Après

      Когда ты Ворон, ты живешь в темноте. И неважно, насколько безупречно ты выглядишь со стороны — идеально поставленная саркастичная улыбка, элегантная черная форма, мертвенное спокойствие, — за закрытыми дверьми тебе все равно приходится молчать, прятать страх и терпеть чужую жестокость. Потому что в Эверморе ты ценен только до тех пор, пока полезен. Потому что в Эверморе нет места слабости, боли или собственным желаниям. À la guerre comme à la guerre. И если ты хочешь выжить, ты принимаешь, что больше себе не принадлежишь. Потому что в Эверморе тебя ломают медленно и тщательно, пока послушание не становится инстинктом и от тебя не остается ничего: ни одной целой кости, никаких принципов, ни убеждений, ни живых чувств. Пока ты не перестаешь понимать, где заканчивается роль, которую тебе навязали, и где начинаешься ты настоящий. Пока ты не разбиваешься на мелкие осколки, превращаясь в человека, которого не узнаешь даже сам.       Долгое время моя реальность ограничивалась лишь этим, я не видел другой жизни и почти разучился представлять, что она существует. Был заперт в своей судьбе как в гранитных стенах, стеснен темными коридорами, инкапсулирован в коллективное насилие, пока не очутился там, где есть сейчас. Казавшаяся незыблемой клетка рухнула, оставшись позади, и, примкнув к Троянцам, я столкнулся с чем-то непостижимым. До тех пор мое существование не выходило за пределы Гнезда. Я убеждал себя, что там мое место, что извне не существует ничего достойного моего внимания, а теперь пытался объять всю открывшуюся мне головокружительную бесконечность мира.       Я старался молчать о многом. Я молчал практически обо всем. Было проще держать язык за зубами, делая вид, что прошлое не цепляется за меня своими когтями, иначе все это послужило бы доказательством моего безумия или слабости, которую во мне так старательно пытались уничтожить.       Но есть вещи, которые забыть невозможно, и иногда достаточно одного движения, чтобы меня снова отбросило назад. В такие моменты мне кажется, будто я разбиваюсь на части, будто я снова под водой. Тогда все звуки и ощущения чувствуются неправильными, искаженными. И я оглядываюсь вокруг, пытаясь увидеть тени, тянущие ко мне руки, прислушиваюсь к звукам, силясь расслышать что-нибудь, кроме биения своего загнанного в угол сердца и сдавленных хрипов, вырывающихся из моего горла.       В целом мире нет мне места, нет убежища. Америка никогда не станет моей страной, и даже если я когда-нибудь снова посещу Францию, это не принесет мне облегчения. Вагабонд. Вечный скиталец, обреченный существовать между прошлым и настоящим. Порой, даже оставшись один, я не ощущаю себя в безопасности, не хозяйничаю в собственных мыслях. От Рико невозможно было скрыться в Эверморе, но хуже всего, что он продолжает жить у меня в голове, даже будучи мертвым.       Находясь среди Троянцев, чувствую себя Посторонним. Смотрю на это попурри из чужих лиц, голосов и эмоций, на эту человеческую комедию и пытаюсь принимать в ней участие. Я — продукт Эвермора, делаю то, чему меня научили, но не придаю этому особого значения. Существую где-то между. Я немного снаружи и немного внутри. Еще недостаточно свободен, чтобы не быть Вороном, но уже слишком сломлен, чтобы стать одним из Троянцев. Вроде и дышу полной грудью, точно узник, наконец выпущенный из неволи, с чувством человека, освободившегося от оков. Открывая душу ласковому равнодушию мира, сладко упиваюсь этим чистым воздухом. Но сколько же его придется вдыхать, снова и снова, долго-долго, чтобы насытиться им? Чтобы облегчить свои страдания и почувствовать, как этот легкий ветерок, пройдя сквозь легкие и коснувшись разбереженной сердечной раны, успокоит ее?       Наблюдаю за этим маленьким бомондом, за тем, как они кружатся в вихре своих мирских забот. А я ненавижу весь их образ жизни: вечеринки, громкую музыку, бесполезные разговоры и неугомонный смех, саму их способность жить так легко и фривольно, быть частью каждого мгновения так естественно, пока я сам только учусь не вздрагивать от чужой доброты.       Время неумолимо идет вперед. Все, что когда-то казалось неизменным, начинает терять свои очертания. Лестницы, стены, холод комнат становятся размытыми, начинают ускользать из моей памяти. И по тихим, одиноким вечерам я ловлю себя на том, что, лежа в кровати, упорно пытаюсь вспомнить все детали, удержать в сознании то, что когда-то было единственным миром, который я знал. Восстановить то, что восстановлению уже не подлежит.       Во мне самом тоже уничтожено многое из кажущегося вечным, и многое возникло, породив новые боли и новые радости, которые я тогда еще не мог предвидеть, хотя и прежние мне трудно осознать.       Я вспоминаю тусклый свет, длинные тени на стенах, черные формы, мелькающие мимо. Вспоминаю тяжесть чужих взглядов, руки, сдавливавшие мое горло, отпечатки чьих-то ладоней по всему телу, кровоточащие укусы на собственной коже, извилистые царапины незнакомых ногтей на предплечьях.       Днем мне еще удается зацепиться за реальность. Но когда наступает ночь, окутывая все вокруг темнотой, я покорно жду, позволяя своему разуму летать. Он скоро придет, я знаю. Наши ночные рандеву уже давно стали закономерностью. Эта уверенность отдается внутри странной, почти болезненной теплотой, смешанной с горечью по чему-то безвозвратно утраченному. Не могу удержать себя. Мысли расправляют крылья и несут меня, несут неизбежно в одно и то же место — в прошлое. Мое прошлое всегда носило его лицо, теперь я это понимаю. Наверное, давно стоило признать это хотя бы перед самим собой. Все воспоминания неизменно сводятся к нему одному.       К копне его темных непослушных волос и постоянно выбивающимся из прически прядей, что спадают на глаза, самую малость касаясь кожи. К его улыбке, такой редкой и почти невозможной там, где вместо людей из нас делали оружие. Улыбка у него очень приятная, когда он не забывает пускать ее в ход. К его рукам, испещренным иссиня-фиолетовыми венами. Особенно левой, на которой виднеются бледные, извилистые дорожки — следы от перелома. К вытатуированному ферзю на скуле, что перекрывает собой прежнюю римскую цифру два, придающему лицу Кевина одновременно и суровость, и уязвимость, к темным четким линиям чернил, намертво врезавшимся в кожу. В течение долгих лет он заменял мне весь мир. Не совсем по моей воле, конечно. Просто все сложилось именно так.       Тишину прорезает тихий звук открывающейся двери, и я выныриваю из собственных мыслей. Вернулся. Je t'ai attendu. Je t'ai attendu. Je t'ai attendu. Проносится в голове навязчивой бегущей строкой. Такой непреходящий, невосполнимый, необратимый, непоправимый, неизбежный, заходит в комнату, оглядываясь вокруг. Засел во мне глубоко, намертво врезался, да так, что уже ничем не вырвешь.       Медленно поднимаю голову, взглядом цепляясь за холодную зелень его глаз, и на мгновение будто дышать перестаю. С каждой встречей все в нем меняется до неузнаваемости, все остается таким, как прежде. Tu es toujours aussi beau. Хочется шепнуть, но я сдерживаюсь.       Не могу дать нам той близости, в которой мы нуждаемся, хотя и подпускаю к себе, обнимая за шею. Но ведь я не глупец, прекрасно понимаю, что нам обоим нужно. Кое-что до боли простое. Сесть рядом и поговорить. Сказать, что люблю, что ненавижу, что жду его возвращения и что мечтаю никогда больше не видеть. Может, мне полегчает и этот coup de grâce наконец оборвет затянувшуюся пытку. А может, стоит только начать, и я сразу сдамся? Заплачу, сдамся, стану ребенком, не смогу говорить, сдамся, сойду с ума, сдамся, сдамся и больше никогда не смогу собрать себя воедино?       Но мы не можем повернуть время вспять. Пытаться воскресить прошлое — напрасный труд, все усилия тщетны, я знаю. Оно вне пределов досягаемости. Оно и так продолжает существовать внутри меня, в памяти, в моем теле, в каждом шраме.       Я хорошо знаком со страхом. С болью, с яростью, с разочарованием и с отвращением тоже. Но то чувство, что сейчас ползет по венам, другое. Жгучий прилив, разливающийся по телу, оставляет медленный и мучительный ожог. Тоска. Вот с чем он меня оставил. Вина, унижение, въелись так глубоко, что у меня сводит пальцы и ногти впиваются в ладони. Кажется, будто я физически чувствую во рту их тошнотворный привкус. Я сжимаю кулаки так сильно, будто пытаюсь удержать себя от распада, а когда ослабляю хватку, следы-полумесяцы исчезают, словно их никогда и не было.       Поэтому отвожу взгляд, прячась за привычным молчанием. Он все понимает, он знает, чего не знает — догадается, чего не догадается — ему нашепчут. Кевина ведь не обманешь, не одурачишь, не улестишь, не приспишь, нет. На языке крутятся сотни слов, которые могли бы заполнить тишину между нами, тысячи мыслей, которые я мог бы высказать, миллионы вопросов, которые я хотел бы задать. Но пока, все, что есть, — это его пальцы в моих волосах и скрывающая нас в своих объятиях мгла ночи.       И я притягиваю его ближе, говоря себе, что это исправит все произошедшее. Веду его руками по своему телу, стирая следы болезненных тисков хватки Рико, искореняя память о его грубой силе, словно это так легко. Это не счастье, нет — несчастье, ведь времени быть счастливыми у нас не было. Это не утешение даже, поскольку мы безутешны. Это просто на одну муку меньше, и в том ужасе, которым была моя жизнь, это имеет значение.       Я полагаю, что любви-то никогда и не было, была только гнетущая бесчеловечность Эвермора, наша общая тишина и иллюзия безопасности. Впрочем, возможно, это ничем не хуже любви. Не то чтобы я когда-либо знал, что это такое.       Но никогда не перестану удивляться тому, насколько глубоко Кевин пророс во мне, стал невидимым стержнем, поддерживающим каждое мое движение. Мои чувства неделимы, нерушимы. Их тяжело носить в себе, их не хватит больше ни для кого. Они густые и темные, как телега с углем. И сколько бы я ни пытался избавиться от них, лопата за лопатой, эта тяжесть никуда не исчезает. Только черная пыль ядовитым облаком зависает в воздухе, не давая дышать. А как же распирает изнутри, как распирает.       Рот полон горечи. Эмоции, которыми я переполнен, с самого начала таили в себе яд. Ибо как фигуры на доске ни переставляй, какие комбинации ни пробуй, чем ни жертвуй — ничего не поможет. Эта любовь невозможна, смертельна, обречена.       Ладони кладу ему на грудь, резко толкая к стене, пока спина Кевина не ударяется о нее с глухим стуком и вздох неожиданности не слетает из его уст. Тут же наклоняюсь вперед, ловя его губы своими, жадно и нещадно, будто хочу передать ему весь этот яд, поделиться тем, что медленно разъедает меня изнутри. Не манерничаю, не осторожничаю. Сминаю его губы с исступленной силой, выливая в поцелуй все несказанное и замолчанное: гнев, превратившийся в тяготящую скорбь, горе, сменяющееся временным облегчением, все те одинокие ночи в Университете Южной Каролины, когда сон не приходил, потому что мысли снова и снова возвращались к нему.       Этот поцелуй дикий и яростный, наполненный злобой и одиночеством. Я не целую, я терзаю почти, сталкивая нас зубами. А Дэя моей едкостью, кажется, не пронять. Наоборот, она влечет его еще сильнее. Он узнает ее. Это ведь тот же яд, который гниет и в нем самом, та же вина, гложущая его изнутри. Остервенение от того, как долго мы были в ловушке, ненависть к себе. У него — за то, что ушел как трус, оставив меня и буквально перерезав мне горло. У меня — за то, что не согласился уйти, как только появилась такая возможность. За то, что мы не боролись сильнее, что позволили Рико крутить нами так, как ему было угодно.       Он принимает это, каждую крупицу, сглаживая острые края и обжигающую силу своими губами. Не отвергает пылкость. Отвечает медленно, пока я быстр, глубоко, пока я неистов.       Потому что несмотря на гнев в движении моих губ, дело не в ненависти, не в желании отомстить или заставить почувствовать вину. Это просто боль, вырывающаяся наружу. И он растворяет ее, а я позволяю ему. Замедляюсь. Обхватываю ладонями его лицо, большими пальцами поглаживая острые скулы, и склоняю голову вбок. Носы неуклюже сталкиваются, заставляя меня на секунду замереть, а Кевина улыбнуться, мурлыча что-то невнятное. В отместку захватываю его нижнюю губу меж своих, прикусывая. Продолжаю целовать: коротко, едва-едва касаясь, потом дольше, приоткрытыми губами лаская уголок его рта, дразню языком. Лениво, мокро, донельзя слащаво.       Стоит рукам Кевина скользнуть вниз, обхватывая мои бедра и притягивая меня ближе, как по телу проходится волна жара, а с губ срывается жалобный стон, удивляя нас обоих. С каких пор я вообще издаю такие звуки?       К щекам приливает краска. Где-то внизу живота вспыхивает тепло, распространяясь по венам. Он опускает голову вниз, глядя на меня из полуприкрытых ресниц, и я уже знаю, что будет дальше. Губы касаются линии моей челюсти, неторопливо двигаясь вдоль кости, оставляя за собой мокрые следы. Каждый поцелуй оседает на коже огненным клеймом, жжет, точно нечистую плоть святая вода, заставляя меня судорожно стискивать ткань его футболки. Ладонь Кевина скользит вверх по моей шее, замирая на затылке. А когда его дыхание задерживается возле самого уха, касаясь кожи прямо под ним, я жмурюсь от мелкой дрожи, мгновенно прошивающей все тело. Стук сердца набатом отдается в кончиках пальцев. Мысли путаются, рассыпаются, теряют форму.       Губы Кевина пробираются вниз к шее, и я льну ближе, запрокидывая голову. Бесстыдно отдаюсь ощущениям, гонимый неодолимой жаждой получить больше. Выдыхаю еще одним беспомощным стоном, разоблаченный и откровенный, когда он накрывает губами бьющуюся жилку, сперва мягко втягивая чувствительную кожу, а затем очерчивая горячий след кончиком языка. Задерживается на блеклых полосках старых шрамов, алчно выцеловывая их, то ли пытаясь залечить их, то ли присвоить себе. Мои руки опускаются вниз с шеи Кевина вдоль линии плеч по груди, прослеживая мышцы сквозь ткань.       С его приближением к надлому моих ключиц я судорожно втягиваю воздух сквозь приоткрытые губы. Он замирает, натыкаясь на серебряный крестик Рене, — тот самый, который она подарила мне после того, как я покинул Гнездо. Не думаю, что она тешила себя иллюзиями, будто эта вещица станет для меня символом защиты. Безжалостное пекло Эвермора полностью лишило меня способности уповать на что-то, кроме себя самого. Но сейчас, чувствуя, как безжизненный, холодный металл согревается под чужим дыханием, я перестаю бороться с миром, позволяя прикосновениям Кевина стать моим спасением, в тени крыл его укрываюсь, доколе не пройдут беды.       Он прижимается поцелуем прямо к серебру и перехватывает его зубами, глядя мне в глаза. Я сам подаюсь вперед, сталкивая наши губы в новом поцелуе. В нем больше нет прежнего исступления, нет лихорадочной ярости или отчаяния, копившихся годами. Он непривычно плавный и мягкий. Зажатый между нами серебряный крестик не дает этому прикосновению стать глубоким. Прохладный металл едва ощутимо вдавливается в мою нижнюю губу, и от этой странной близости перехватывает горло. Я отвечаю с той же тягучей нежностью, чувствуя, как наше несинхронное folie à deux синхронизируется.       — Кевин… — выдыхаю, когда он отстраняется, кладя ладони на его задницу и прижимая к себе ближе, будто пытаюсь стереть между нами все границы. Нарочито демонстративно и раздосадованно толкаюсь своими бедрами о его, потирая свой член о член Кевина сквозь слои ткани, на этот раз даже не пытаясь сдержать тихий скулеж. — Прошу…       И он исполнит, я знаю. Кевин не умеет отказывать мне, по крайней мере в чем-то настолько простом. Хорошо. Ага. Именно это мне сейчас и нужно: слепая, детская вера в то, что мир устроен до смешного просто. В то, что раз мы оба настолько изранены, раз это единственное, что способно удержать нас на плаву, значит, все это правильно, значит, это не очередная ошибка… Эта мысль обрывается вместе с шорохом ткани, когда Дэй стягивает с меня футболку, оголяя торс. В следующий миг я уже не стою на ногах, а откидываюсь назад, спиной ловя податливую мягкость кровати под тяжестью его нависшего тела.       Мое тело давно превратилось в карту насилия, сплошь и рядом исчерченную нитями шрамов, но в глазах Кевина нет ни капли жалости. Под его ладонями я больше не чувствую себя тем хрупким и нескладным подростком, которого он когда-то знал. Теперь я выше, и чтобы ткнуться носом в мой висок, ему приходится самую малость задирать голову, совсем как я делал это раньше. Теперь я жесткий и угловатый, поджарый там, где раньше был мягким. Эвермор стер прежнее юношеское изящество, вместо него оставив линии: короткие и длинные, ровные и кривые, глубокие и поверхностные. Ими я иссечен весь. И в каждом из них сокрыта история. Эдакий тромплей, который под руками Кевина вдруг оживает, превращаясь в уродливый рельеф.       Он следует изрезанному маршруту руками. Большие пальцы скользят, очерчивая острую линию ключиц. Огрубевшие ладони опускаются вниз, оглаживая ребра. Его губы повторяют путь рук, ловя каждую мою судорожную дрожь. Я слепо зарываюсь пальцами в его волосы, выгибаясь навстречу благоговейным ласкам, когда он прижимается поцелуем к отметине на моем животе, заставляя меня плавиться от пьянящего забвения.       Дыхание Кевина задерживается в самом низу живота, у края резинки штанов, и это окончательно лишает меня всякого терпения. Отдаваясь сладкому l'appel du vide, я вцепляюсь в его плечи, переворачивая нас на матрасе. Оказываюсь сверху, седлая его, наконец забрав себе хоть крупицу власти. Нетерпеливо тянусь пальцами к краю его футболки, размашистым движением сдергивая ее вверх и отбрасывая в сторону. Подаюсь вперед, в очередной раз находя его губы своими. Пока целуемся, покачиваюсь на нем, плавно, будто волна, и изгибы наших тел словно повторяют друг друга. Этот ритм отзывается в Кевине лихорадочной дрожью. Чувствую, как его ладони находят мои бедра, сжимая, пока он выпускает хриплый стон прямо в мои губы. Сладкого трения через слои одежды мало, я хочу быстрее, больше, ближе…       Поцелуй смазанный, ломанный прерывается только, чтобы я смог избавиться от оставшейся одежды. Путаюсь в ткани от спешки, неуклюже стягивая все мешающее сначала с него, а потом и с себя, оставляя нас разверстыми. С исчезновением всех преград меня затапливает головокружительное чувство принадлежности, ведь за толщей боли и разлуки мы, кажется, никогда не переставали быть единым целым. И теперь, избавившись от всего лишнего, наши тела двигаются в гипнотической гармонии, а губы ловят губы в бесконечных поцелуях, не позволяя сделать и единого вдоха.       Ладони Кевина снова блуждают по моему телу, умышленно медленно оглаживая каждый изгиб. Они скользят сверху вниз по бледной коже: от острых лопаток вдоль линии позвоночника, пересчитывают ребра, ласкают талию и останавливаются на ягодицах. Большие пальцы сжимают их, очерчивая контуры, пробираясь ближе и ближе, опасно близко. И я настолько теряюсь в ощущениях, что даже не замечаю, как одна его рука исчезает, ныряя под подушку, будничным, заученным жестом выуживая смазку. Из этого транса меня вырывает сначала тихий шорох, а потом отчетливый щелчок открывающейся крышки, который заставляет сердце пропустить удар, отзываясь в теле дрожью предвкушения.       Не вижу, как он это делает, но точно знаю, что размазывает прохладный гель по пальцам. Я угадываю это по едва слышным звукам, а что не угадываю, услужливо дорисовывает воображение. Теплая ладонь опускается на мою поясницу, пока неторопливые и влажные пальцы Кевина пробираются ниже к самому входу. Внутри все стягивается в тугой узел, когда прохладный мазок ложится точно меж бедер. Он не торопится. Распределяет смазку, мягко надавливая подушечкой пальца на инстинктивно сжавшиеся мышцы, заставляя их расслабиться.       Кончик пальца медленно, но настойчиво погружается внутрь, преодолевая начальное сопротивление. Я слегка напрягаюсь, рефлекторно сжимаясь, и выпускаю тихий вздох. Он замирает, пока я привыкаю, свободной ладонью ободряюще поглаживая мою спину. А потом в очередной раз накрывает мои губы своими, тягучим поцелуем, который забирает мое внимание. Тело наконец поддается, и в то же мгновение Кевин плавно проталкивает палец до самого основания, вынуждая меня выдохнуть сдавленный стон прямо ему в губы, и начинает двигаться, осторожными короткими толчками вперед и назад. Меняет угол, настойчиво надавливая изнутри, размеренно очерчивая стенки. Не прерывая движений, добавляет второй, и напряжение внутри на мгновение кажется невыносимым.       Каждое движение отдается глухой пульсацией, и я жмусь ниже, намеренно ведя бедрами туда-сюда. С каждым толчком вперед мой возбужденный член трется о живот Кевина, а когда подаюсь назад — сам насаживаюсь на его пальцы, принимая их до упора. Из груди раз за разом срываются тихие стоны, и ко второму пальцу незаметно добавляется третий. Чувство давления вышибает из легких остатки воздуха, превращая очередной стон в задушенный хрип. Ритм на секунду сбивается, и я застываю, лицом утыкаясь ему в шею, вот только Кевин не дает передохнуть. Пальцы продолжают скользить, заставляя меня сжаться, и когда вдруг кончики задевают что-то глубоко внутри, по моему телу проходит электрический разряд. По телу разливается густой жар, а бедра начинают мелко подрагивать от напряжения.       — Ça suffit, arrête, — прошу хрипло, больше не в силах терпеть это.       Пальцы с влажным звуком покидают мое тело, оставляя меня непривычно пустым. Растянутые мышцы тут же автоматически сжимаются обратно. Я поднимаю голову и, упираясь ладонями о грудь Кевина слегка приподнимаюсь. Придерживая мои бедра, он подается навстречу, направляя свой член к моему входу. Тут же чувствую давление, когда головка начинает медленно преодолевать сопротивление. Замираю на полувздохе, сам подаваясь вниз. Сантиметр за сантиметром, насаживаюсь на горячую плоть, пока не опускаюсь до самого конца. Внутренние стенки жжет от чувства наполненности.       Я начинаю двигаться, качаясь из стороны в сторону. Сперва медленно, давая себе время привыкнуть. Теплые ладони ложатся мне на талию, направляя, и только тогда ритм выравнивается, становится размеренным и глубоким. Он подается вверх, подстраиваясь под мои движения. Тела сталкиваются, издавая тихий хлопок. Опуская взгляд, смотрю на Кевина. Голова откинута назад, глаза крепко зажмурены, а на напрягшейся шее отчетливо проступают рельефы вен. Губы судорожно приоткрываются, ловя рваные вдохи, пока сам он из последних сил сдерживается, стараясь не толкаться в меня слишком сильно. Он не хочет никуда спешить. Всегда такой, блять, заботливый.       А мне эта его мягкость, эта осторожность невыносима. Как можно быть таким спокойным, когда внутри меня ад срывается с цепи? Растолкуй мой язык и дай мне определение, постигни меня, осмысли меня, — бешено пульсирует в висках, — скажи мне, кто я, разгадай меня. Вжимаюсь в Кевина сильнее, требуя, чтоб он наконец-то сдался. Вытрахай из меня всю эту дурь, — кричу мысленно, — разорви меня на междометия, на вскрики, на звонкие согласные. Внутри все рушится, плавясь от нетерпения. Разбери до основания и собери заново. Заставь меня забыть. Лавина мыслей удушливым комом застревает в горле, и сквозь искусанные губы пробивается лишь едва слышная мольба:       — Fais-moi oublier.       Это заставляет его открыть глаза. В потемневшем взгляде медленно плавится сдержанность, прежний осторожный ритм сменяется уверенными толчками. Каждый новый ощущается все увереннее и глубже, заполняя меня до предела и наконец вышибая из головы весь этот давящий гул мыслей. Влажное трение внутри становится невыносимо горячим. Громкие, несдерживаемые стоны один за другим срываются с наших губ, когда его член заполняет мою послушно растянутую плоть. Скорость нарастает, превращаясь в безудержный темп, которого я так отчаянно жаждал. Тела сталкиваются с глухим стуком, эхом, разносящимся по комнате.       Спокойствие Кевина исчезает, не оставив после себя и следа, а наши движения превращаются в ломаный данс макабр в погоне за маленькой смертью. Но эту смерть я выбираю сам, алчу ее. Напряжение внутри сгущается, закручиваясь в тугой узел внизу живота. В глазах собираются слезы, и я часто моргаю, пытаясь прогнать эту влагу, мешающую видеть лицо Кевина в полумраке. Одна слеза все-таки скатывается вниз по щеке. Он замечает, конечно. Видит это и осекается. На что я, не в силах сказать ни слова, отчаянно мотаю головой, крепче цепляясь ладонями за его плечи. Прошу, продолжай. Arrête pas. Faut pas. Только не сейчас, — бьется в голове.       Кевин улавливает немой посыл. Его рука скользит вверх, за шею притягивая меня в поцелуй, одновременно возобновляет толчки, глубоко и настойчиво вбиваясь в меня. И тогда натянутая струна внутри лопается с оглушительным шумом. Я кончаю первым. Судорожно содрогаясь всем телом, изливаюсь на наши животы. Еще пару слез бесшумно скатываются вниз, перемешиваясь с испариной на моей коже. Разрядка затапливает сознание белым шумом, выбивая из легких остатки воздуха, и мой задушенный стон тонет во рту Кевина, пока он выскальзывает из меня. Перехватывает свой член рукой и через пару секунд прерывисто выдыхает, пачкая ладонь.       В комнате тихо. Изможденный и опустошенный, я медленно открываю глаза, по кусочкам снова собирая все меня окружающее. Ладонь Кевина мягко опускается на мой затылок, пальцы зарываются в волосы. Он прижимает поцелуй к моему виску, бережно помогая мне соскользнуть вниз, ложась на матрас. Оказавшись на простынях, доверчивый в беззащитности своих ослабевших рук, я подвигаюсь ближе, голову пристраивая на его плече. Одеяло опускается на меня, а ладонь успокаивающе гладит мою спину.       Молчим. Он обычно не говорит, или говорит очень мало, застегнутый на все свои возражения как на пуговицы. А я смотрю на его отвернутый профиль, каждый раз ожидая слов, но Кевин в своей тишине непоколебим. Ловит мой взгляд, опуская веки, и склоняет голову жестом поражения. Но я не упрекаю, сам такой же. Кончиками пальцев блуждаю по его венам, словно по опустевшему побережью, расписываю на его коже вещи, о которых никогда не скажу вслух. Оба знаем, какие страдания причиняет это молчание, но оба упорно боимся сделать первый шаг. Да и что сказать?       Я закрываю глаза, сдаваясь усталости, когда мягкая тьма, благодатная для зрения и ещё более благодатная для души, начинает затягивать меня. Рука, лежащая на груди Кевина, тяжелеет окончательно. Сквозь подступающий сон, на самом пороге сознания, из меня безвольно вырывается ломанный лепет:       — Il fait froid… J'ai froid, je t'en supplie, dis-moi que tu es là, ne pars pas.       А потом я наконец проваливаюсь в блаженное беспамятство.

***

      Просыпаюсь на рассвете от чувства пустоты. Вслепую веду рукой по матрасу рядом, но он уже остыл. Резко открывая глаза, нахожу Кевина стоящим возле окна. На его плечах уже накинута одежда, а сам он выглядит так, будто не спал вовсе. Стоит мне слегка пошевелиться, как он тут же поворачивается и, боязливо огибая мой рабочий стол возвращается к кровати, усаживаясь на край. Он сторонится и стула, на котором висит моя одежда, вообще обходит стороной все мои личные вещи. Каждая эта мелочь в комнате словно безмолвно кричит ему в лицо, что он здесь чужой.       Я приподнимаюсь на локтях и ловлю его руку между своих двух ладоней. Крепко сжимаю холодные пальцы и, глядя в глаза, тихим, еще хриплым ото сна голосом шепчу:       — Нам нужно поговорить.       — Je sais, — говорит Кевин в ответ, поднося мою руку к своему лицу и оставляя на ней поцелуй. Французский легко срывается с его языка, по-прежнему безупречный, не затронутый ни временем, ни расстоянием. И мне претит звучание, не примечательное ничем, кроме заключенной в нем иронии. Потому что каждое, произнесенное им слово когда-то было моим. Каждому из них я научил его сам. — Après.       Après, думаю, après, après, après… Слышу это слово и нахожу его красивым. Неправда, но красивая. И все, что я могу делать, — это смотреть, как он уходит. В который раз. Уходит, оставляя меня у подножия моей горы. Ноша-то есть. Но достаточно ли ее одной, чтобы заполнить сердце человека? Так ли счастлив Сизиф, каким его следует себе представлять?