире нельзя получить — ими можно только восхищаться на расстоянии, на таком расстоянии, при котором не пострадает сокровище, иначе Аксиома будет разрушена, а система координат Генри рухнет без возможности на существования.