Его дом

      Валера тихо заходит в качалку. На него едва ли кто-то обращает внимание. Да и кто? Кому сдалась обычная скорлупа? Паренёк по стеночке ползет до коморки старших, но у входа его перехватывает рука:       — Куда ты, Валер-р?       Зима, кажется, вообще его кличку не признает, чаще называя родным именем. Так проще и понятнее, ведь так было всю их короткую жизнь.       — Авторы зайти просили.       Ложь. Но Туркин знает, что его приходу будут рады. Вахит хмурится, переводя взгляд на дверь:       — Если ты к Вове, то советую зайти потом. Его нет. А Кащей какую-то девушку приволок, — Зималетдинов привередливо щурится, будто его заставили нюхать ацетон из банки.       Сердце пропускает удар: какая девушка? А они с Вовой? Парень лишь понятливо кивает, стараясь не сильно показывать чувства перед другом.       Только Туркин делает шаг, как из-за двери раздается два стона. Один: высокий, писклявый, женский. Другой — знакомый до одури: низкий, утробный, проникающий в самую душу.       Турбо срывается с места и выбегает из знакомого помещения: сил слушать эту похабщину у него не остаётся. Лишь Зима, сиротливо стоит под дверью силясь понять: а что же всё-таки сейчас произошло?

***

      — Никит? — в каморку заглядывает русая макушка. Вова, не дожидаясь разрешения, тут же вваливается внутрь, прикрывая за собой дверь. Кащей сидит в одиночестве, выкуривая, исходя из количества бычков, третью сигарету.       — Чего тебе, Адидас? — старший незаинтересованно мажет взглядом по вошедшему, а затем тушит сигарету об стол. Роскошь, но Вова ненавидит запах курева от автора. Суворов тем временем усаживается на диван, аккурат под теплый бок, и запускает ладонь в вихры волос:       — Ты Валерку не видел?       Кащей искренне задумывается о сегодняшнем дне: с утра была цивилизованная встреча с Хади Такташем, затем культурная посиделка с собутыльниками, потом Наташка...       — Не знаю, Вов, весь день в делах. Не видел, — честно признается старший, а меж бровями залегает глубокая трещина: Валера за целый день ни разу не объявился в качалке?       Суворов озадаченно морщит нос: что-то явно не так. А он усиленно не может понять, что именно.       — А Зима?       — Где-то тут ошивался... А зачем тебе Валера? — Кащей мягкому касанию поддается, смотря смоляными глазами на губы напротив.       — Не знаю. Переживаю за него. Куда бы, поди, не вляпался, — Вова хмурится пуще прежнего, не собираясь и дальше копаться в собственных чертогах разума.       — Посиди, — мужчина с дивана поднимается и хлопает дверью. За стенкой Суворов слышит, как автор просит подойти Зиму, как что-то у него спрашивает, как робко, почти неслышно отвечает ему паренёк.       Петли вновь скрипят, а на пороге возникает озадаченный Кащей:       — Блять, с Наташей нас походу увидел, — мужчина руку в волосы запускает, безрадостно глядя в пол. Суворов с места насиженного поднимается и подходит ближе, проводя ладонями по скулам:       — Никит, все в порядке. Найдем его. Объясням, — Вова лбом к чужому жмется, прикрывая глаза, — Ну или хотя бы попробуем.       Кащей кивает: а что ему остаётся? Он безоговорочно верит Суворову. А ещё ему дико стыдно, что их младшенький узрел самый неудачный момент.

***

      Вова громко стучит в хлипкую дверь, почему-то мужчина уверен, что беглец дома.       — Турбо, открывай! — вновь стук. Туркин слышит, кто конкретно к нему ломится. Думает, сначала не решаясь открыть.       — Валерка... — уже мягче зовёт Адидас и прекращает насиловать дверь. Туркин снимает цепочку: с Вовой хотелось поговорить.       — Привет, — Суворов улыбку от уха до уха тянет, проскальзывая внутрь.       — Привет, малой, — раздается из-за порога. Тело охватывает ступор: Кащея видеть не хотелось совсем. Валера глаза молящие на Вову поднимает, но тот отрицательно качает головой и проходит вглубь квартиры. Туркин смурнеет, но молча пропускает ещё одного гостя, закрывает дверь и идёт за старшими.       — Что-то случилось? — молодой проходит на кухню, тянется к кружкам на верхней полке, но его опережает Адидас. Тот сам забирает чашки и отгоняет младшего за стол, туда, где сидит автор.       — Да ничего глобального, — Никита буквально сваливается на хлипкую табуретку, лишь напряжённые плечи выдают некоторый стресс, но видит это лишь Володя.       Туркин косится в сторону говорящего, а затем продолжает дырявить спину Суворова взглядом: что вообще происходит? Почему они оба у него дома?       — Никита с тобой поговорить хотел.       Ложечка громко бьётся о края керамики, создавая неприятное брынчание. Теперь две пары глаз стараются прожечь Суворова. Одна — удивлённая и озадаченная, вторая — недовольная и презрительная.       Валера быстро теряет интерес к Адидасу и переводит взгляд на указанного. Никита старается или мысленно обматерить давнего друга, или исчезнуть вовсе. Вова чашки на стол опускает: в одной — ложка сахара, в другой — крепкая заварка:       — Говорите, а я курить.       Младшего целуют в лоб, старшему мягко перебирают кудри и улыбаются, а затем дверь за спиной Адидаса закрывается.       Тишина повисает на долгие несколько минут. Суворов точно бы успел покурить к этому моменту, но он ждёт, пока со злополучной кухни не выйдет хоть кто-нибудь. Однако дверь остаётся закрытой.       Кащей с табуретки встаёт, вплотную подходя к Туркину. Тот жмется и крепче обхватывает руками бока чашки. Кружка с чифиром так и остаётся нетронутой. Тяжёлая аура придавливает к скрипящему стулу. В другой ситуации Валера бы ударил, сейчас не может. Он не боится. Он любит.       — Валер. Мне Зима сказал, что ты сегодня очень резво покинул нашу обитель, — с губ срывается неуместная ухмылка, но это лишь искаверканная реакция организма. Ничего более. — Почему?       Взгляд скользит по юношескому профилю. Никита и так знает каждый изгиб, но теперь лицо кажется иным: будто эффект зловещей долины, поразивший внезапным раскатом пошатанное сознание.       — Плохо стало.       Туркин практически не врёт: было мерзко настолько, что хотелось зубами выгрызть вены и отправится в прекрасное далеко, которое играет на каждом выпускном.       — И ты поэтому сбежал? — калёная сталь льется в голосе, сковывая руки и тело младшего. Не выбраться. Остается лишь уповать на милостыню автора. Уповать на то, чего едва осталось горсть.       — Да, — Туркин, наконец поднимает глаза, силясь сопротивляться чужому гнету. Но куда там: Кащей в этом сильно дольше, чем юный Валера.       — Обманываешь, малой, — губы разъезжаются в мерзкой улыбочке. Такую Турбо видел у Никиты лишь тогда, когда тот находился рядом с излюбленной Наташей: — Нехорошо.       Мужчина чуть вперёд наклоняется, а младший, наоборот: со стула вскакивает и стремится сбежать из собственной квартиры. Желательно в другую галактику, чтобы оба автора его не достали.       Валера из кухни вылетает, сразу натыкаясь на Вову. Тот едва ли не в порога кухни стоити загораживает проход:       — И куда мы?       — Вы?! — в глазах искрит праведный гнев: Кащею удалось довести парнишку за одно действие: — Из квартиры вон!       Туркин на метр отскакивает и скрывается уже в спальне. У Суворова осоловело округляются глаза: ну ничего себе нрав. Из кухни вальяжно выплывает Никита, едва не закуривая на ходу.       — Ну и чё это было? — карие глаза встречаются с темными.       — Нас послали нахуй, — константирует факт старший.       Входная дверь хлопает, и Туркин поднимается с дивана, торопясь закрыть за нежданными гостями. Тело вновь падает на жёсткую ткань и сворачивается в позу эмбриона: почему Вове все равно? Неужто ему нравится, когда Кащей зажимает каждую встречную бабу по углам? Ему не обидно?

***

      — Никит?       — М? — названный закуривает, не справляясь с собственными эмоциями.       — Что ты сделал? — Вова знает, как Кащей решает проблемы глобальные. В рамках района, Универсама, более мелких группировок. Как Никита решает проблемы межличностные, Суворов, к сожалению, тоже осведомлен.       — Ничего.       Понятно. С Валерой договориться не получится в ближайшее недели две.       Адидас тяжело вздыхает, крадёт сигарету из чужих рук и затягивается сам: опять ему студить эти дурные головы.       — Пошли домой, — Вова руки на миг касается и тут же отстраняется: всё в родных стенах. Не на потеху толпе.

***

      Очередной сбор. Редкий случай: трезвый Кащей и серьезный Адидас. Что-то пойдет или уже пошло не так.       — Слушаем! — увесисто гаркает Никита, и толпа стихает, внимательно глядя на взъерошенного автора. Туркин тоже переводит взгляд. Он, разумеется, присутствует. Обязан. Со старшими глазами по-очереди встречается, но смотрит ровно. Никак. Не так, как все трое привыкли.       Речь затягивается, идёт о каких-то сильно ахуевших соседях и их жизни не по пацанским понятиям. Затягивается настолько, что у Турбо слипаются глаза: бессонная ночь совсем не благоволила внимательному вникаю в информацию, доносимую старшими. Зима толкал несколько раз, силясь разбудить, но не помогло. Валера к стене приваливается и тут же впадает в неглубокий сон. Будит его тяжелая рука на плече:       — Встаём, Валерка.       «— А когда все успели разойтись?!»       Испуганный взгляд скользит по лицу автора. Кащей, будто фонарь на промозглой улице, нависает сверху. Валера знает, что бывает за такую своеволку.       — Да? — совсем жалостливо произносит младший.       — Пиздуй к Вове. Он с тобой сам поговорит, — Никита вмиг теряет интерес к человеку перед собой и отходит. Роется в какой-то коробке и покидает зал.       Туркин, понурив голову, плетется к каморке. Вова, если зол, намного хуже Кащея. И лучше попасть в таком случае под руку старшему автору.       Валера стучит дважды и заходит, не дожидаясь ответа. Провинился — пришел за наказанием.       — Садись, — Адидас тут же рядом с собой кивает, указывая на пустое место. Младший нехотя исполняет просьбу, стараясь не показывать страх. Руки невольно тянутся к заусенцам, стараясь разодрать раньше, чем это сделает грязный пол.       — А вы с ним похожи.       Зелёные глаза недоверчиво поднимаются на говорящего.       — С Никитой. Вы, когда переживаете, руки или в замок складываете, или ковыряете, — Суворов на переплетение ладоней кивает и тепло улыбается: — Расслабься. Ничего не будет, коль ты у нас под крылом. Но особо не наглей: в фанеру мы всегда прописать способны.       — Я в курсе, — бурчит младший и опускает взгляд. В комнате ненадолго повисает молчание, а затем Туркин подбирается разом и смотрит: расстроенно так, донельзя скорбно: — Вов... — сулящий голос течет по телу, забираясь в соседний организм. Названный ладонь чужую сжимает и с трепетом смотрит: с чего настолько поменялось настроение?       — Что? — Суворов смиренно ждёт, пока младший соберётся с мыслями.       — А тебе не обидно?       Адидас на миг теряется: о чем вообще спрашивает Валера? Мысли переворачиваются в голове, как куски мяса на сковородке пораждают жир, но никак не ответ на вопрос. Турбо, кажется, догадывается, что автор понял его не до конца, и спешит пояснить:       — Ну... Что Никита с этими...       Вова кивает, улыбаясь: так вот оно что. Ревность всегда была проблемой Суворова, но он учился с ней уживаться. Время пришло учить этому и Туркина. Адидас за плечи младшего приобнимает и заставляет уткнуться лбом себе в шею. Ладонь ложится на теменную кость, разделяя прядки волос на виске:       — Было обидно, Валер. Очень.

***

      Адидас заволакивает старшего в квартиру, громко хлопая дверью. Бабулечка через стенку точно не будет рада такому шуму из соседней квартиры. Никита звонко вписывается в несущую конструкцию, но стоит на месте: сцена ревности от Вовы у него впервые.       — Как меня заебала эта твоя Анжела!       Кащей знает, почему так злится Суворов: дамочка на глазах Адидаса решила залезть автору в рот, и нет бы фигурально...       — Вовка, но я ж тебя люблю, — мужчина улыбается виновато, но оскал с лица стирает удар под дых. Жаль: говорил-то он правду.       — Да ты просто издеваешься надо мной! — Адидас наклоняется над потерпевшим, и старший видит, как в чужих глазах скапливается злоба и невысказанная печаль.       — Вов, — Никита руки чужие хватает, зажимая меж телами внизу: — Мы договаривались, нет? Твои ж слова: «Чтобы на нас не залупались – пожалуйста»?       Глаза бегают, мысли путаются, а до Суворова медленно доходит, что он сотворил. Ничего умного уж точно. Начал ревновать, не подумав, как это может сказаться в первую очередь на них самих. Никита видит чужое замешательство, даже, кажется, боль, просачивающуюся наружу сквозь поры души. Старший за предплечья ближе подтягивает, заключая в кольцо рук, и сковывает тело. Адидас пристыженно уводит взгляд: он проебался.       — Прости, родной. Не могу я по-другому, — инородно для себя высказывает Кащей. В их кругах так не принято. Но ради Суворова можно наступить своей гордости, своему статусу на глотку и по-человечески извиниться.       — Пацаны не извиняются, — гундят откуда-то с плеча, на что старший лишь умиротворенно смеётся: научил на свою голову.       — Правда извинился? — Турбо лукаво щурит глаза: никогда бы он не подумал, что автор такие слова вообще знает.       — Правда... Да и я потом тоже, — Вова подбородком укладывается на курчавую макушку. Как только дыхание выравнивается, дверь распахивается, заставляя группировщиков отклеиться друг от друга в рекордно короткие сроки.       Кащей ленно осматривает людей в помещении и устало падает на обшарпанное кресло: старшие возраста совсем ахерели. Автора слушают в лучшем случае в пол уха.       — Никит? — голос подаёт младший. Вова странно осматривает обоих, прикидывая шансы: вероятность, что конструктивный диалог всё-таки случится, однозначно выше, чем несколько дней назад: — Я... Мне Вова все рассказал...       Автор мажет взглядом по двум людям и непонимающе сводит брови к переносице:       — Чё рассказал?       Турбо, замявшись, пристыженно опускает голову, но продолжает говорить:       — Ну как вы с ним когда-то поругались...       — Даже то, как потом извинялся? — шутка слетает непреднамеренно. Никита помнит. Такая ссора была лишь одна. Больше Адидас такого себе не позволял, но этот момент хранится в особом уголке памяти Кащея, ведь он показывает: Вова любит, настолько, что иногда забывается. Голодный жадный оскал красит лицо, а руки сцепливаются в замок на груди. Суворов демонстративно закатывает глаза:       — Кащей! — Володя шипит и смотрит так зло, что кровь должна сворачиваться. Должна сворачиваться у нормального человека. Никита себя нормальным не считал.       — Это нет... — как-то скомкано, со стеснением поясняет Валера и вновь пытается в слова: — Я слышал как вы с...       — Об этом я и сам догадался. Бить будешь? — Никита уже голову отводит, спокойно подставляя щеку.       — Нет!       Вопреки словам, Турбо резко подрывается, подходя к старшему. Карие глаза встречаются с зелёными. Вова тихо поглядывает за развернувшейся картиной из угла старенького дивана.       — А так вскочил, будто да, — Кащей меланхолично оглядывает человека перед собой, лишь на самом дне глаз интерес еле видимый плещется, но это замечает лишь Вова. Вова, который знает Никиту очень давно.       Туркин молча стоит. Долго стоит, глядя в карие зеницы: а что ему делать? Бить он не собирается, а чего он тогда вскочил? Автор, устав лицезреть замешательство Турбо, тянет младшего к себе на колени. Валера негромко ойкает и приземляется аккурат на чужие бедра. Кащей по ноге ласково гладит и лукаво смотрит в глаза напротив.       — Может, домой? — Суворов с дивана поднимается, отряхивая штаны. Никита пристально глядит в сторону Адидаса и собсвтеннически сжимает колено Туркина.       — Никит. Выдохни. Никто не отбирает, — смеётся Володя и подходит ближе. Ладони ложатся на курчавые макушки, мерно поглаживая. Кащей сейчас действительно похож на существо из сказки, чахнущее над златом. Старший кивает, нехотя разжимая руки. Валера поднимается и тут же оказывается в кольце других ладоней. Туркин чувствует себя котом, которого просто тискают по очереди.

***

      Дверь в квартиру тихо скрипит, пропуская людей в свое нутро. Турбо очень соскучился по здешнему запаху. Раньше пахло алкоголем и крепкими сигаретами. С переездом Вовы водка почти выветрилась, да и никотин не так давит на рецепторы. Парень обувь снимает и проходит в общую спальню, падая на разложенный диван. Чудо, что на нём помещались все. Валера звездой растягивается и блаженно вздыхает: он наконец-то дома. Никита вплывает в комнату следом, тут же нависая сверху: он никогда не любил ругаться, особенно с младшим. Туркин был на редкость вспыльчивым пацаненком и настолько же ранимым. Губы мягко касаются виска, стекают по скуле и спускаются вниз по чистой шее.       — Руки помыли?       За порогом Вова рассматривает открывшуюся картину. Зрелище, к слову, предстаёт крайне занятное: открывшаяся поясница Кащея, руки Валеры, сжимающие ткань рубашки на чужой спине, недовольное лицо старшего, повёрнутое к нему. И сам автор, которого конкретно отвлекли:       — Вова, блять!       — А что Вова? Ты потом этими пальцами в...       — Хватит! Мы идем-идем! — раскрасневшийся Туркин выползает из-под чужого тела и подаёт руку старшему, чтобы тот встал следом. Кащей, вопреки всему, разваливается звездой на диване и вставать, кажется, не собирается вовсе.       — Никит? — мужчина брови хмурит: Валера уже выскользнул из комнаты, и из ванной сейчас доносится звук журчания воды.       — Я не встану.       Адидас закатывает глаза: иногда Кащей хуже маленького ребенка.       — Я не дам тебе трогать Валеру грязными руками, — Суворов на край усаживается, начиная гладить по ноге через штаны. Автор закатывает глаза и нехотя поднимается, убирая ладонь со своего тела.       — А тебя можно? — на дне зрачков плещется желание, теплая тихая любовь и что-то, о чем не принято говорить вслух.       — Ты невыносим, — Вова сам ближе подсаживается, не целует — ждёт.       — Ты меня поэтому и любишь, — Никита лыбится самодовольно и переплетает чужие пальцы со своими. Подушечка большого мягко проходится по косточке, слегка постукивая.       Суворов сам прижимается ближе, из-за контакта со старшим откровенно ведет. Кащеевский язык тут же проскальзывает в ротовую полость, а руки находят свое пристанище на шее и пояснице. Вова одну ладонь на сердце укладывает, другую перебрасывает за спину, прижимая ближе к себе. Никита, услышав шорох со стороны, поднимает взгляд, не отрываясь от тонких губ: Туркин мнется за порогом, не решаясь прервать старших. Сколько раз уже спали, а все равно: каждый как первый.       Никита разрывает поцелуй, ловит поплывший взгляд и поднимается с нагретого места. Суворов непонимающе хлопает ресницами, пока старший куда-то уходит:       — Временно оставляю его на тебя, — губы спешно касаются щеки младшего, пока чужие завитки волос щекочут нос. Туркин успевает лишь по руке провести, перед тем, как автор скрывается за дверью ванной комнаты. Вова глаза шальные на вошедшего поднимает и кивает на место около себя. Валера мягко опускается на диван, но не целует, а тянет руки. Адидас непонимающе вскидывает брови, а затем обнимает так, как хочет младший.       — Спасибо, Вов.       Суворов молчит, нежно прикасается губами к вихрастой макушке и стискивает ещё крепче:       — Не за что, Валер. Учитесь разговаривать сами...       — У нас единственный, кто умеет разговаривать – это ты, родной, — Никита опускается за спину Туркина и руками окольцовывает поясницу. Подбородок ложится на плечо младшего, и на Суворова начмнают смотреть уже две пары глаз.       — Не знай я, что вы не родственники, точно бы подумал, что братья, — как-то невпопад ляпает Адидас. Оба улыбаются, очень похоже, и автор подаёт голос:       — Ну так выбирай: старший или младший? — Никита рукой в кудряшки Туркина зарывается, слегка ероша волосы.       Вова осоловело хлопает ресницами и очень конкретно виснет. Кащей, не выдержав такого сложного лица, смеётся и сам целует Валеру. Тот сразу отдается в сильные руки, пока старший старается поглядывать на Суворова. Тот улыбается как-то косо и подсаживается сзади, приникая к шее Турбо. Зубы оставляют отпечаток, тогда как руки тянут с тонких плеч олимпийку. Валера тут же рукой в волосы Адидаса зарывается, прижимая к себе ещё ближе.       — Валер... — шепчет автор, как только отрывается от тонких губ, — скажи, а кого бы выбрал ты? — в раскосых глазах бежит лисья хитринка: Кащей задумал гадость, и он ее осуществит.       Ладонь ослабленно соскальзывает с макушки Адидаса, пока Никита старается сквозь зрачки разглядеть душу. Младший тушуется, уводя взгляд. В душе ведётся бой: кто? Кто ближе, роднее, желаннее?       Туркин в голове два портрета собрать пытается. Один теплый, искренний, готовый подставить плечо и быть рядом. Второй — скрытный, жестокий временами, но самоотданый, согласный на перемены ради того, что ему дорого. Турбо головой туда-сюда вертит, едва не воя, чем очень смешит старших:       — Никит, ну что ты к нему пристал?       — Просто интересно, о чем он думает. А что, родной, ревнуешь?       Адидас закатывает глаза. Валера тепло улыбается: старшие так всегда. Он сам не понял, как попал в эти отношения, но однажды просто стал вхож в дом Кащея, а затем и в душу обоих авторов. Туркин не стал яблоком раздора, наоборот: помог сплотить те моменты, где Вова не мог договориться, а Никита — продавить.       — Может, вы уже пососетесь? — Турбо специально чуть отсаживается, давая место. Руки тем временем тянутся к спортивным штанам, сбрасывая их с худых ног. Кащей лишь взглядом тяжёлым мажет по стройному телу, скрытому майкой, и отвлекается на Вову. Суворов лоб чужой ладонью накрывает и улыбается заговорщески:       — Не я.       Никита кивает: сегодня чуть больше времени нужно Туркину. Вова это знает, Кащей догадывается по взгляду карих глаз. Валера непонимающе хлопает ресницами, когда на него обращают внимание оба старших. Автор, как хищная собака, подкрадывается ближе и валит младшего на диван. Адидас лишь тихо смеётся: он знает, какой эффект это производит.       Турбо тут же руки на плечи широкие забрасывает, притягивая Никиту ближе к себе. Тот склоняется к уху, опаляя кожу горячим дыханием:       — Люблю только вас. Тебя и Вовку. Запомни это, — губы касаются чужих, завлекая в горячий, опаляющий душу поцелуй. Туркин рефлекторно в волосы смоляные вцепляется, страшась отпустить хотя бы на миг. Адидас тем временем стягивает с младшего нижнее белье. Валера этого даже не замечает. Понятно почему: тяжело думать, когда ты попадаешь в лапы Кащея. Вова знает, проверял лично, на своей шкуре. Суворов по лодыжке мелко гладит и отстраняется.       Никита тем временем спускается на шею, разукрашивая ту в разномастные пятна. Где-то бардовые, где-то розовые, кое-где и вовсе призрачные: след слюны, не более. Валера плывет: поразительно, как одни лишь поцелуи способны на него подействовать. Оно и понятно: Туркин молод, что душой, что телом, и заводится с пол оборота. Это оба старших успели оценить на коробке и на разборках между группировками. Вова незаметно со смазкой возвращается, не советской — импортной!        Адидаса всегда удивляло то, как Кащей мог по связям достать все, что угодно. «Все, что угодно» включало совершенно разные вещи: от предметов одежды до бытовых приборов. Но когда на стол опустился флакончик с прозрачной жидкостью, обалдели тогда оба: и Турбо, и Адидас. На распроссы Суворова Никита лишь поулыбался и скрылся с кухни, оставляя обмозговывать новое преобретение Вове. Валера тогда совсем сильно подвис, а инородный предмет даже в руки брать побоялся, пока Кащей на него силой не намазал. Визг стоял, как в дурдоме во время обеда.       Володя в руках прозрачную субстанцию греет, отмечая: нужно, чтобы Никита достал ещё. Это уже практически кончилась. Суворов разводит чужие ноги, а Туркин рефлекторно сжимается:       — Родной мой, чем ты там занят? — Кащей голову поворачивает, встречаясь глазами с потемневшим взглядом. Ему становится сразу все понятно: по затуманенным зеницам, по вздыбленным штанам, по недовольному лицу: — Понял-понял. Не мешаю.       Никита на плечи Туркина надавливливает, заставляя лечь назад, и вновь припадает к губам. Валера за руки чужие хватается, притягивая к себе ближе. Вова палец на фалангу проталкивает в нутро младшего и замирает. Турбо дёргается, брыкается и резво ударяет Кащея:       — Валерка, блять! Спокойнее! — Никита за бедро хватает, сжимая. Суворов даже глаз не поднимает: его больше увлекает то, как собственный палец пропадает в Туркине. Адидас рукой двигает назад-вперед. Тянет слегка вверх, стараясь разработать. Валера спину старшему царапает, чувствует, как мокнет собственная, как липнет ткань майки к телу. Никита отстраняется, со своего тела одежду скидывает, оставаясь лишь в трусах. Холод кусает кожу младшего, когда Кащей к Вове подходит, склоняется над суворовским плечом и смотрит туда, где так уверенно работает пальцами Адидас.       — Пересесть не хочешь? — Володя взгляд на миг отводит, глядя на мужчину около себя.       — Зачем? — Кащей за майку на плече автора тянет, освобождая кожу. Дерма светлая совсем, лишь веснушки и родинки хоть как-то раскрашивают покров.       Адидас осторожно проталкивает ещё одну фалангу, на что Туркин стонет коротко и болезненно, стараясь отстраниться. Никита смотрит на Валеру, спокойно так, будто и не знает, насколько младшему некомфортно.       — Никита, — Вова плечом дёргает, намекая. Кащей коротко кивает и вновь подходит к младшему: — Подними ручки, солнце.       Валера очень заторможенно исполняет просьбу, а через мгновение чувствует, как по телу прокатывается холодок, но тут же исчезает от давление, распирающего внутренние стенки. Автор вновь к шее Туркина припадает, стараясь отвлечь от неприятной части: лижет, прикусывает, заставлят стонать так, что по батареям вибрирует стук.       Вова достает пальцы с мокрым звуком и улыбается: картина захватывает дух. Суворов укус на бедре оставляет, слышит громкий стон сверху и чувствует на себе хитрый взгляд.       — Хочешь? — Адидас вниз кивает, намекая на чужое тело. Кащей отрицательно качает головой и подлезает под ухо младшему:       — Расслабься, — губы касаются виска, тогда как зелёные глаза находят карие. Валера доверчиво смыкает веки. Никита для себя отмечает, что выглядит Турбо почти трогательно.       Суворов мелко проталкивается и плотно сжимает зубы: каждый раз как в первый. Туркин ловит какой-то высокий звук, но тут же давит его в трахее: по батареям уже стучали, дальше могут и милицию вызывать. Кащей руки к нижнему белью тянет, резво срывая с собственного тела: внизу все зудит и плавится уже как минут двадцать. Старший другую ладонь тянет к Валереной. Конечности сплетаются, а короткие ногти скребут кожу на тыльной стороне ладони автора. На очередной толчок младший постанывает и открывает глаза, из которых скатываются слезы.       — Ты и так умеешь, Валерка? — мужчина на руку плюет и по члену собственному проводит. Из горла вырывается сиплый вздох, а глаза самопроизвольно закрываются.       Суворов бока тонкие сжимает, оглядывая кожу перед собой: по дерме разливаются синяки всевозможных цветов. Где-то находятся царапины, где-то цветут кровоподтёки, где-то белеют старые зажившие шрамы. С их родом деятельности — это нормально, но так неохото видеть эти следы жизни именно на Валере. Адидас бережно тазовые косточки обхватывает и резко входит, на что получает звонкий стон.       — Ты из него сейчас всю душу вытрахаешь, — урчащий голос раздается прямо над плечом. Вова и не замечает того момента, когда Кащей вновь появляется за спиной. Укус ложится на открытое плечо, и Адидас не выдерживает: дёргается в последний раз и изливается, громко постанывая имя автора.       Туркин едва ли не верещит, но вовремя прикусывает ребро ладони. Сам кончает, забрызгивая живот, и обесилленно разваливается на диване.       — Молодец, — Никита Суворова по плечу гладит, да в висок быстро целует: — Подвинься.       — Ты уверен? — Вова на младшего кивает. Тот едва воздух находит, стараясь прийти в чувство. Валера — будто оголенный провод, готовый вот-вот коротнуть и изжечь собственное нутро.       Никита глаза щурит: ну уж нет. Яйца уже звинят от желания наконец-то кончить. Вову завлекают в поцелуй, мягкий и трепетный, такой, что перехватывает дух. Суворов тут же отвечает, забрасывая руки на широкие плечи. Кащей тем временем осторожно отодвигает Адидас от тела на постели, освобождая место себе.       — Смотри внимательно, — старший от губ отрывается и входит в разработанное тело. Валера скулит высоко, хнычет от гиперчувствительности, но отстраниться не просит, наоборот: несмело обвивает торс старшего ногами.       Никита сразу быстрый темп задает, мерно вколачиваясь в Туркина, который уже даже не пытается скрывать крики. Хорошо до одури, настолько, что ноги сами разъезжаются. Кащей тут же за бедра подхватывает, оставляя поверх следов Вовы свои. Сувор же мирно поднимается с постели, Да автора на себя тянет, впиваясь в губы. Валера, заставший то, как Вова прогибается под руку на затылке, как льнет второй кожей к Кащею, как вздрагивает, когда ладонь отпускает волосы и прижимает за талию, начинает уплывать. Толчки не сбавляют ритм, и Туркин меркнет во второй раз.       — Ого, — Никита едва дышит, пока Вова утирает губы. Валера постанывает по остаточному принципу. Сил не осталось совсем. Кащей нехотя выходит из теплого тела, додрачивая себе самостоятельно. Младший, найдя в себе силы, приподнимается и на коленях подползает к Никите, который прекращает любую деятельность и ошалевше смотрит на человека перед собой. Тот убирает руку с возбуждения и смотрит пристально в глаза. Тонкие пальцы обхватывают под головкой, дёргают несколько раз и здесь Валера делает то, от чего оба автора теряются окончательно: ладони плавно ложатся на колени, а розовый язык показывается из-за обкусаанных губ.       — Ты уверен? — надо ли говорить, что в пацанских кругах так не принято? В рот берут только вафлерши и опущенные. А тут сам Туркин...       Валера кивает и открывает рот пошире.       Кащей жмурится: это, очевидно, последняя капля для его пошатанного сознания. Мужчина дёргает рукой несколько раз и кончает. Белесые пятна окрапляют лицо, путаются в кудряшках, попадают на язык. Туркин как-то инстинктивно глотает, но тут же жалеет и откашливается. На фоне тихо смеётся Вова.       — Бросал бы ты курить, — Турбо брови сводит на переносице и наконец-то чувствует себя умиротворенно. Он на диване широком руки длинные разбрасывает и выдыхает. Ближайшие лет двести Валера не дееспособен. Сперма начинает подсыхать, что неприятно стягивает кожу.       — Не дождетесь, — подтверждая свои слова, Кащей к спортивкам тянется и выуживает из них сигареты. Никита взгляд вопросительный на Суворова поднимает, но тот отрицательно мотает головой: — Иди, я с Валерой побуду.       Старший пожимает плечами и скрывается на кухне. Вова тоже уходит, оставляя Туркина одного буквально на несколько мгновений, но тут же возвращается. Теплая тряпка касается живота, немного груди и волос, в конце — лица. Адидас поцелуй оставляет на щеке и тут же оказывается прижатым к юношеской груди:       — Вов, почему он всегда уходит? — Валера как-то обиженно дуется и жмется ближе к тёплому телу рядом. Названный тяжело вздыхает:       — Это Никита. Он всегда был таким, — Суворов кое-как простынью младшего укрывает и прижимается чуть ближе, чтобы его шепот был хороше слышен младшему:       — Он тебя любит. И меня любит. Просто показывает спецефически. Ты привыкнешь. Увидишь, что вижу я.       — Это что? — Туркин ногами ведёт, чувствует, как сперма начинает стекать по бедру.       — Взгляд его, например. Даже на меня он так не смотрит, — Вова по боку поглаживает, согревая кожу теплом.       — Неправда, Вов, — за спину Турбо опускается ещё одно тело, обдавая обоих запахом никотина: — Одинаково я на вас смотрю.       Суворов что-то бурчит и прижимается ближе к младшему: — Да, особенно когда у меня за спиной сидел. Прям только на меня смотрел? — в уголках глаз залегает прищур, так похожий на кащеевский.       — Да что ты говоришь, родной, — Никита носом по плечу Туркина проводит, встречаясь нос к носу с Адидасом: — Не наговаривай на меня.       — Даже не думал.       — А тебя, Валерка...       — М? — названный голову слегка поднимает и тут же припадает к автору, вжимаясь спиной в голую грудь.       — Люблю тебя. Вас обоих, — делает акцент на последних двух словах старший и смотрит прямиком в глаза Володе.       Туркин и Суворов улыбаются: они знают, всегда это чувствуют и чувствовали.       — А ты, птичка моя, — голос прокатывается по кудряшкам, стекает по позвоночнику вниз: — больше не дури. Я нашим не объясню, с хуя ли ты мне сцены устраиваешь. Зима в ахере, по-моему, до сих пор, — Никита мягко касается виска губами. Затем, приподнявшись, целует Адидаса.       Валера тепло улыбается: его дом находится в квартире, где раньше пахло алкоголем и крепкими сигаретами, а с переездом Вовы и водка почти выветрилась, да и никотин не так давит на рецепторы. Его дом между рук, что стискивают во сне и не дают мёрзнуть поздними ночами. Его дом там, где есть Никита и Вова.