Совместимость, от которой болит голова

День в Конохе был странно спокойным. Слишком спокойным. Солнце лениво скользило по крышам домов, цепляясь за черепицу, золотя деревянные балки и оставляя мягкие тени в узких улочках. Где-то вдалеке слышались голоса торговцев, запах свежего хлеба и цветов перемешивался в воздухе, а ветер, пробегая по деревьям, тихо шептал в листве — будто деревня сама пыталась убаюкать своих жителей. Но на тренировочной площадке №3 эта иллюзия спокойствия рассыпалась. Там воздух был напряжён. Сжат. Живой. Даже трава на краю поля прижималась к земле, будто боялась лишний раз шелохнуться. Даже пыль, поднятая утренним ветром, застыла в воздухе мельчайшими золотистыми точками, не смея упасть. Даже тени от деревьев казались острее, чем обычно — будто кто-то заточил их края лезвием бритвы. Сакура стояла чуть в стороне, почти у самого края поля, где трава уже переходила в утоптанную землю, а земля — в серую пыль, перемешанную с мелкими камешками и сухими листьями, которые никто не убирал уже неделю. Она скрестила руки на груди — плотно, почти с вызовом. Пальцы левой руки барабанили по правому предплечью. Нога чуть покачивалась, выдавая нервозность, которую Сакура так старательно прятала. Её взгляд был прикован к центру площадки. К ним. Саске стоял прямо, почти неподвижно. Чёрные волосы, спадающие на лицо привычными острыми прядями, едва шевелились от ветра — настолько слабым был ветер здесь, в этом странном затишье перед бурей. Его руки висели вдоль тела, расслабленные, но готовые в любой момент превратиться в оружие. Глаза — холодные, внимательные, с алым отливом только что активированного Шарингана — смотрели на противницу с выражением, которое Сакура видела уже тысячу раз. Напротив него — Акари. Сакура видела её раньше в бою. Эта девушка не раз спасала их. Она, словно кошка: смотрела прямо, двигалась мягко, сражалась метко. Всегда собранная, готовая в любой момент сделать прыжок и отразить атаку. Но сейчас, здесь, на этом самом тренировочном полигоне, она выглядела иначе. Её поза казалась почти ленивой — левое плечо чуть опущено, правая нога на полшага впереди, вес тела распределён так, что в любой момент можно было броситься вперёд или уйти назад, даже не думая об этом. Руки висели свободно, пальцы чуть согнуты — не в кулаки, не в растопырку, а так, как держат руки люди, которые знают: напряжение убивает скорость. Будто она вышла не на спарринг, а на прогулку. Но в этом и была обманчивость — в лёгкости, за которой скрывалась точность. Сакура заметила, как пальцы Акари чуть шевельнулись — разминаясь, готовясь. Как её дыхание стало чуть глубже — ровно настолько, чтобы насытить кровь кислородом перед рывком. Как зрачки расширились, впуская больше света, больше информации, больше движения. — Начали, — коротко произнёс Саске. Голос его был низким, ровным, без единой эмоции. Так говорят палачи перед казнью и учителя перед контрольной. И в следующую секунду мир будто дёрнулся. Они сорвались одновременно. Без предупреждения. Без паузы. Металл ударился о металл — резкий, чистый звук прорезал воздух, отразился от деревьев, вернулся эхом и снова ударил по ушам. Кунаи скрестились, искры мелькнули на долю секунды — оранжевые, злые, они просуществовали ровно столько, чтобы Сакура успела подумать: «Красиво. И страшно». Акари резко ушла в сторону, словно скользнула, а не шагнула. Её движение было плавным, почти текучим — бёдра развернулись, плечи пошли следом, кунай описал в воздухе дугу, выходя из захвата. Она провернулась на пятке, взметнув маленькое облачко серой пыли, и нанесла удар ногой — быстрый, точный, направленный точно в бок Саске, туда, где рёбра сходятся с позвоночником. Саске успел. Он блокировал, подставив предплечье под голень Акари. Глухой, плотный звук — «бум!» — прокатился по площадке. Сакура почувствовала его зубами — настолько сильным был удар. Но сила удара всё же заставила его сделать шаг назад. Он отступил ровно на пятнадцать сантиметров — ни больше, ни меньше. Пыль под его сандалией взметнулась крошечным облачком. И всё же — шаг. Саске убрал кунай, выпрямился, поправил чёлку — жест, который Сакура видела тысячу раз, но сегодня он выглядел иначе. Будто он не просто поправлял волосы, а давал себе секунду, чтобы переварить то, что произошло. — Неплохо, — сказал он, будто констатировал факт. Акари усмехнулась уголком губ. Не широко, не вызывающе. А так — чуть-чуть, краешком рта, как улыбаются люди, которые слышат старую шутку и вежливо признают, что она всё ещё смешная. — Ты тоже не разочаровываешь. Они снова сблизились. Теперь быстрее. Сакура почти перестала различать движения — только рваные силуэты, короткие вспышки металла, звук шагов по утрамбованной земле. Пыль поднималась всё выше, смешиваясь с солнечным светом, превращая площадку в мутный золотистый кисель. Где-то вдалеке птица каркнула и умолкла — испугалась, наверное, атмосферы. Даже насекомые, которые обычно стрекотали в траве, затихли, будто смотрели бой, затаив дыхание. Но дело было не в скорости. А в том, как они двигались. Они не мешали друг другу. И даже не пытались победить друг друга. Это было первое, что заметила Сакура. В любом другом спарринге — например, когда она пыталась тренироваться с Наруто — вечно происходило что-то нелепое. Наруто наступал на ногу, Сакура случайно била его локтем в лицо, Какаши вздыхал и говорил: «Вы оба умрёте, если так продолжите». Здесь — ничего такого. Они не сталкивались случайно. Не сбивались, когда один уходил в атаку, а другой — в защиту. Каждое движение будто уже было ожидаемо другим. Словно они танцевали. Саске атакует серией прямых — Акари уходит вниз, пропуская удары над головой, и тут же бьёт снизу в корпус. Саске блокирует коленом, отскакивает, бросает три сюрикена — Акари перехватывает два, третий уходит в сторону, вонзаясь в дерево с тоскливым скрежетом металла. — Ты не смотришь на мои руки, — подметила Акари. — Следи за действиями, чтобы поймать момент. — Так значит, ты следишь за моими? — Я смотрю на твои плечи. Саске чуть склонил голову — жест, который Сакура видела всего несколько раз за все годы. Обычно он так реагировал на что-то, что его действительно удивило. — Что ж, возьму себе на заметку, — с самой беззлобной улыбкой кивнул Учиха. — Из тебя будет неплохой учитель, Акари. — Обращайся, — коротко ответила Акари. Сакура замерла. Она услышала это. Она точно услышала это. Саске похвалил. Слишком довольно. Не хмыкнул. Не скривился в своей обычной «ты-идиотка» гримасе. — ОГО! — раздался голос сверху. Сакура вздрогнула. Она настолько погрузилась в наблюдение, что забыла посмотреть наверх. А там, как оказалось, уже давно обустроился наблюдательный пункт. Наруто сидел на дереве, которое стояло чуть правее эпицентра тренировочной площадки. Крона его ветвей позволяла дать тень на площадку, что для солнечного дня было огромным плюсом. Удзумаки болтал ногами — просто сидел, свесив ноги вниз, и раскачивал ими вперёд-назад, как маленький ребёнок на качелях. На его лице сияла улыбка. Каждый раз, видя, как кто-то использует крутую технику или приём, он воодушевлённо всматривался, что-то подмечая для себя. Акари для него была примером. Лидером. Он прислушивался к её мнению. А стать свидетелем того, как Танака уложит на лопатки Саске, для Наруто было лучшим шоу. Блондин был настолько впечатлён спаррингом, что смотрел не отрываясь. — Да вы как будто тренируетесь вместе каждый день! — продолжал он. Голос у Наруто был громкий. Даже чересчур. У него вообще не было внутреннего голоса — только внешний, и этот внешний работал на полную мощность, разносясь по всей площадке, отражаясь от деревьев и, наверное, достигая соседних кварталов. Он сиял. Буквально. Казалось, от его лица исходит свечение — такое довольное, наивное, искреннее. Он смотрел на Саске и Акари так, будто они были главными героями его любимого сериала, и сейчас должен был случиться самый интересный момент. — Прям… не знаю… — Наруто задумался, почесал затылок рукой, поднял глаза к небу, будто ища подсказку у облаков, и вдруг его осенило: — У вас какая-то совместимость! Слово прозвучало слишком громко. Слишком чётко. Совместимость. Оно повисло в воздухе, как огромный мыльный пузырь — переливающийся, красивый и смертельно опасный. Потому что мыльные пузыри рано или поздно лопаются. И всё, что на них смотрело, оказывается в брызгах. Сакура почувствовала, как что-то внутри неё неприятно сжалось. Не сердце. Нет, сердце билось ровно. Желудок? Тоже нет. Это было где-то в районе солнечного сплетения — холодный, скользкий комок, который спускался всё ниже, давил на диафрагму, мешал дышать. «Совместимость», — эхом отозвалось в голове. Она знала это слово. В теории. В книгах по тактике. «Боевая совместимость — способность двух ниндзя действовать согласованно без предварительной подготовки». Обычно она достигается годами тренировок. Иногда — родственной связью. Иногда… иногда — просто бывает. Как с Саске и этой Акари. Сакура снова посмотрела на площадку. И теперь уже не могла не видеть. Как Саске чуть поворачивает корпус — и Акари уже там, где нужно. Как она отступает ровно настолько, чтобы не мешать его атаке. Как между ними нет ни одного лишнего движения. Как их дыхание — она только сейчас заметила — синхронизировалось. Вдох — выдох. Удар — блок. Шаг — шаг. Даже моргали они почти одновременно. И хуже всего — Саске не выглядел раздражённым. Это было главное. Это было то, что ударило больнее всего. Саске всегда выглядел раздражённым. Раздражённым на Наруто, который орёт. Раздражённым на Какаши, который опаздывает. Раздражённым на неё, Сакуру, которая слишком громко дышит в его сторону. Но сейчас он не хмурился. Не отстранялся. Он… был спокоен. Как будто этот бой был правильным. Как будто этот человек напротив — правильный. Как будто всё идёт так, как должно идти. Его плечи были расслаблены. Челюсть — не сжата. Даже чёлка, которая обычно лезла в глаза и бесила его, сегодня не мешала — он не поправлял её каждые десять секунд. И это почему-то ранило сильнее, чем если бы он просто игнорировал её, как обычно. «Если бы он просто ей сказал "отойди, ты мне мешаешь", как говорит мне, — подумала Сакура. — Если бы он просто ушёл, не попрощавшись. Если бы он просто…» Но он не говорил. Не уходил. Не отворачивался. Он был здесь. С ней. С Акари. Сакура медленно опустила взгляд на свои руки. Руки, которые лечили раны младшего Учиха не один раз. Руки, которые не один раз подхватывали его, когда он исчерпывал весь свой запас чакры. Руки, которые сейчас сжимали кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя маленькие полумесяцы на коже. — …понятно, — тихо сказала она. Ветер, который всё это время прятался, вдруг вернулся, пробежал по траве, задел её волосы, унёс куда-то последние слова. Никто не услышал. Наруто орал что-то про совместимость, размахивая надкусанным яблоком. Саске и Акари снова скрестили кунаи, и снова искры брызнули в стороны. Только маленькая зелёная гусеница, ползущая по плечу Сакуры, могла бы засвидетельствовать, что в этот момент в сердце Сакуры Харуно что-то щёлкнуло. Не сломалось. Не разбилось. Щёлкнуло — как переключатель. Гусеница, впрочем, была неразговорчива. Она просто переползла с левого плеча на правое, нашла там уютное местечко и свернулась калачиком.

****

Колокольчик над дверью тихо звякнул. «Дзынь-дзынь» — негромко, уютно, по-домашнему. Этот звук был частью цветочного магазина Яманака так же, как запах цветов и вечно недовольное выражение лица Ино, когда клиент просил «что-нибудь недорогое, но красивое». Внутри было тепло. Такая температура, когда хочется снять куртку, но не хочется раздеваться до футболки. Когда можно просто стоять и никуда не спешить, рассматривая букеты, которые составлены с таким искусством, что их жалко покупать — жалко разрушать эту красоту. Запах цветов обволакивал. Густой, сладковатый, немного усыпляющий. Розы — с их терпким, чуть пряным ароматом, который застревает в носу и не выветривается часами. Лилии — тяжёлые, сладкие, почти приторные, от которых через полчаса начинает болеть голова, если не проветрить помещение. Хризантемы — горьковатые, с ноткой осени. И ещё что-то, названия чего Сакура никогда не запоминала, хотя Ино объясняла тысячу раз, тыча пальцем в очередной горшок: «Это фиалка, это гортензия, это, боже ты мой, Сакура, это обычная ромашка, ты что, не видишь?». Этот запах проникал в волосы, в одежду, в лёгкие — и после него казалось, что весь мир пахнет так же. Что даже улица за дверью, пропахшая рыбой и тофу, на самом деле пахнет цветами, просто люди забыли это заметить. Полки были заставлены вазами, корзинами, свежими букетами. Свет проходил через тонкие занавески из белого хлопка, делая всё вокруг мягче, спокойнее, словно погружая пространство в вечные сумерки раннего утра. На подоконнике стоял кактус в горшке, разрисованном красками — дело рук Ино, которая в прошлом году решила, что «творчество лечит душу». Кактус был кривой и, кажется, мёртвый, но Ино упорно поливала его каждое утро. Совсем не так, как у неё внутри. У неё внутри был ураган. С примесью кислотного дождя и небольшого землетрясения. И где-то на задворках — пожар, который никак не могли потушить. — О, кто пришёл, — лениво протянула Ино. Она стояла за прилавком, не отрываясь от работы. Её длинные светлые волосы были стянуты в высокий хвост, который сегодня почему-то съехал набок — верный признак того, что утро не задалось с самого начала. На фартуке — пятна от земли и лепестков, зелёные и бурые, как карта неизведанной страны. В руках — секатор и несчастная ветка, которую она методично лишала лишних листьев, отрезая один за другим с хрустом, который должен был успокаивать, но почему-то действовал на нервы. — Лобастая, ты выглядишь так, будто проиграла бой… с самой собой. Ино даже не повернулась. Она узнала Сакуру по шагам — по тому, как та ступила на порог (слишком тяжело для человека, который никуда не спешит), и по тому, как дверь звякнула (Сакура всегда открывала её слишком резко, будто дверь была лично виновата во всех её проблемах). Сакура устало опустилась на стул. Не просто села — рухнула. Всей тяжестью тела, с глухим вздохом, который вырвался сам собой, без её разрешения. Стул жалобно скрипнул, но выдержал. Стулья в магазине Ино привыкли к драматичным падениям — за эти годы на них сидели и плачущие невесты, и разорённые торговцы, и один джоунин, который случайно выпил отравленный чай и пришёл умирать в цветах. — Ино… Голос Сакуры звучал так, будто она только что пробежала марафон и на финише узнала, что марафон был незачётный. Тихий, хриплый, с ноткой отчаяния, которую она пыталась спрятать, но не могла. Ино подняла взгляд. И сразу замолчала. Секатор замер в воздухе. Ветка, наполовину обстриженная, повисла в левой руке, беспомощно свесив свои оставшиеся листья. Ино прищурилась. Это было фирменное движение Яманака — чуть наклонить голову вправо, чуть сощурить глаза и смотреть так, будто ты читаешь не только мысли человека, но и его историю болезни, и дневник за третий класс, и список того, что он ел на завтрак. Ино умела смотреть так с пяти лет. К двенадцати она довела этот взгляд до совершенства. Она отложила цветы. Секатор — на стол, с лёгким металлическим стуком. Ветку — в сторону, туда, где уже лежала гора таких же обстриженных страдальцев. Всё внимание — на Сакуру. — Так, — медленно сказала она. — Это серьёзно. Сакура сжала край стола. Пальцы побелели. Стол, кстати, был деревянным и старым — на его поверхности можно было разглядеть царапины от секаторов, следы от горшков (круглые, коричневые пятна, которые ничем не выводились), одно странное пятно, которое Ино называла «памятью о том дне, когда я пыталась вырастить кактус» (кактус, кстати, стоял на подоконнике и, кажется, усмехался), и несколько букв, выцарапанных кем-то из клиентов — «Ино — лучшая», «Спасибо за букет» и одно очень нецензурное слово, которое Ино заклеила наклейкой с ромашкой. — Они… снова тренируются вместе, — сказала Сакура тихим голосом. Очень тихим. Так говорят люди, которые боятся, что если скажут громче — разревутся. Или — что ещё хуже — закричат. — И? — Ино подперла подбородок рукой. Локоть упёрся в прилавок, голова склонилась. — И… он с ней другой. Пауза. Ино склонила голову на другой бок. — Насколько «другой»? Сакура запнулась. Слова не хотели выстраиваться в предложения. Они путались, спотыкались, прятались друг за друга, как испуганные мыши. — Он… разговаривает с ней. Тишина. Глубокая, как колодец. Даже вода в вазах перестала журчать. Даже кактус на подоконнике, кажется, замер в ожидании. Ино моргнула. Раз. Два. Три. — Ого, — сказала она с выражением человека, который только что услышал, что рыбы умеют летать, а горы — ходить. — Это уже уровень отношений. — ИНО! — Что? — Ино развела руками, изображая невинность, но в глазах плясали чёртики. — Для Саске это почти признание в любви. «Привет» — это уже помолвка. «Как дела?» — это свадьба. А «разговаривает»… — она закатила глаза в экстазе, прижав руки к груди, — это уже совместная старость в одном доме престарелых, где он будет ворчать на неё из-за того, что она слишком громко пьёт чай. Сакура покраснела так, что её лицо стало одного цвета с повязкой на лбу. Красный — вообще-то цвет крови, но сейчас он был цветом стыда, злости и ещё чего-то, чему нет названия, но что жжёт изнутри, как глоток слишком горячего чая. — Я серьёзно! — Я тоже. Ино вздохнула — глубоко, с сожалением, с усталостью, которая накопилась за несколько дней, пока она делала вид, что ей всё равно. Она встала из-за прилавка. Отодвинула стул — тот жалобно скрипнул по деревянному полу. Обогнула прилавок, прошла мимо горшков с геранью, мимо корзины с сухоцветами, мимо стопки неиспользованных ваз. И села на соседний стул — рядом с Сакурой. Так, чтобы колени касались. Так, чтобы было видно лицо. Так, чтобы никто не мог подслушать. — Слушай, давай без драмы. — Голос Ино стал мягче. Не колючим, не насмешливым. Почти ласковым — таким, каким он был только в редкие минуты, когда они оставались вдвоём и могли говорить по-настоящему. — Ты сейчас не про тренировки говоришь. Сакура отвела взгляд. В окне магазина была видна улица. Узкая, вымощенная камнем, с низкими домиками и фонарными столбами, на которых ещё висели вчерашние гирлянды — никто не снял после праздника. Мимо прошла женщина с ребёнком. Ребёнок — мальчик лет пяти — нёс в руке мороженое и плакал, потому что мороженое таяло, капало на рубашку, и мама ругалась. Сакура понимала этого ребёнка. И мороженое понимала. И маму — тоже. — Я просто… чувствую, что на фоне нее, рядом с ним я… Она замолчала. Слова застряли в горле. Не потому, что их не было. А потому, что их было слишком много, и они все были неправильными. Как пазл, который перепутали с коробкой от другого пазла, и теперь ты пытаешься вставить кусок неба в кусок земли. — Слабая, — тихо закончила она. Ино покачала головой. — Нет. — Но… — Нет, Сакура, — перебила она мягко, но твёрдо. Так, как перебивают только настоящие подруги — когда знают, что сейчас скажут что-то важное, и не хотят, чтобы это утонуло в оправданиях и «да, но». — Ты чувствуешь не это. Она наклонилась ближе. Глаза в глаза. Светлые волосы упали на плечи Сакуры, щекотно коснулись щеки. — Ты ревнуешь. Слово повисло в воздухе между ними, тяжёлое, липкое, как патока в холодный день. Оно не улетало, не рассасывалось, не впитывалось в стены, пропитанные запахом цветов. Оно просто висело — огромное, неудобное, пульсирующее. Сакура замерла. Словно кто-то нажал на паузу в её внутреннем кинотеатре, где последние несколько дней шёл бесконечный повтор одного и того же фильма: «Саске и Акари. Акари и Саске. Саске и Акари». Просто фраза. Два слова. Два человека. Но в голове всё сложилось. Как кусочек пазла, который ты вертел в руках пять минут, примерял ко всем углам, кряхтел, злился, чуть не выкинул в окно — а потом бац — и он щёлкает туда, куда надо. И становится очевидно: да, это оно. Это было оно всё это время. Просто ты боялся назвать его по имени. — Я… не… — Ревнуешь, — повторила Ино. Не жестоко. Не с удовольствием, как делают те, кто любит сыпать соль на раны. Просто — как факт. Как «зимой холодно» или «вода мокрая». — Потому что рядом с ним есть кто-то, с кем он… нормальный. Тишина повисла между ними. Такая густая, что её можно было резать ножницами для цветов. Такая плотная, что, казалось, она давит на уши, создавая тот самый ватный звук, который бывает перед грозой. За окном кто-то громко засмеялся — женщина, наверное, та самая с ребёнком и мороженым. Её смех был лёгким, беззаботным, таким, каким смеются люди, у которых нет внутри этого липкого, холодного комка. Сакура сжала кулаки. Ногти снова впились в ладони. Она почти не чувствовала боли — только давление, только уверенность в том, что если она сейчас не вцепится во что-то зубами, не закричит, не разобьёт что-нибудь, то просто лопнет, как переполненный воздушный шарик. — Это бесит, — сказала она. Сказала так, будто выплюнула что-то горькое. Косточку от вишни, которая застряла между зубов и не давала покоя. Ино усмехнулась. — Конечно, бесит. Она выпрямилась, откинулась на спинку стула, закинула ногу на ногу. Теперь она снова была Ино — уверенной, немного высокомерной, с лёгкой усмешкой на губах, которая говорила: «Я всё знаю, я всё вижу, я на шаг впереди». Но в глазах её, в глубине, там, куда не проникал свет из окна, что-то дрожало. Что-то, что она тщательно прятала за маской безразличия. — Но знаешь, что хуже? — Что? — спросила Сакура, хотя уже знала ответ. Знала, но боялась его услышать. — Ты злишься не только на неё. Сакура подняла глаза. В них была растерянность. И страх. И что-то ещё, чему Ино не могла подобрать название, но что чувствовала каждой клеткой своей подружьей сущности, каждой частицей той связи, что была между ними с тех самых пор, как они впервые обменялись резинками для волос в первом классе Академии. — Ты злишься на себя, — закончила Ино. И это попало точно в цель. Прямо в солнечное сплетение. Прямо в тот самый холодный комок, который скрутился там час назад на тренировочной площадке, когда Саске отступил на полшага и сказал «неплохо» не ей, а другой. Сакура не плакала. Она была ниндзя. Ниндзя не плачут в цветочных магазинах по утрам, когда за окном светит солнце, а на подоконнике стоит кривой кактус, который, кажется, насмехается над твоей душевной болью. Но очень хотелось. В горле встал ком. Твёрдый, шершавый, как сосновая шишка. Она сглотнула — не проглатывается. Сжала зубы — не помогает. Посмотрела в потолок — там была трещина в форме Австралии, которую Ино всё никак не заделывала. — И что делать? — спросила Сакура. Голос её звучал глухо, будто она говорила из-под воды. Ино молчала долго. Так долго, что Сакура успела сосчитать мух на потолке (две, обе сидели на трещине) и заметить, что кактус на подоконнике всё-таки жив — у него появился новый зелёный отросток, маленький, почти незаметный, но живой. — Проследи за ней, — сказала наконец Ино. Голос её был спокоен. Даже слишком спокоен. Будто она не предлагала, а констатировала: вот решение, других нет, бери или уходи. — Что? — Сакура моргнула, не веря своим ушам. — Ты слышала. — Ино наклонилась вперёд, и в её глазах загорелся тот самый огонёк, который Сакура знала с детства — огонёк азарта, смешанный с чем-то более тёмным, почти опасным. — Проследи за ней. Посмотри, чем она занимается. С кем встречается. О чём говорит. Где бывает. — Ино, это безумие! — Сакура вскочила со стула так резко, что стул отъехал назад и стукнулся о прилавок. Колокольчик на двери жалобно звякнул, будто его ударили. — Слежка за своей же… за шиноби из своей же деревни? — И что? — Ино тоже встала. Теперь они стояли друг напротив друга, разделённые полуметром деревянного пола и тысячью невысказанных обид. — Это единственный способ узнать, что между ними. Вдруг у них уже романтика? Что, если их тренировки — это прикрытие, чтобы быть вместе чаще? Не забывай, она не с вами в команде, и графики у вас разнятся. Кто знает, чем еще они занимаются, когда Саске в деревне. — А если это лишь наши догадки? — Тогда ты хотя бы успокоишься. — Или сойду с ума ещё больше, — возразила Сакура. — Ты подумала об этом? — Подумала, — отрезала Ино. — И пришла к выводу, что сидеть сложа руки и смотреть — вариант ещё хуже. Ты же помнишь, что не тебе одной Саске нравится? Ещё одну конкурентку я не готова наблюдать. Да и не хочу видеть, как она его забирает. Яманака, которая ещё пару минут назад была прилично адекватной, наконец явила себя. Их соперничество с Сакурой длилось с самого детства, а причина была одновременно проста и недосягаема для обеих. — Забирает? — Сакура усмехнулась — горько, с надрывом. — Его нельзя забрать, Ино. Он не вещь. Он — Саске. И если он выбирает проводить время с ней — это его выбор. — И тебе всё равно? — Мне не всё равно! — крикнула Сакура. Громко. Слишком громко. Даже мухи на потолке вздрогнули и перелетели на другое место. — Мне не всё равно, — повторила она уже тише. — Но я не знаю, что с этим делать. Ино смотрела на неё. Долго. Пристально. Так смотрят на дорогу, когда выбирают, куда повернуть — налево, где обрыв, или направо, где тоже обрыв, но чуть дальше. — А я знаю, — сказала она. — Следи. А потом решишь. — Решу что? — Решишь, представляет ли она угрозу. Сакура опустилась на стул обратно. Ноги подкосились — не от слабости, а от внезапного осознания того, что Ино, возможно, права. И это осознание было хуже, чем любая слежка. Потому что если Ино права — значит, Сакура и правда ревнует. И значит, она готова опуститься до того, чтобы ходить за человеком по пятам, прятаться за углами и подслушивать разговоры. — Ты пойдёшь со мной? — спросила она. Ино отвела взгляд. — Нет. — Почему? — Потому что… — Ино замялась. Потёрла переносицу — жест, который у неё был с детства, когда она что-то не договаривала. — Потому что у меня дела. Потому что… — Потому что ты тоже боишься, что он предпочтёт тебе Акари, — перебила Сакура. Ино резко подняла голову. В её глазах вспыхнуло что-то — злость? Обида? И то, и другое, и третье. — Я ничего не боюсь, — сказала она. Холодно. Чужим голосом. — Боишься, — повторила Сакура. — Так же, как я. Потому что смотришь на них и видишь то, чего у нас с тобой никогда не было и, возможно, не будет. Ино сделала шаг назад. Но для них двоих он стал пропастью. — Не смей читать мои мысли, — прошептала Ино. — Это моя техника. — Я не читаю твои мысли. Я просто знаю тебя, — сказала Сакура. — Мы слишком долго дружим, чтобы ты могла это прятать. Они стояли друг напротив друга — две девчонки, которые когда-то делили всё: игрушки, секреты, мальчишку с чёрными волосами. И которые сейчас впервые за долгое время смотрели друг на друга как на чужих. — Ладно, — сказала Ино, отворачиваясь. Её голос стал тихим, почти безразличным. — Делай что хочешь. Следи. Не следи. Мне всё равно. — Не всё равно, — тихо сказала Сакура. Ино не ответила. Она подошла к прилавку, взяла секатор, взяла очередную несчастную ветку и начала стричь. Резко. Зло. Отрезая лист за листом, будто каждый из них был виноват во всех её бедах. Колокольчик над дверью звякнул. Сакура вышла на улицу, и тёплый утренний воздух ударил в лицо, пахнущий хлебом, цветами и — чуть-чуть — приближающейся грозой. Она посмотрела на небо. Облака сгущались.

****

Лес за тренировочной площадкой был прохладным. Тень от деревьев ложилась на землю пятнами — большими, рваными, похожими на карту незнакомой страны, где никто никогда не был, но все мечтают побывать. Пятна шевелились вместе с ветром, ползли по стволам, по сухой листве, по серым камням, поросшим мхом. Воздух был свежим, пах влажной корой и травой — тем особенным запахом, который бывает только в лесу рано утром, пока солнце не выпило всю росу и не превратило её в пар. Где-то в глубине чащи пахло грибами и прелыми листьями — запахом осени, хотя до осени было ещё далеко. Где-то стрекотали насекомые. Не громко, а так — фоном, будто кто-то включил тихую музыку для медитации. Стрекот то усиливался, то затихал, и в этом ритме было что-то гипнотическое, усыпляющее. Ветки тихо поскрипывали под ногами невидимых зверьков — белок или бурундуков, а может, просто мышей, которые шуршали в прошлогодней листве в поисках желудей. Сакура кралась. Ну… пыталась красться. Она передвигалась от дерева к дереву, стараясь ступать бесшумно. Вес на внешнюю сторону стопы, колени слегка согнуты, дыхание через нос — втягивая воздух медленно, без резких звуков. Её учили этому в Академии. Она даже получала «хорошо» по скрытности. Преподаватель тогда сказал: «Харуно, у тебя неплохие задатки. Если будешь тренироваться, сможешь стать незаметной». Но сегодня что-то шло не так. Может быть, потому что она не спала прошлой ночью — всё ворочалась, думала, вставала пить воду, снова ложилась, смотрела в потолок, считала овец (до тысячи трёхсот сорока двух, пока не сбилась). Может быть, потому что сердце колотилось слишком громко, и этот стук, казалось, разносился по всему лесу, как барабанная дробь. Может быть, потому что Акари — чёрт её знает, эта Акари — шла впереди и не оглядывалась, и это молчание действовало на нервы. — Тихо… тихо… — шептала она себе под нос. Шёпот был громче, чем ей казалось. Он отскакивал от деревьев, возвращался эхом, и Сакура каждый раз вздрагивала, думая, что это не её голос, а чей-то чужой. Раздался хруст. Она замерла. Медленно, очень медленно опустила взгляд вниз. Под её сандалией лежала ветка. Не толстая, не зелёная — сухая, коричневая, идеально спланированная природой именно в том месте, куда Сакура наступит. Ветка была сломана пополам. Звук — как выстрел из арбалета в тишине библиотеки. Как крик посреди ночи. Как гром среди ясного неба. — …отлично, — прошептала Сакура. Она замерла, прижавшись спиной к шершавому стволу сосны. Кора впивалась в спину через куртку, маленькие кусочки застревали в ткани. Сердце колотилось так, что, казалось, рёбра сейчас треснут. «Не заметила. Она не могла заметить. Я слишком далеко. И ветка — это просто… просто природа. Она думает, что это белка. Или ёжик. Или…» Впереди, по тропинке, спокойно шла Акари. Не ускоряясь. Не оборачиваясь. Шаг за шагом. Ровный, размеренный, как у человека, который идёт домой после скучного дня и никуда не торопится. Её тень тянулась за ней по земле — длинная, худая, похожая на палец, указывающий в никуда. — Она не заметила, — выдохнула Сакура. — Точно не заметила. Она сделала глубокий вдох. Выдохнула. Снова вдох. Успокоила сердце. И сделала следующий шаг. Ветка под ногой не хрустнула — на этот раз повезло. — Ты полдня ходишь за мной. Сакура застыла. Кровь отлила от лица, потом прилила обратно с удвоенной силой, заливая щёки жаром. Ладони стали влажными. В ушах зашумело. — …что. Голос Акари раздался откуда-то спереди. Негромкий, спокойный, без единой эмоции. Как будто она обсуждала погоду. Или то, что на завтрак будет рис. Акари остановилась. Но не повернулась. Стояла спиной — расслабленно, руки в карманах штанов, голова чуть наклонена вбок, будто она рассматривала облака или слушала пение птиц. — И за это время ты спалилась примерно… — она чуть наклонила голову на другой бок, будто прислушивалась к своим внутренним подсчётам, будто перебирала в уме список, — раз шесть. Пауза. — Может, семь. Тишина. Сакура стояла за деревом, прижавшись спиной к коре, красная как помидор, и проклинала все ветки в этом лесу. И себя. И Акари. И Саске. И Наруто с его «совместимостью». «Как? — думала она. — Как она услышала? Я же кралась! Я профессионально кралась! У меня оценка "хорошо"!» — Можешь выходить, — добавила Акари. — Там за тем деревом комары. Будешь стоять ещё минуту — покусают. Сакура медленно вышла из-за дерева. Медленно — потому что если бы она вышла быстро, она бы, наверное, попыталась ударить Акари кунаем. Не со зла. Просто со стыда. Такого огромного, всепоглощающего стыда, который заливает всё тело, от макушки до пяток, и хочется провалиться сквозь землю, оказаться в подземных реках, уплыть куда-нибудь в океан и никогда не возвращаться. Лицо у неё было красное. Уши — красные. Даже шея, кажется, покраснела. Даже кончики волос. — Я не следила! — выпалила она. Голос прозвучал пискляво — так пищат мыши, когда на них наступают. Не тот голос, которым говорят ниндзя. Акари наконец повернулась. Её взгляд был спокойным — как у человека, который смотрит на ребёнка, утверждающего, что это не он съел все печенья, а печенья сами испарились, потому что им стало грустно и они решили сублимироваться. И чуть… насмешливым. Не злым. Не презрительным. А таким — лёгким, почти дружелюбным. Как будто она не разоблачала слежку, а просто играла в игру, где правила были известны с самого начала. — Тогда ты просто очень странно гуляешь, — сказала Акари. — Я… просто… — Сакура запуталась. Слова путались, мысли бежали в разные стороны, язык заплетался, как у пьяного. Она чувствовала себя мухой, которая бьётся в оконное стекло — видит свет, но не может понять, почему он не пускает её внутрь. — Это случайно! — Случайно пряталась за деревом? — ДА НЕ СПЕЦИАЛЬНО! Пауза. Акари склонила голову — как делала уже несколько раз за этот разговор. Сакура начала замечать, что это у неё такая привычка. Наклон головы, лёгкое прищуривание, и вот она уже смотрит на тебя как на загадку, которую нужно разгадать, но не срочно. — Ладно. Тогда зачем? Сакура сжала кулаки. Сделала шаг вперёд. Маленький. Но для неё он стоил усилия, сравнимого с подъёмом в гору голыми руками. Подошва сандалий коснулась сухой земли, оставив отпечаток — глубокий, решительный. — Что у тебя с Саске? Тишина. Лес будто на секунду замер. Даже насекомые перестали стрекотать — наверное, испугались резкой смены тона. Даже ветки перестали скрипеть. Даже облако, которое проплывало над ними, задержалось на мгновение, как будто ему тоже было интересно, и только потом поплыло дальше, на восток, к горам. Акари моргнула. Один раз. Медленно. — …ничего. Спокойно. Ровно. Без паузы. Так говорят люди, которые не врут, потому что им незачем врать. Им нечего скрывать. Им просто плевать. — Не ври! — голос Сакуры дрогнул. Она сама не ожидала, что он может так звучать — надломленно, почти жалобно. Как струна, которая вот-вот лопнет. — Я не вру, — ответила Акари. В её голосе не было раздражения. Только лёгкое удивление — будто её спросили, почему небо голубое, и она ответила, а ей не поверили. — Вы слишком… — Сакура резко выдохнула, собирая остатки самообладания в кулак. Воздух вышел со свистом — так выходит воздух из проколотого мяча. — Слишком хорошо ладите! Акари на секунду задумалась — не театрально, не «я делаю вид, что размышляю». Она просто посмотрела в сторону, на муравья, который полз по её рукаву, почесала кончик носа — этот жест делал её удивительно похожей на обычную девчонку, а не на загадочную ниндзя — и сказала: — Это потому что мы не мешаем друг другу. Просто. Как дважды два. Сакура опешила. Злость градусом ударила в голову. — Я мешаю?! — Ты мешаешь себе, — спокойно ответила Акари. Она сделала шаг ближе. Обычный. Не угрожающий. Не дружеский. Просто — чтобы сократить расстояние, чтобы говорить тише, чтобы не кричать через лес, где каждое слово разносится эхом и пугает белок. — Ты слишком сосредоточена на нём. Сакура хотела возразить. Открыла рот — и не нашла слов. Потому что это была правда. Голая, неприкрытая, безжалостная правда, от которой хотелось зажмуриться и закрыть уши. — Настолько, что забываешь про себя. Слова прозвучали без укора. Просто как факт. И это было хуже, чем если бы Акари накричала на неё. Хуже, чем если бы сказала «отвали» или «ты мне не соперница». Потому что в этих словах не было вражды. В них была… правда. Сакура опустила взгляд. На свои руки. На сандалии. На муравья, который полз по её пальцу ноги, не зная, что участвует в драматической сцене. На маленький белый камешек, застрявший между досками тропинки. Очень тихо она сказала: — Почему ты такая… будто создана для него? Акари нахмурилась. Искренне. Сложила брови домиком, чуть скривила губы — так делают люди, когда слышат что-то на иностранном языке и пытаются перевести. — Я не понимаю вопрос, — сказала она. Без издёвки. Без сарказма. Сакура подняла голову. Глаза блестели, но слёз не было. Ниндзя не плачут. Ниндзя не плачут. Ниндзя не плачут. Она повторяла это про себя, как мантру. — Ты спокойная… сильная… ты его не раздражаешь… — Я просто не рассматриваю его в том плане, как ты, — сухо ответила Акари. Сакура вспыхнула. — Я НЕ… — Именно так, — спокойно закончила она. Пауза. Ветер, который наконец-то решил вернуться после долгого отсутствия, прошёлся по листьям. Шелест. Лёгкий, успокаивающий, как шёпот. Он принёс с собой запах цветущей липы — откуда-то издалека, с другого конца деревни. Муравей на пальце Сакуры, видимо, испугался атмосферы и слез. И вдруг Акари добавила. Неожиданно. Как удар в спину. Как кунай, который не ждёшь. — У тебя хороший контроль чакры. Сакура подняла голову. — …что? — Я заметила. Акари говорила ровно. Без лести. — Правда? — переспросила Сакура. В голосе проскользнуло что-то детское. То, что она обычно прятала глубоко внутри, под слоями «я взрослая ниндзя» и «мне всё равно, что обо мне думают». Та Сакура, которой было не четырнадцать, а шесть, и которая просто хотела, чтобы её похвалили. Которая ждала одобрения от учителей, от родителей, от Саске. — Да. Акари пожала плечами. Этот жест — поднятые плечи, чуть разведённые руки — был таким обычным, таким человеческим, что на секунду Сакура забыла, что перед ней не подруга, а та, из-за кого она не спала уже не первую ночь. — И выдержка есть. Просто ты используешь её… странно. — В смысле? — На переживания. Сакура неловко отвела взгляд. — …логично. Это прозвучало как шутка, но она не шутила. Она действительно только что осознала, что тратит свой главный ресурс не на тренировки, не на медицину, не на развитие, а на то, чтобы переживать из-за Саске. На то, чтобы думать о нём по ночам. На то, чтобы высчитывать, посмотрел он на неё или нет. «Какая же я дура», — подумала она. — Попробуй пойти к Цунаде. Сакура резко посмотрела на неё. Так резко, что хрустнула шея. — К Пятой Хокаге? — Да. — Но… зачем ей я? Акари чуть улыбнулась. Не широко. Не насмешливо. А так — краешком губ, как улыбаются люди, которые знают что-то, чего не знаешь ты. Но при этом — не вредно. Не загадочно. Просто — тепло. — Потому что у тебя есть шанс получить хорошего учителя, который сможет развить твои способности. Сердце Сакуры сделало кульбит. Потом ещё один. Потом остановилось, подумало — «а стоит ли?» — и забилось снова, уже в другом ритме. Чаще. Глубже. — Я… — начала она. — И это точно полезнее, чем следить за мной, — закончила Акари. Сакура покраснела. Снова. В который раз за этот день. — Я НЕ СЛЕДИЛА! — Конечно. — ЭТО СЛУЧАЙНО! — Угу. Акари повернулась и пошла дальше по тропинке. Легко. Спокойно. Не оборачиваясь. Шаг — шаг — шаг. Такая же, как была пять минут назад. Как будто ничего не случилось. Как будто она не разоблачила слежку, не дала совет, не послала к Хокаге. Сакура осталась одна. Лес снова стал тихим. Насекомые вернулись к своим делам — застрекотали, зажужжали, запели. Ветер шелестел листвой. Где-то вдалеке птица чирикнула — осторожно, будто проверяя, не случилось ли чего. Сакура стояла на тропинке одна и смотрела вслед уходящей Акари. Но внутри неё — уже не было тихо. Там было нечто новое. Не боль, которая жгла последние часы. Не злость, которая сжимала кулаки. Не ревность, которая скручивала внутренности в узел. Что-то другое. Твёрдое. Холодное. Острое. — …ладно. Она постояла ещё минуту. Посмотрела на небо — облака разошлись, солнце выглянуло, осветило лес, и сразу стало теплее. Посмотрела на тропинку, где уже скрылась Акари.

****

Утром следующего дня Сакура проснулась, умылась, позавтракала рисом с яйцом, оделась, вышла на улицу — и пошла в сторону цветочного магазина Яманака. Ино встретила её на пороге с видом человека, который не спал всю ночь и теперь пытается выглядеть бодрым, но у него плохо получается. Под глазами залегли тени — синеватые, как первые сумерки. Волосы были собраны в хвост, но несколько прядей выбились и лезли в лицо. Фартук был завязан криво — не так, как обычно. — Ну? — спросила Ино, даже не поздоровавшись. — Что вчера? — Она знала, — сказала Сакура, садясь на стул у окна. — Знала что? — Что я слежу за ней. Ино замерла. В руках у неё была лейка — зелёная, с длинным носиком, из которой она поливала герань. Вода лилась мимо горшка, на подоконник, но Ино не замечала. — Ты сейчас серьёзно, лобастая? Ты ведь шиноби! — блондинка с явной насмешкой оглядела подругу с головы до пят, выискивая изъян. — А чего ты ожидала, Ино-свинина? Она — чуунин. — Сакура повысила голос. Что-что, а сомневаться в её способностях к слежке явно не Ино должна была. — Было бы очень странно, если бы она не почувствовала меня. — И что? — По её словам, между ними ничего. — И ты поверила? — А зачем ей врать? — Сакура пожала плечами. — Ей не нужны наши проблемы. Ино поставила лейку. Резко. Так, что вода плеснула через край и залила стол. — Наши проблемы? — переспросила она. Голос её стал колючим, как ёж. — Какие такие «наши»? У тебя проблемы. У меня — нет. Сакура подняла на неё глаза. — Ино, мы же говорили. — Я была дура, — отрезала Ино. — Сегодня я проснулась умной. Она прошлась по магазину — туда-сюда, туда-сюда. Шаги её гулко стучали по деревянному полу. Руки были сжаты в кулаки. Плечи напряжены. — Я не собираюсь из-за какой-то Акари терять сон, аппетит и душевное равновесие, — сказала она. — Поняла? — Поняла, — тихо сказала Сакура. — Но ты всё равно ревнуешь. — Не смей! — Я констатирую. Ино остановилась. Встала посреди магазина, окружённая цветами, которые пахли так сладко, что кружилась голова. Её грудь тяжело вздымалась. Глаза блестели. — Ты думаешь, я не знаю? — спросила Сакура. — Уж как не мне знать, что у тебя на сердце и в голове. Я видела, как ты смотришь на Саске, так же, как и я… — Я смотрю на всех, — сквозь зубы сказала Ино. — Нет. Ты смотришь только на него. Ино закрыла лицо руками. — Заткнись, — прошептала она. — Пожалуйста, заткнись. — Я не буду, — сказала Сакура. — Потому что мы подруги. А подруги говорят друг другу правду. Даже когда это больно. Тишина. В магазине стало тихо — даже вода в вазах перестала журчать. Даже кактус на подоконнике, кажется, притих. Ино опустила руки. На её щеках блестели дорожки — не слёз, нет, Ино не плакала. Просто глаза были влажными. — Ладно, — сказала она. — Ладно. Ты права. Я ревную. Я ревную так, что мне хочется вырвать свои волосы и скормить их той собаке, которую она кормит. — Откуда ты про собаку знаешь? — удивилась Сакура. — Я следила за ней, — призналась Ино. Опустилась на стул, обхватила голову руками. — Так же, как и ты… — Я не заметила тебя. — Вот. А она — заметила. — Ино подняла голову. В голове начали плыть воспоминания прошлого дня… То утро было туманным. Не тем густым, молочным туманом, который окутывает Коноху осенью, когда в двух шагах ничего не видно. А лёгкой дымкой — прозрачной, как вуаль, — которая стелилась над землёй, цеплялась за кусты и низкие крыши, превращая знакомые улицы в декорации к сказке. Ино кралась. Она была готова. Она была профессионалом. Она была Яманакой. «Сакура не справилась, — думала Ино, перебегая от угла к углу. — Сакура слишком эмоциональная. Сакура топает как слон в посудной лавке. А я — другое дело. У меня техники ментального проникновения. У меня скрытность на генном уровне. Я — сама незаметность». Она подкралась к дому, где жила Акари. Ино спряталась за кустом сирени, присела на корточки, поправила капюшон, достала блокнот и карандаш. «Дом А. — записала она. — Внешне непримечателен. Крыльцо скрипит. Окна выходят на юг и восток. Рядом — сад, где можно спрятаться». Дверь открылась. Акари вышла на крыльцо. Танака зевнула. Потянулась. Посмотрела на небо — туман рассеивался, показывая бледно-голубую высь. Потом — в сторону куста сирени. Ино замерла. «Она смотрит прямо на меня, — с ужасом подумала Ино. — Она меня видит». Но Акари отвела взгляд. Прошлась по крыльцу, поправила воротник куртки, застегнула молнию. Спустилась по ступенькам — раз, два, три, четыре. И пошла. Ино двинулась следом. «Она не видела, — думала Ино. — Просто смотрела по сторонам. Нормальное поведение. Я — тень. Я — ветер. Я —…» Акари свернула за угол. Ино — за ней. Акари прошла мимо рыбной лавки. Ино — мимо рыбной лавки. Акари вышла на центральную улицу. Ино — на центральную улицу. И тут Ино заметила, что на перилах, которые отделяли тротуар от основной части дороги, остаются маленькие бледно-жёлтые пятнышки. Она посмотрела на свои руки. Пальцы были в цветочной пыльце. «Чёрт, — подумала Ино. — Чёрт, чёрт, чёрт». Она вчера весь день работала с лилиями. Лилии — самые пыльные цветы. Пыльца с них сыпется как мука, забивается под ногти, въедается в кожу, и отмыть её невозможно даже кислотой. Ино мыла руки три раза. Потом ещё раз. Потом использовала специальное мыло для ниндзя. Потом тёрла щёткой. Пыльца осталась. «Она заметит, — с обречённостью подумала Ино. — Она обязательно заметит». Акари шла впереди, не оглядываясь. Ино смотрела на её спину — прямую, расслабленную — и чувствовала, как внутри нарастает отчаяние. Они прошли через весь город. Вышли на окраину. Акари свернула на тропинку, ведущую к реке. И вдруг — остановилась. Ино спряталась за дерево. «Она не знает, — убеждала себя Ино. — Она просто идёт. Просто отдыхает. Просто…» У реки Акари села на камень. Достала книгу — какую-то толстую, в потёртой обложке. Начала читать. Ино пристроилась за ивой, чьи ветви свисали до самой воды, создавая зелёный шатёр. Отсюда было видно всё: и Акари, и реку, и противоположный берег. Она смотрела. Десять минут. Двадцать. Полчаса. Акари читала. Переворачивала страницы. Иногда хмурилась — наверное, какой-то сложный момент. Иногда улыбалась — значит, хороший. Один раз зевнула — и тут же прикрыла рот ладонью, как воспитанный человек. «Она просто читает, — думала Ино. — Обычный человек. Обычная книга. Обычное утро». Пока около реки, на пешеходной дорожке, не появился — он. Саске шёл не спеша — как человек, у которого нет дел, нет миссий, нет ничего, кроме утра. Руки в карманах. Взгляд — вперёд, но без обычной жёсткости. Он остановился рядом с Акари. Та подняла голову от книги. — О, привет, — сказала она. Просто. Без удивления. Будто ждала его. Или не ждала, но не удивилась. — Привет, — ответил Саске. И сел рядом. Рядом с ней. Ино за ивой перестала дышать. «Он сел рядом, — билось в её голове. — САСКЕ УЧИХА СЕЛ РЯДОМ С ДЕВЧОНКОЙ. ДОБРОВОЛЬНО. БЕЗ ПРИНУЖДЕНИЯ. ЭТО КОНЕЦ СВЕТА». — Как прошла твоя миссия? — спросил Саске. — Нормально, — пожала плечами Акари, не отрываясь от книги. — Три дня в лесу. Отслеживали банду грабителей. Ничего интересного. — Ранили? — Царапина на руке. — Акари показала левое предплечье — на куртке была аккуратная заплатка. — Уже зажило. — Царапина — это не рана, — сказал Саске. — Скажи это моей куртке, — усмехнулась Акари. — Она пережила эту царапину как личную трагедию. Саске ухмыльнулся. Разум Ино не просто кричал, он голосил во всеуслышание. «ОН ЧТО, УХМЫЛЯЕТСЯ РЯДОМ С НЕЙ?! — внутренний голос вопил то ли от несправедливости, то ли от зависти. — ОН РЯДОМ С НЕЙ — НОРМАЛЬНЫЙ. ЭТО НЕЧЕСТНО». — Хочешь потренироваться? — спросил Саске. Голос его был ровным, без намёка на просьбу — скорее, предложение. Обыденное, простое, ни к чему не обязывающее. — Давай завтра? Какаши сказал, что миссий у вашей команды в ближайшие дни не будет, — Акари задумалась. Закрыла книгу, положила на колени. — Давай. В четыре. На том же месте. — Хорошо, — кивнул Саске. И ушёл. Так же спокойно, как пришёл. Не обернулся. Не сказал «пока». Просто пошёл обратно по тропинке, в сторону деревни, и вскоре скрылся за поворотом. Акари осталась сидеть на камне. Открыла книгу. Продолжила читать. Ино сидела за ивой и пыталась осознать увиденное. Акари перевернула страницу. — Ино, — сказала она негромко, не поднимая головы. — Ты там не замёрзла? У реки сыро. Ино вылетела из-за ивы как пробка из бутылки. — ТЫ ЗНАЛА?! — Ага, — спокойно сказала Акари. — Я заметила тебя ещё на третьем шаге. — И МОЛЧАЛА?! — А зачем говорить? — Акари подняла глаза от книги. — Ты же не делаешь ничего плохого. Просто смотришь. — Я СЛЕЖУ! — Наблюдаешь, — поправила Акари. — Слежка — это когда с целью навредить. А ты… просто любопытствуешь. Ино стояла перед ней, красная, растрёпанная (капюшон съехал, волосы растрепались), и чувствовала себя полной дурой. — Ты… ты не злишься? — Нет, — сказала Акари. — Но если тебе интересно — спроси прямо. Я не кусаюсь. — Эм… ну это… Саске? — Из невнятного вопроса Яманака Акари решила пойти ход конём. Неужели все девочки Конохи будут бегать за ней и играть в шпионов? Бедный Саске, а ведь ему ещё больше достаётся. — Саске — другое дело, — усмехнулась Акари. — Саске кусается. Но не больно. Ино чуть не упала на траву. Прямо так, в чём была. Без страховки. Без коврика. От ответа девушки блондинка уже мысленно рисовала эротические картинки, где Учиха кусает за шею Акари. — Чтооооо, — пропищала Ино. Голос дрожал. — Ты, ты, ты сейчас серьёзно? — Да, — кивнула Акари. — Вы стали парой?! — Ино, кто о чём… Мы… не знаю. Друзья? — Акари пожала плечами. — Товарищи. Не более. Успокойтесь уже с подругой… Глаза Яманака стали расширяться. Стала приходить трезвость и адекватные мысли. «Надо мной только что посмеялись…» — Он никому не позволяет находиться так близко с ним, как тебе… Всегда отталкивает. И смотрит, как на ничтожество. Акари закрыла книгу. Посмотрела на Ино долгим, изучающим взглядом. — Ино, — сказала она. — Ты хорошая. Правда. И красивая. Но Саске — это не награда за хорошее поведение. Он не приз. Он просто парень с кучей проблем. Не берите на свой счёт. — Почему тебе так легко с ним? — Потому что я от него ничего не хочу. Ино подняла глаза. — А если бы хотела? — Тогда это был бы другой разговор, — сказала Акари. Она встала, отряхнула куртку. — Передай Сакуре, что завтра в четыре на площадке №3 будет интересно. Если она хочет посмотреть — пусть смотрит открыто. А не из кустов. — Откуда ты знаешь про Сакуру? — спросила Ино. — Запах вишни, — сказала Акари. — Вишнёвый шампунь не спрячешь даже за пятью деревьями. Она пошла прочь. Ино осталась сидеть на траве, у реки, под ивой, с единственной мыслью: «Какая же я дура… И Сакура такая же — дура». Ино перевела взгляд на Харуно, посмотрела на неё долгим взглядом. — Значит, она для него… не просто спарринг-партнёр, — сказала Харуно. — Он переживает. — Не похоже на переживания, — возразила Ино. — Скорее… вежливость. Как с Какаши. — С Какаши он так не разговаривает. — Потому что Какаши его учитель. А она — ровня. — Ровня? — Сакура подняла брови. — Ты правда так думаешь? — Она чуунин, — сказала Ино. — Ходит на миссии. Возвращается с травмами. — И что нам с этим делать? — Не знаю, — честно ответила Сакура. — Но, наверное, не следить за ней по ночам. — Это ты про себя? — Про нас обеих. Они помолчали. За окном прошла старушка с авоськой. Потом пробежал мальчишка с собакой. Потом проехала телега, гружёная сеном. Сакура рассмеялась. Настоящим, чистым смехом — тем, который она не слышала от себя уже несколько дней. Тёплым, как утреннее солнце. Ино засмеялась следом. Сквозь смех, сквозь цветы, сквозь глупую ревность и нелепую слежку — они снова были просто Сакурой и Ино. Двумя девчонками, которые когда-то любили одного мальчика. И которые, возможно, наконец-то начинали это перерастать. — Так что, — сказала Ино, вытирая глаза уголком фартука, — ты идёшь сегодня следить или как? Попробуешь улучшить навык шпиона? — Я пойду к Цунаде, — сказала Сакура. — Что? — Пойду к Цунаде и попрошусь в её отряд. Как ученица. Как помощница. Как… не знаю. Но я хочу стать сильнее. Они улыбнулись друг другу. Колокольчик над дверью звякнул — кто-то вошёл в магазин. Мужчина с усами, который хотел букет для жены. Ино встала, поправила фартук, нацепила дежурную улыбку. — Приходи вечером, — сказала она Сакуре на ухо. — Расскажешь, как там Цунаде. — А если она меня прогонит? — Не прогонит. Сакура вышла на улицу. Солнце светило ярко. Птицы пели. Ветер пах хлебом и цветами. И внутри неё, впервые за несколько дней, стало спокойно. Не совсем — но хотя бы чуть-чуть.

****

Дом, где жили Какаши и Акари, являл собой квартирник для джонинов с семьями. Небольшой, в три этажа, с открытыми балконами для каждой квартиры, на одном из которых стояли две чашки — одна для чая, одна для кофе. Какаши пил кофе. Акари — зелёный чай. Никто не знал, почему так повелось, но так было всегда. Какаши сидел в кресле, лениво листая «Ича-Ича». Акари всегда удивлялась, как можно перечитывать одно и то же. По её мнению, Хатаке знал эту книгу в цитатах от корки до корки. — Ты стала часто тренироваться с Саске? — спросил он, не поднимая головы. — Да, — ответила Акари, выходя на веранду с чашкой чая. Она была в домашней одежде — мягких штанах и растянутой футболке. Волосы мокрые — только что из душа. — И как? — Нормально. — Он всё ещё не отошёл после встречи с Итачи. В его взгляде всё читается. — К сожалению, нет, — сказала Акари, садясь на ступеньку. — Он… спокойный. Сейчас. Но моё мнение ты знаешь: рано или поздно он взорвётся. Какаши отложил книгу. — Знаешь, почему он с тобой тренируется? — спросил он. — Потому что я не проигрываю ему, — пожала плечами Акари. — Не только, — Какаши покачал головой. — Ты — единственная, кто видит в нём не Учиху, не симпатичного мальчика, которого охотно хотят заполучить. Ты видишь в нём просто Саске. Акари отпила чай. — А разве он не просто человек? — Для большинства — нет, — сказал Какаши. — Для большинства он — проект. Или цель. Или мечта. А для тебя — просто товарищ. — Ну да, — кивнула Акари. — Потому что у меня своих проблем хватает. Какаши усмехнулся. — Ты на него не смотришь, как другие, — сказал он. — И тем самым ты для него интересна. Он помолчал, потом добавил: — Кажется, за тобой ведут слежку. — Знаю. — И? — И ничего. — Акари поставила чашку на ступеньку. — Они хорошие девчонки. Просто влюблённые. Какаши посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, которым смотрят учителя, когда ученик говорит что-то не по годам мудрое. — Думаю, им всё же есть чего бояться, — сказал он. — Это я о тебе и Саске. — Не говори глупостей, — хмыкнула Акари, отворачиваясь от опекуна. — Он твой ученик, для меня товарищ, родственник Шисуи… Она встала, потянулась — хрустнули позвонки. — Сегодня в четыре снова тренировка. Саске сказал, что хочет отработать контратаки против быстрого противника. Она ушла в комнату. Какаши остался на балконе, с книгой в руках, но не читал. Смотрел на деревню, на небо, на облака, которые плыли куда-то на восток. «Странные они, — подумал он. — Молодые. Ревнивые. Влюблённые. А Акари… просто ещё не понимает». Он вздохнул и открыл книгу на той странице, где главный герой наконец-то признавался героине в любви. Какаши любил такие моменты. Они напоминали ему о том, что мир не состоит из одних миссий.

****

В четыре часа на площадке №3 было непривычно людно. Саске и Акари стояли в центре, разминаясь. Наруто сидел на излюбленном дереве и жевал рисовые шарики, которые, судя по виду, тащил специально для зрелища. Ино и Сакура стояли у края площадки — открыто, не прячась, как и договаривались. — Ты не будешь прятаться? — спросила Ино. — Нет, — ответила Сакура. — Хватит. Она всё равно знает. Даже если начать шпионить, она заметит. — И не ревнуешь? — Ревную, — честно сказала Сакура. — Но мне уже легче. В центре площадки Акари закончила разминку и встала в стойку. Саске — напротив. — Начали, — сказал он. И мир снова дёрнулся. Они двигались так же, как в прошлый раз. Синхронно. Плавно. Без лишних движений. Металл звенел. Пыль взлетала. Искры мелькали на солнце. Но сегодня Сакура смотрела иначе. Не как соперница. Не как ревнивица. А как человек, который учится. — Смотри, — сказала она Ино. — Она отступает ровно настолько, чтобы его атака прошла мимо, но не теряет равновесия. — И он это чувствует, — добавила Ино. — Поэтому не боится бить в полную силу. — Потому что знает — она увернётся. — Или примет удар на блок. — Идеальная пара, — вздохнула Сакура. — Не идеальная, — возразила Ино. — Просто… подходящая. — ОГО! — закричал Наруто с дерева. — ОПЯТЬ ЭТА ВАША СОВМЕСТИМОСТЬ! ВЫ ПРОСТО КАРТИНКА! КАК ИЗ ЖУРНАЛА! — Заткнись, Наруто, — сказал Саске. — НЕ ЗАТКНУСЬ! — Наруто спрыгнул с дерева, подбежал к краю площадки. — АКАРИ! НАДЕРИ ЕМУ ЗАДНИЦУ! ОН СЛИШКОМ МНОГО О СЕБЕ ВООБРАЖАЕТ! Саске сделал резкий выпад. Акари ушла в сторону, замахиваясь и бросая серию кунаев, чуть не задев Наруто. — Наруто! В сторону! Мы можем задеть тебя, — крикнула девушка. — ОЙ, ПРОСТИТЕ, НЕ ПОМЕШАЛ? — Помешал, — сказали Саске и Акари одновременно. Наруто отскочил. — ЛАДНО-ЛАДНО! Я ПРОСТО БОЛЕЮ ЗА КРАСИВЫЙ БОЙ! Саске пропустил удар. Не потому, что Наруто отвлёк — а потому, что Акари вдруг ускорилась. Её кулак врезался в блок Саске с такой силой, что он отступил на два шага. — Хорошо, — сказал он. — Не отвлекайся, — ответила Акари. Они снова сблизились. Сакура смотрела. И внутри неё — впервые за долгое время — не было боли. Было что-то другое. Тёплое. Почти спокойное. Как утренний чай. Как вечерний свет. Как понимание того, что мир не рухнул от того, что Саске разговаривает с другой. «Спасибо, — мысленно сказала Сакура, глядя на Акари». Акари, будто услышав, на секунду обернулась. Посмотрела на Сакуру. Улыбнулась — чуть-чуть, краешком губ. И снова вернулась к бою. Саске атаковал. Акари блокировала. Металл зазвенел. Искры брызнули. — КРАСОТА! — орал Наруто. — ПРОДОЛЖАЙТЕ! Я ЗАПИСЫВАЮ ФИЛЬМ В ГОЛОВЕ! — У тебя в голове только рамен, — сказал Саске. — И ЭТО ТОЖЕ КРАСИВО! — не унимался Наруто. Ино засмеялась. Сакура — следом. Не над Наруто. Над собой. Над тем, как глупо они вели себя все эти дни. Они стояли рядом, две девчонки, которые любят одного мальчика. И которые теперь, возможно, начинали любить себя чуть больше. А на площадке продолжался бой. Красивый. Синхронный. Совместимый. Таким, от которого болит голова. Но уже не так сильно.