неоновое небо

Декабрь 2017 год.        Всё пропахло атмосферой неоновых картинок, стареньких поношенных вансов и дешёвым вином, которое продавали в ларьке без просьб показать паспорт. Достаточно лишь выглядеть, как какая-нибудь инстаграмная мадам по которой и не скажешь, что ей нет восемнадцати лет, а потом эту же девчонку застанешь в спортивках и олимпийке, даже не узнав без громоздкого макияжа.        Полина же далека от этого всего. Она словно тепличный ребёнок, которого вырастили в мире нот, рассказов дедушки о лесных сказках вдали от большого города и запаха канифоли в её комнате. Её плейлист – это Шуберт, Чайковский и песни из бродвейских мюзиклов, но чаще всего Морозова слышит лишь свою собственную игру на скрипке, готовясь к выступлениям и поступлению в консерваторию. Нельзя совсем отдаваться своему подростковому интересу.        Она лишь пару раз была на вписках, и то только благодаря подружке. Катя же богатейка, поэтому у неё в доме часто проходят вечеринки разного характера, где подростки напиваются винцом, обкуриваются разным дерьмом. Но вот Смирнова от последнего и сама держалась подальше, что уже говорить о том случае, когда какой-то торч полез к бедной Морозовой, которую унесло после бутылки эссы. Только Ромка отогнать и смог, успев ещё оставить пару синяков на лице нарика.  «Кто это, блять, вообще?»        Хрен знает, удрал — только пятки сверкали. Пятифанов потом быстро метнулся к Полине, спрашивая, что она и как она. А та что? Влюбилась, как дура. Она же отшивала Рому с грёбанного шестого класса, а тут застаёт себя мечтающей о поцелуях с ним прямо во время скучнейшего урока географии. Ну как такая хорошая девочка может связать жизнь с каким-то хулиганом в адидасовских спортивках? Да бог с этим адидасом, а музыку какую он слушает? Наверное, сплошной рэп о деньгах и “тёлках“, который раздражает классический музыкальный слух скрипачки.        Рома воплощение всего, что дедушка считал «потерянным поколением», «упадком нашей святой культуры!». Спортивки адидас, агрессивная музыка с жёстким битом, запах крепких сигарет и громкий смех на переменах — всё про него. Это то, чего Харитон учил с детства избегать потому, что такое портит, сбивает с верного пути, но почему-то Полина позволила себе проникнуться этими чувствами, заставляя дрожать — и ведь даже не от страха — а от чего-то тёплого, острого и приятно пугающего.  — Фу, что за палёнка на тебе? — слышится со стороны Смирновой, которая ну просто не может не обсудить чужой зашквар публично.  — Оригинал это! — отвечает раздражённая Королёва.       И так каждый день. Полина могла бы остаться какой-нибудь белой вороной, стать такой же темой для издёвок, но то, что Катя её лучшая подруга – это нереальное везение. Смирнова добровольно делится своими шмотками разных брендов, которые сама уже носить не хочет, а чего добру пропадать? Не на помойку же выкидывать, чтобы всякие бомжи гоняли в гуччи. Сама же Морозова себе такое до выпуска из школы явно позволить не сможет, а просить у деда на какие-то там вансы и что-то там из Зары… стыдно просаживать его пенсию, лишь бы успеть за модой.       После уроков она спешит на дополнительные по музыке. Скоро ведь праздники, а она главная звёздочка школы на всех выступлениях. В детстве дедушка подарил внучке скрипку, на которой раньше играла её мама. Всё, что осталось из воспоминаний — это лишь фотографии и видео с молодости родителей, выступления с той самой скрипкой и один старенький диск. Раньше же всё записывали на камеру, относили распечатать фотографии или проявить плёнку... Да и в целом, сколько Полина альбомов старых не пересмотрела, поняла только одно: раньше все казались куда счастливее. На том диске было видео, где родители ещё при жизни записывали что-то вроде послания для будущей дочки.        И это до боли в сердце радостное обещание, что они пройдут весь путь бок о бок вместе с любимой Полиночкой.        Та авария забрала у Морозовой всё и оставила маленькую девочку на Харитона. Пока на первом звонке все были со своими мамами и папами, Полина хотела побыстрее уже сбежать домой, потому что держать личико стойко уже не было сил. Хотелось только поплакать и потом выпить вкусного сладкого чаю, который обычно делал дедушка, так ещё и с конфетами. Конечно, это никак не поможет забыть утрату, но хоть немного отвлечёт.        Она по сей день помнит, как к ней подбежал мальчик с цветком, сорванным со школьной клумбы. Смущённо протянул его, и как только Полина приняла презент, то тут же драпу дал. Оставалось только хлопать глазками и гадать, а зачем вообще мальчик подарил этот цветок?        Этим мальчиком был Рома Пятифанов. В прошлом скромник, а в будущем уже задиристый хулиган в спортивках. Ближе к шестому классу он пытался звать Полину гулять, сесть за одну парту и вообще хоть как-то привлечь внимание скрипачки. Парень, наверное, думает, что Полина не знает, сколько намёков было в его сохранёнках? Нет-нет, она определённо не просмотрела их все не потому, что сама была заинтересована в Пятифанове.       Столько времени прошло, а вот если что-то Морозову удивляло, так это то, как Пятифанов дотянул до одиннадцатого класса? Что на него нашло тогда в девятом классе взяться за голову и нормально сдать экзамены? Так ещё и не уйти после девятого, как все раздолбаи.  «Ментом пойду. Не хочу стать, как батя мой»       Она услышала это на той последней вписке, где Ромка спас её от торча. Было в этом парне и что-то хорошее, раз появилось желание стать лучше, разве нет? Не повод ли это пойти против своих принципов не тусоваться с подобными типами? «Чтобы быть ментом ты хоть прекрати драться». — Полина.       Девушка останавливается перед кабинетом музыки и оборачивается на запыхавшегося Рому с шоколадкой в руке. Вот как чувствовала, что сегодня что-то будет, раз так много размышляла об их взаимоотношениях. — Ты… что-то хотел? — неуверенно спрашивает Полина, пялясь куда-то себе на туфли. — Да вот решил тебе занести за списанную алгебру, ты меня спасла, — он улыбается, потирая затылок. — Репетируешь сегодня? — Концерт скоро, а я что-то совсем забросила.       Она решается посмотреть на Пятифанова, и чувствует дрожь по телу. Конечно, с годами он стал намного выше, крупнее, и Полина хотела бы сбросить всё на пубертат, но коленки подкашиваются явно не от этого. Пальцы непроизвольно сжали футляр скрипки, чуть не выронив его. Словно сейчас скрипачка наконец-то заметила, как он изменился. Пропала эта мальчишеская припухлость, появились неплохие такие мышцы, грубый баритон... И, да, Полина очевидно была в восторге с того, что он стал намного выше. А может, это просто влюблённость за неё говорит? Сердце явно сделало какое-то ебейшее сальто после той тусовки, где Рома заступился за неё, и рыча, оттаскивая обдолбанного придурка, пару раз смело ему вдарил. Она соврёт, если скажет, что Пятифанов не приснился ей в тот же день: как его грубые руки способные на такую жестокость, осторожно перебирали тёмные прядки, убирая их с лица, чтобы наклониться чуть ближе. Жар поднимался от груди к щекам и Полина неловко потрясла головой.       Её мир, стройный, как нотный стан, треснул, впустив хаос этой грёбанной очаровательной улыбки.        Господи, хватит.  — Поля, а можно я послушаю, как ты играешь? — в его голосе нет этой привычной хулиганской бравады, а тихий искренний интерес. — Ну, если Фёдоровна не против будет, что я просиживаю стул в кабинете музыки.        В глазах Ромы был не привычный хулиганский огонёк, а что-то трепетное, как первый аккорд любимого этюда. Значит, смеяться не собирается? Действительно интересно послушать Шуберта? Сыграть отдельно для Пятифанова к которому — с недавних пор — девушка неровно дышит, ощущается, как неплохая такая пытка, потому что ей нельзя ударить в грязь лицом. Не хочет разонравиться Роме.       Морозова смущённо кивает и проходит в кабинет музыки, оставляя дверь приоткрытой, приглашая Рому зайти. А преподавательница изначально не была против, чтобы Полина кого-то приводила, так даже лучше выходит репетировать. До этого Катька частенько приходила, но сейчас она занята тем, что помогает матери по работе. С предстоящими каникулами Лиля Павловна хотела побыстрее разобраться со всеми тетрадками, да контрольными для учеников. А кто поможет ускорить работу, если не собственная дочка-отличница?       В кабинете пахло пылью нотных тетрадей и деревом, а за окном слышно смех младшеклассников, которые бегут поскорее с уроков домой, параллельно закидывая друг друга снежками. На стенах портреты известных классиков, плакаты с музыкальными инструментами, а пол чуть поскрипывает от ходьбы. Преподавательница уже сидела за раскрытым роялем и рассматривала ноты, что поставлены на пюпитр. Увидев Полину вместе с местным хулиганом, Фёдоровна вскидывает брови от удивления, но не хочет тратить драгоценное время на лишние разговоры — поэтому женщина молча кивает в сторону стульев. — Подходи, Полина, — мягко обращается она. — Готовилась?  — Да. Дедушка сказал, что уже лучше выходит.       Морозова бросает взгляд на ноты, где на полях карандашом подчеркнуты важные моменты, которые с прошлого раза преподавательница просила доработать. Она выдыхает, прижимая скрипку к щеке, где снова останется красное пятнышко от грифа на бледной коже.        Нина Фёдоровна начинает играть вступление, пока Полина подхватывает медленное начало на скрипке. Звук мягкий, приглушённый, отчего Рома замирает и слушает, как завороженный. Его глаза прикованы только к ней. Пятифанов мало что понимает в классической музыке, особенно в том, как это всё играть, но наблюдает за каждым движением, слушает каждую ноту. Видит, как смычок скользит по струнам – то едва касаясь, то нажимая сильнее. Видит, как её веки опускаются в моменты особенно сложных переходов – будто она закрывает глаза, чтобы лучше слышать. Играет Полина механически, но внутри творится какой-то хаос, бушует буря. Она чувствует его взгляд на себе. Чувствует, как Рома смотрит на её руки, шею и на щёку, прижатую к скрипке. Мелодия скрипки становится тёплой, бархатной, пока смычок плавно скользит, а тело Полины слегка раскачивается в такт. Личико скрипачки напряжено, будто она не может позволить себе допустить даже малейшую оплошность.       Рома чувствует, как у него сжалось горло. Он вспомнил ту ночь на вписке. Тёмную комнату, запах алкоголя и травы, парня, который полез к Полине. Как он, Рома, встал между ними. Как сказал что-то резкое, грубое. Как потом она смотрела на него в темноте — и ведь не со страхом, а с изумлением? Какой-то немой благодарностью? А сейчас она стоит здесь и играет перед ним, позволяя видеть её такой задумчивой, сосредоточенной на любимом деле. Господи, да ему это кажется каким-то сном, а не счастливой случайностью.        Казалось, что Рома может вечность наблюдать за ней, но к концу игры мелодия идёт на спад и затем наступает тишина, оставляя лишь тиканье часов и зимний ветер. Парень медленно встаёт и хлопает, улыбаясь чуть ли не во все тридцать два зуба, пока Полина убирает прядь за горящие уши. Так увлеклась, что и не заметила, как они и доиграли.  — Спасибо, Полина, вышло отлично! — преподавательница чуть заметно улыбается краешком губ. — Сегодня мне даже поправить тебя не в чем. Продолжай тренироваться дома.        Морозова и сама заулыбалась. В последнее время всё валилось из рук, в голове сплошная каша, что вообще говорить о подготовке? Чистая игра и похвала дали надежду на то, что это было просто временное помутнение рассудка. Фёдоровна дала несколько советов, попросив сыграть ещё пару сложных моментов, чтобы точно убедиться в том, что девушка сможет и дальше практиковаться дома до генеральной репетиции перед концертом.        Рома подошёл, пока она укладывала скрипку в футляр. Бархатная обивка чуть стёрлась от долгих лет использования. Полина осторожно проводить пальчиками по выемке, стараясь смотреть куда угодно, но не на Пятифанова. — Дети, не задерживайтесь, а то темно уже на улице, — напоследок говорит преподавательница прежде, чем выйти из кабинета, оставив дверь чуть приоткрытой.  — А что вы играли? — спрашивает Рома, ведя пальцем по крышке рояля.  — Шуберта. ”Ave Maria“, — отвечает скрипачка, внутренне радуясь его интересу. — Сначала думали сыграть по классике что-то из ”Щелкунчика“, но мне захотелось чего-то более светлого… пусть и такого заезженного.  — Красиво, — как-то совсем неловко бубнит Рома, ловя себя на мысли, что звучал глупо с таким простым комплиментом. — Точнее, это было невероятно. Я такое обычно не слушаю, но, Поля, ты же просто талант.        Теперь её щёки были красными явно не от скрипки, что так сильно прижималась к ним во время игры.       Она тихо благодарит и чувствует, как по спине бегут мурашки.        Повисла тишина.       Рома решается наконец спросить:  — Тебя проводить?        Её ответ срывается с губ быстрее, чем она успевает напустить привычную равнодушную задумчивость, что несколько лет строилась стенкой между ними.       Тихое «да» стало началом чего-то большего, чем те переглядки на тусовке после того, как Рома полез защищать Полину. 

***

      На улице уже успел пойти снег, пока они собирались в раздевалке, попутно обсуждая что-то из прошлых выступлений Полины. — Боже, мне до сих пор стыдно, как я в шестом классе почти под конец забыла, что там надо играть… — Ой, Поль, с каждым бывает, я иногда вот на уроках тоже туплю, — старается отшутиться Пятифанов, чтобы немного подбодрить девушку.        Но, конечно, это разные вещи. Скрипка, музыка, весь этот мир для Полины это чуть ли не вся жизнь, мечта и её будущее, поэтому отношение к этой теме трепетное и до ужаса болезненное.       Какое-то время они шли молча, но это не было неловкой паузой. Наоборот, это ощущалось, как комфортное расслабление, где не нужно из вежливости выдумывать, о чём поговорить. Она вспоминает слова Ромы тогда, в классе музыке, и решается спросить: — А что ты любишь слушать? — она останавливается около своего подъезда и поднимает взгляд на Рому.  — А я тебе скину тогда в вк, — Рома улыбается и хочет протянуть руку вперёд, чтобы убрать выбившуюся прядь за ухо. — Только заявку прими, а то сколько лет уже добавить не можешь.       Это не звучало, как обида — скорее, как обычная шутка, но Морозова всё равно стыдливо отводит глаза, пока Рома так и продолжает вовсю “поедать“ её парой карих глаз. Было холодно, темно, но в воздухе чувствуется нарастающее напряжение. От незначительного прикосновения перехватило дыхание, хотелось выше, ниже — да как угодно, только лишь бы Рома не убирал руку.  — Спасибо, что пришёл на мою репетицию, — смущённо говорит Полина, стараясь держать уверенность, когда они с Ромой всё же пересекаются взглядами. — Спасибо, что позволила, — не менее робко отвечает Рома, пряча руки в карманы тёплой куртки, на которой была гордая вышивка «Adidas».        Они стояли, смотря друг на друга словно совершенно по-новому, изучая. Полина то и дело вертит в голове: Поцелуй меня. Пожалуйста, поцелуй меня. Я же знаю, что ты тоже хочешь. Я видела, как ты смотрел на меня.        Но Рома только снова улыбается ей, так и не смея сделать хоть какой-то первый шаг. Ну, он больше не тот смелый пацан из шестого класса, который гонял всех ухажёров Полинки, а уже почти взрослый парень, которому стоит вести себя чуть сдержаннее по отношению к той, кто так дорога сердцу уже который год. Поэтому ему лучше уйти домой, пока он совсем не потерялся в этих васильковых глазах, которые смотрят чуть ли не прямо в душу. — Ладно, не мёрзни. Увидимся завтра в школе, Полина.        Он развернулся и быстрым шагом пошёл прочь, оставляя после себя только запах табака, морозного воздуха и мягкого голоса, что крутится на повторе в мыслях. Полина смотрела ему вслед, сжимая в руках футляр скрипки, пока он не скрылся за углом панельного дома.        В своей комнате она долго лежала в постели, глядя в потолок — вокруг тишина, которую разбавляет только тиканье метронома. Обычно от этих звуков становилось спокойнее, но сейчас Полина чувствовала себя так, будто внутри неё вскрыли высоковольтный провод. Кожа под школьной формой горела. Перед глазами крутились образы: его руки, его плечи, его губы. Особенно руки Пятифанова. Те самые, что размазывали кровь по лицу нарика на вписке, и те же, что так бережно поправляли ей волосы всего пятнадцать минут назад. Она представила, как он целует её, делает этот несчастный шаг, который сотрёт границы и даст объяснение тому, кто же они друг другу. Сначала поцелуи были нежными, будто шутливыми, потом страстнее. Его руки скользят по её бокам, забираются под одежду… Полина зажмурилась и закусила губу, пока живот скрутило тугим узлом. Руки сами собой, словно чужие, потянулись сначала к пуговицам на рубашке, а затем ниже.        Это было похоже на бред. В голове мешались обрывки Шуберта и низкий баритон Ромы. Каждое движение казалось чем-то неправильным, грязным, ведь дедушка же не воспитывал Полину такой, но она не могла остановиться. Она представляла Рому. Его пальцы вместо своих собственных. Губы Пятифанова на её шее. Его голос, шепчущий что-то неразборчивое на ухо.       Дыхание сбилось на хриплый шёпот, пришлось снова закусить губу, когда её накрыло ослепляющей вспышкой, пока пальцы продолжали двигаться, а возле уха казалось слышно всё также голос Ромы.        А потом в комнате стало невыносимо пусто, пришёл стыд. Горячий и всепоглощающий. Полина сжалась в комок, натягивая одеяло до самого подбородка. В груди вместо тепла разливалась жгучая, едкая ярость на саму себя. Горло сдавило, а первые слёзы обожгли щёки. Такие злые, унизительные. Она ведь только, что предала всё: себя, мамину скрипку, наставления дедушки и всю правильность, что помогала не оглядываться на все эти подростковые гадости. Морозова почувствовала себя сломанной куклой, которая посмела захотеть чего-то, кроме нотной грамоты и поступления в консерваторию.        И всё становится только хуже, когда приходит уведомление от Ромы с обещанной музыкой.