История Даниэля Смита

В особняк Коллинс он вернулся затемно. Фонари на воротах уже зажгли — два масляных рожка, чадящих в сыром воздухе, бросающих жёлтые пятна на мокрую брусчатку. Сторож у калитки дремал, привалившись к косяку, и проснулся только когда Даниэль хлопнул его по плечу. Старик вскинулся, выронил ключи, забормотал извинения — «простите, господин Смит, не узнал, старая голова...» — но Даниэль уже прошёл мимо, не слушая. Внутри было тихо. Слишком тихо для дома, где живёт герцог с дочерью и полусотней слуг. Обычно в это время здесь кипела жизнь — слуги сновали с подносами, где-то играла музыка, герцог принимал гостей в малой гостиной. Сегодня — ни звука. Только часы в холле мерно отбивали секунды, да собственные шаги гулко разносились по мраморному полу. Даниэль прошёл по коридору, мимо портретов предков Коллинсов. Все они смотрели с высоты своих золочёных рам с одинаковым выражением — высокомерное любопытство, будто спрашивали: «А ты что здесь забыл, простолюдин?» Он привык к этим взглядам за годы службы, но каждый раз они заставляли его внутренне сжиматься. Не от страха — от той глухой злости, которую он научился прятать глубоко внутри. Он поднялся на второй этаж, к своей комнате. Она была маленькой — бывшая кладовка, переделанная под жильё, когда герцог решил, что учитель фехтования не заслуживает отдельных покоев. Узкая кровать с продавленным матрасом, стол у окна, заляпанный чернильными пятнами, сундук для вещей в углу. На столе — стопка учебных пособий по фехтованию, засохшая чернильница и потрёпанный молитвенник, который он купил на рынке за три медяка. Он не был набожным — не тогда, не сейчас. Но иногда, по ночам, когда кошмары не давали спать, он открывал его и читал первые попавшиеся строки, лишь бы слышать человеческую речь. Даже если эту речь написал кто-то, кто умер сотни лет назад. Даниэль сел на кровать, стащил сапоги. Ноги гудели — за день он прошёл больше, чем обычно. Сначала к Харрисону — через весь город, мимо рынка, где торговцы уже сворачивали свои лотки, мимо собора, где вечерняя служба только начиналась, и звон колоколов плыл над крышами. Потом к Эми — на другой конец столицы, в бедный квартал, где дома лепились друг к другу, а из открытых окон пахло капустным супом и дешёвым табаком. Потом обратно — уже в темноте, когда фонарщики зажигали фонари, и его тень прыгала по стенам, то вытягиваясь, то сжимаясь. Он лёг, не раздеваясь. Закрыл глаза. Но сон не шёл. Перед глазами стояло лицо Джимми — когда тот закрыл лицо руками. Не надменный герцог, не жестокий командир. Просто человек, который не знает, кто он. Который потерял себя где-то между войной и тюрьмой, между тем, что было, и тем, чего никогда не вернуть. «Тебе не жаль его», — сказал себе Даниэль. — «Не должно быть жаль». Но в груди ныло. Тупой, тянущей болью, похожей на ту, что осталась после Дороти. Он перевернулся на бок, подтянул колени к животу. Так он спал на войне — сжавшись в комок, чтобы занимать меньше места в окопе. Привычка, от которой не избавиться. Иногда ему казалось, что он всё ещё там — в сырой земле, под пулями, с криками умирающих в ушах. А этот особняк, эти тренировки, эти ученики — просто сон, который однажды закончится, и он снова откроет глаза в грязи. — Мастер Смит? Голос тихий, из-за двери. Даниэль не ответил. Может, показалось. В старом доме всегда полно звуков — скрип половиц, шорох мышей, стоны ветра в трубах. — Мастер Смит, вы там? — снова голос. Настойчивее. Принадлежал он, кажется, младшему лакею, мальчишке лет пятнадцати, которого герцог взял в дом за его расторопность и умение молчать. — Чего тебе? — спросил Даниэль, не открывая глаз. — Госпожа Маргарет просила передать. Завтра тренировка в шесть утра. Она хочет поработать с луком. — Передай — приду. — Она сказала, что сама придёт за вами. Чтобы вы не опоздали. Даниэль открыл глаза. — Что? — Она сказала, что сама придёт за вами, — повторил слуга. В голосе послышалось сомнение — будто он сам не верил в то, что говорил. — В шесть утра. — Хорошо. Ступай. Шаги удалились. Лёгкие, быстрые — мальчишка побежал докладывать. Даниэль сел на кровати. Провёл рукой по лицу. Пальцы наткнулись на щетину — надо бы побриться, но сил не было. Маргарет никогда не приходила за ним сама. Раньше она даже не помнила, как его зовут — называла «эй, учитель» или «этот урод». А теперь — «мастер Смит». И придёт сама. «Кто же ты теперь?» — подумал он. — «Кто занял её место?» Он не знал ответа. Но чуял — нутром, тем самым чутьём, которое спасло ему жизнь на войне, — что это важно. Что этот ответ изменит всё. --- Утром было холодно. Даниэль вышел во двор в пять тридцать — привычка, выработанная годами службы. В армии его научили вставать затемно: сначала на учениях, потом на войне, где лишняя минута сна могла стоить жизни. Лук он взял с собой — свой, старый, потёртый, с рукоятью, которую он сам перемотал сыромятной кожей, когда та начала трескаться. Маргарет предпочитала свой — лёгкий, эльфийской работы, с серебряной насечкой и тетивой из жил горного барана. Подарок императора. Стоил такой лук больше, чем Даниэль получал за год службы. Небо на востоке только начинало светлеть. Звёзды ещё не погасли — рассыпанные по чёрному бархату, холодные и равнодушные. Двор устилала роса, трава блестела под ногами, оставляя на сапогах тёмные влажные пятна. Где-то за стеной закричал петух, ему ответил другой, третий — и вот уже вся округа наполнилась их победными криками, будто они вызывали солнце на бой. Даниэль встал у стены, положил лук рядом. Ждал. В шесть ровно — ни секундой позже — дверь особняка открылась, и вышла Маргарет. На ней была тёмно-синяя туника, перетянутая ремнём, и высокие сапоги. Никаких украшений — только тот самый кулон с лавандовым цветком, который он заметил ещё вчера, но не придал значения. Волосы — уже не мальчишеская стрижка, а короткие, но аккуратные, уложенные за уши. В руках — её лук. Колчан за спиной, стрелы торчат оперением вверх, белым и чёрным — перемешаны, как жизнь и смерть. — Мастер Смит, — сказала она, подходя. — Вы рано. — Привычка. — Хорошая привычка. — Она остановилась в трёх шагах, смерила его взглядом — оценивающим, спокойным, без той надменности, которая была у прежней Маргарет. — Сегодня будем стрелять. Вы будете мишенью. — Как обычно. — Нет. Я буду стрелять с движения. Даниэль прищурился. — С движения? — Я буду бежать. — А если попадёшь в кого-то? — спросил он. — Не попаду. — Она улыбнулась. Улыбка была мягкой, почти нежной — совсем не такой, какой он привык видеть на лице Маргарет Коллинс. — Я хороший стрелок. — Хорошие стрелки тоже промахиваются. Она развернулась и пошла к лестнице на стену. Лёгкая, быстрая, будто шла не по камням, а по облакам. Даниэль — за ней, тяжело ступая, чувствуя каждую косточку в теле после вчерашнего перехода через весь город. Стена была широкой, сложенной из тёмного камня, с зубцами по краям. Отсюда открывался вид на город — крыши, трубы, шпили церквей. Внизу, у подножия стены, начинался пустырь, где Маргарет тренировалась бегать. Сейчас пустырь был пуст — только ветер гонял по нему сухие листья, оставшиеся с осени. Даниэль встал у зубца. Маргарет спустилась вниз, отошла на десяток шагов, потом на двадцать, потом на тридцать. С такого расстояния попасть в человека из лука — дело опыта. А если бежать — ещё и везения. Или божественного провидения. — Готовы? — крикнула она снизу. — Давай. Она рванула с места. Бежала быстро — быстрее, чем он ожидал. Короткие волосы развевались, ноги мелькали, сапоги стучали по земле. На полпути она выхватила стрелу из колчана, наложила на тетиву — движение было плавным, отточенным, будто она делала это тысячу раз. В какой-то момент Даниэлю показалось, что он видит не Маргарет, а призрак Дороти — той, которая когда-то так же легко управлялась с луком на охоте. Даниэль напрягся. Руки сами собой поднялись для защиты — бесполезно, стрела быстрее. Но тело помнило: на войне инстинкты спасают жизнь. Даже когда ты не на войне. Она выстрелила на бегу, не сбавляя скорости. Стрела просвистела мимо — в двух ладонях от его уха. Вонзилась в деревянный столб за спиной с глухим стуком, оперение задрожало. — Мимо! — крикнул он. — Я знаю! — ответила она, не останавливаясь. Она развернулась, побежала обратно. Вторая стрела — влёт, с полуоборота. Эту она даже не целилась — просто пустила, полагаясь на чутьё. Стрела ушла влево, в каменную кладку, высекла искру и отскочила, упав в траву. Третья — уже с другой руки. Маргарет переложила лук, перехватила стрелу. Даниэль не знал, что она умеет стрелять с обеих рук. Никто его этому не учил. Она научилась сама. Эта пришлась в зубец, в двух дюймах от его плеча. Камень раскрошился, мелкая пыль посыпалась вниз. Она остановилась. Отдышалась. Грудь тяжело вздымалась, но лицо оставалось спокойным. — Худший результат, — сказала она, глядя снизу вверх. В голосе не было разочарования — скорее, лёгкая насмешка над собой. — Но я найду вас до заката. — Не сомневаюсь. Она улыбнулась. И в этой улыбке — на секунду, на одно короткое мгновение — он увидел Дороти. Ту самую, которая перевязывала ему руку в лагере. Которая говорила «царапины тоже болят». Которая смотрела на него без страха и без презрения — просто как на человека, которому нужна помощь. Даниэль отвернулся. Сжал зубы. «Не может быть. Её нет. Она умерла. Я хоронил её. Я закрывал ей глаза». — Мастер Смит, — сказала Маргарет. — Вы в порядке? — Да. Всё хорошо. — Вы побледнели. — Солнце ещё не взошло. Все бледные. Она не поверила. Но не стала спрашивать. Только посмотрела на него долгим, изучающим взглядом — таким, каким смотрят на человека, которого хотят понять, но боятся спугнуть. — Завтра в это же время, — сказала она. — Я приду за вами. — Хорошо. Она ушла. Лук за спиной, колчан пустой — стрелы остались на стене. Даниэль насчитал три — одну в столбе, одну в траве, одну в зубце. Он собрал их, сунул в колчан. Потом вытащил ту, что попала в столб — глубоко, на полпальца. Дерево треснуло вокруг наконечника. Хорошая сила для девушки. Очень хорошая. «Кто же ты?» — снова подумал он. — «Кто научил тебя так стрелять? Не я. Не герцог. Не учителя в академии». Ответа не было. --- В полдень он пошёл в столовую. Обед в особняке Коллинс был церемонией — даже если за столом сидели только герцог, его дочь и несколько приближённых. Длинный стол из тёмного дуба, натертый до блеска, тяжёлые стулья с высокими спинками, серебряные приборы, разложенные в строгом порядке. Слуги двигались бесшумно, меняли тарелки, подливали вино, не поднимая глаз. Тишина стояла такая, что было слышно, как скребутся мыши под половицами. Даниэль сидел в конце стола — там, где место для прислуги. Напротив него — управляющий, старый лис с вечно недовольным лицом и бакенбардами, которые он красил хной. Слева — повариха, женщина с красными от жара щеками и руками, изрезанными ножами. Справа — конюх, который пах лошадьми даже за столом, и этот запах смешивался с ароматом жареного мяса, создавая странную, тошнотворную смесь. Герцог Коллинс сидел во главе. Рядом с ним — Маргарет. Между ними — пустой стул. Третий прибор — на случай нежданного гостя. — Сегодня у нас гость, — объявил герцог, не поднимая глаз от тарелки. Он резал мясо — аккуратно, с хирургической точностью. — Его высочество принц Адрик. Даниэль замер. Вилка повисла в воздухе. Кто-то из слуг поперхнулся, но быстро взял себя в руки. Принц Адрик. Внебрачный сын короля. Тот самый, который собирал сторонников для борьбы с императором. Тот, который стоял в подвале рядом с Маргарет. Тот, который смотрел на него с подозрением и называл стариком. — Он будет обедать с нами, — продолжал герцог. — Прошу вести себя достойно. В дверях появился Адрик. Даниэль видел его в подвале — тогда он был в простой одежде, без знаков отличия, и походил на обычного городского парня, каких много на улицах столицы. Сейчас на нём был тёмно-синий камзол с золотым шитьём — работа дорогого портного, тонкая шерсть, пуговицы из горного хрусталя. Высокие сапоги из мягкой кожи, начищенные до зеркального блеска. На поясе — кинжал в ножнах, украшенных рубинами. Дорого. Властно. По-королевски. Он прошёл к столу, сел на пустой стул рядом с Маргарет. Движения его были плавными, уверенными — он привык быть в центре внимания, привык, что на него смотрят. — Благодарю за приглашение, герцог. — Честь для нас, ваше высочество. Слуги забегали чаще. Принцу подали вино первым — красное, густое, из императорских погребов. Маргарет — вторым, то же вино, но в меньшем количестве. Герцог поднял бокал. — За здоровье его высочества. — За здоровье дома Коллинс, — ответил Адрик. Выпили. Вино было терпким, с горьковатым послевкусием — Даниэль не пил, но чувствовал запах. Он смотрел на принца. Тот был молод — семнадцать, как он и сказал в подвале. Но взгляд — взрослый. Тяжёлый. Так смотрят люди, которые рано поняли, что мир несправедлив, и решили это исправить. Любой ценой. — Мастер Смит, — вдруг обратился к нему Адрик. — Маргарет много о вас рассказывала. Даниэль поднял голову. — Надеюсь, только хорошее, ваше высочество. — Разное. — Адрик усмехнулся. Усмешка была кривой — не то насмешливой, не то задумчивой. — Говорит, вы лучший учитель фехтования в столице. — Она преувеличивает. — Не скромничайте. Я видел, как вы работаете с мечом. — Адрик отпил вина. — Вы не просто учитель. Вы солдат. Это видно. — Я был солдатом. Теперь — учитель. — Бывших солдат не бывает. Даниэль промолчал. Герцог кашлянул — деликатно, прикрыв рот салфеткой. — Мастер Смит скромен. Это его качество. — Или недостаток, — добавила Маргарет. Все засмеялись — натянуто, вежливо, по-аристократически. Даниэль не смеялся. Обед тянулся долго. Три блюда — суп из тыквы, запечённая свинина с яблоками, фруктовый десерт. Два тоста — за императора и за принца. Бесконечные разговоры о погоде, урожае, ценах на шерсть и о том, что восточные провинции снова недовольны налогами. Адрик вставлял реплики редко — больше слушал, кивал, улыбался. Но глаза его оставались холодными. Они скользили по лицам, по стенам, по люстре, собирали информацию, запоминали, анализировали. У него была привычка — как у шпиона. Когда подали десерт, он наклонился к Маргарет и что-то прошептал. Та кивнула. — Мастер Смит, — сказала она. — После обеда зайдите в мою комнату. У меня есть к вам дело. — Слушаюсь, госпожа. Герцог посмотрел на него поверх бокала. Взгляд был недовольным — он не любил, когда его дочь о чём-то договаривалась с прислугой без его ведома. Но при принце он не мог сделать замечание. Даниэль встал из-за стола, поклонился и вышел. --- Комната Маргарет находилась на третьем этаже, в западном крыле. Когда-то здесь была детская — стены помнили голоса маленьких Коллинсов, их смех и слёзы, их шалости и наказания. Теперь — личные покои взрослой девушки. Тяжёлые шторы, кровать с балдахином, письменный стол с перламутровой инкрустацией. На стенах — портреты предков, в углу — распятие, на подоконнике — горшок с засохшей лавандой. Даниэль постучал. — Войдите. Маргарет сидела у окна. Перед ней — столик с чаем, фарфоровый сервиз с голубой каёмочкой, тарелка с печеньем. Напротив — пустое кресло. Адрик стоял у камина, опершись на каминную полку, и вертел в пальцах золотую монету — монета перекатывалась из стороны в сторону, блестела в свете огня. — Садитесь, мастер Смит, — сказала Маргарет. — Нам нужно поговорить. Он сел. Неудобно, на краешек кресла, спиной к окну — так, чтобы видеть обоих. — Я слушаю. — Вы знаете, кто я, — сказала Маргарет. — На самом деле. Даниэль замер. — Не понимаю, о чем вы. — Понимаете. — Она отпила чай. Маленький глоток, почти незаметный. — Я не Маргарет Коллинс. Маргарет Коллинс была капризной, высокомерной девчонкой, которая смотрела на вас с отвращением и называла уродом. А я — нет. — Люди меняются. — Не так. Не за один день. Даниэль молчал. Адрик повернулся к нему. Монета замерла в его пальцах. — Мастер Смит, вы служили на войне. Вы знали Дороти Фостер. — Знал. — Она умерла? — Да. — Вы видели её тело? — Видел. — Вы уверены, что она мертва? Даниэль поднял голову. Посмотрел на Адрика, потом на Маргарет. — Что вы хотите сказать? Маргарет поставила чашку. Медленно, осторожно — будто боялась разбить. Сняла с шеи тонкую цепочку — на ней висел маленький кулон в форме лавандового цветка. Серебро потускнело, лепестки стёрлись от времени, но форма всё ещё угадывалась. — Узнаёте? Даниэль узнал. Он подарил этот кулон Дороти за месяц до её смерти. Купил у бродячего торговца за пять медяков — дёшево, почти даром, потому что торговец сказал, что цветок бракованный, один лепесток треснул. Но Дороти обрадовалась. Она надела его сразу, не снимала ни днём, ни ночью. Говорила, что лаванда — её любимый цветок, а её имя — Дороти Фостер, лаванда. — Откуда он у вас? — спросил он. Голос сел. Стал чужим, будто принадлежал не ему. — Она мне его дала. — Маргарет посмотрела ему в глаза. Ультрамариновые глаза, чужие, но внутри них — что-то родное. — Когда я была ею. В комнате повисла тишина. Даже огонь в камине, казалось, замер. Тени перестали плясать на стенах. Монета выпала из пальцев Адрика, покатилась по паркету, звякнула о ножку кресла. — Этого не может быть, — сказал Даниэль. — Может. — Маргарет не отвела взгляда. — Я умерла в лесу. Меня ударили камнем. Я очнулась в белом пространстве, где не было ничего — только облака и тишина. Там была книга. Я прочитала её. А потом открыла глаза в теле Маргарет Коллинс. — Ты... — он запнулся. Слова застревали в горле, как комья грязи. — Ты Дороти? — Да. — Она улыбнулась. Грустно. Той самой улыбкой, от которой у него когда-то щипало в груди. — Здравствуй, Даниэль. Я скучала. Он не мог говорить. Смотрел на неё — на её лицо, чужие глаза, чужие волосы, чужое тело. Но внутри — она. Дороти. Та самая, которая перевязывала ему раны. Которая спорила с ним о боге. Которая улыбалась, когда он говорил глупости. — Как? — выдавил он. — Не знаю. — Она пожала плечами. — Магия. Судьба. Боги. Мне всё равно. Я здесь. Я жива. — Но ты умерла. Я хоронил тебя. — Знаю. — Она опустила глаза. — Спасибо тебе. За то, что похоронил с честью. За то, что не бросил. Даниэль закрыл лицо руками. Плечи задрожали. Он не плакал — нет, он разучился плакать. Но что-то сжалось внутри, сломалось, рассыпалось на мелкие осколки. — Боже... — Его нет, — тихо сказала Дороти. — Или есть. Я не знаю. Я ничего не знаю, Даниэль. Кроме одного — я здесь. Я вернулась. Адрик откашлялся. — Мастер Смит, мы рассказали вам это не просто так. Нам нужна ваша помощь. Даниэль убрал руки от лица. Глаза были сухими — только красные пятна на щеках выдавали, что с ним что-то происходит. — С чем? — С Джимми Харрисоном. — Адрик подошёл ближе. Сесть он не сел — остался стоять, возвышаясь над Даниэлем. — Он должен вспомнить. Всё. И тогда он станет на нашу сторону. — Или против нас, — добавила Дороти. — Но мы должны попробовать. Даниэль покачал головой. — Император запретил. — Император — тиран, — сказал Адрик. Голос его стал жёстче, в нём прорезались металлические нотки. — Он узурпировал трон, который принадлежит мне. Я — законный наследник. — Внебрачный, — возразил Даниэль. — Это не имеет значения. Кровь есть кровь. Даниэль посмотрел на него долгим взглядом. — Вы хотите войны. — Я хочу справедливости. — Война не приносит справедливости. — Даниэль встал. Кресло скрипнуло, отодвинулось назад. — Я был на войне. Я знаю, что там остаётся — пустота, грязь, трупы. И никакой справедливости. — Тогда помогите нам избежать войны, — сказала Дороти. Она тоже встала. Подошла к нему близко — так близко, что он чувствовал её запах. Лаванда. Та самая лаванда, которую она любила при жизни. — Если Харрисон вспомнит, он сможет повлиять на императора. У него есть власть. А если император поймёт, что его окружение против него, он может уступить. — Или может убить вас всех. — Это риск. — Адрик усмехнулся. — Но разве не ради риска мы живём? Даниэль молчал. Он смотрел на Дороти. На её чужие глаза, в которых светилась родная душа. — Я подумаю, — сказал он наконец. — Мне нужно время. — Времени мало, — ответил Адрик. — Император уже знает, что Харрисон вышел на свободу. Он может попытаться убрать его. — Или вас, — добавила Дороти. Даниэль встал. — Я подумаю, — повторил он. — А сейчас — извините. Мне нужно идти. Он вышел, не попрощавшись. --- В коридоре он прислонился к стене. Сердце колотилось. В ушах шумело. «Дороти жива. Не в своём теле, но жива. Она здесь. Она смотрела на меня чужими глазами и говорила чужим голосом». Он медленно спустился по лестнице. Вышел во двор. Солнце уже клонилось к закату. Тени вытягивались, становились длинными. Он сел на траву, поджал колени к груди. Сжал зубы так, что заныли челюсти. Глаза защипало — он зажмурился, сильнее, сильнее, пока перед веками не поплыли красные круги. «Не смей. Не смей». Пальцы сами собой нащупали в кармане молитвенник. Старый, потрёпанный, с ободранным корешком. Он не открыл его — просто провёл пальцем по обложке, ощутил шершавую кожу. Этого было достаточно. Он сидел так долго. Минуту. Пять. Десять. Когда открыл глаза — солнце уже коснулось горизонта. Небо горело — красное, оранжевое, жёлтое — будто кто-то поджёг облака. Даниэль поднялся. Отряхнул штаны. Трава оставила на ладонях зелёные пятна — он посмотрел на них, потом вытер о рубаху. Перекрестился. Коротко, по привычке — не глядя в небо, не шевеля губами. Просто движение, которое въелось в плоть за эти годы. — Дурак, — сказал он себе. — Старый дурак. И пошёл в дом. Спина прямая. Шаг твёрдый. Только кулаки сжаты так, что ногти впиваются в ладони.