She's my woman

      Свой первый оргазм Изабо получила с девушкой.       История их взаимоотношений началась не с какой-то великой влюбленности и высоких чувств. Она началась с усталости, плохого флирта и чужого города, в котором стирались все обычные рамки. Это было ледовое шоу в Осаке.       Софья Самоделкина, на тот момент уже выступавшая за Казахстан, и Изабо Левито, звезда сборной США, оказались в одном отеле. Они пересекались на льду, вежливо кивали друг другу в коридорах, иногда перебрасывались парой слов о духоте в зале или о качестве еды в буфете. Не было ничего особенного. Редкие встречи на турнирах, фото, совместные обеды и какие-то приобретëнные локальные шутки. Просто коллеги по цеху, где все друг друга знают, но редко пускают в личное пространство.       В тот вечер всё пошло не по плану. Спонтанное решение зайти в номер к Софе «просто поболтать и попробовать хвалëное саке за ужином» обернулось совсем не разговорами и далеко не ужином. Изабо сама до конца не поняла, как это произошло. Смех над какой-то глупой шуткой, вдруг повисшая неловкая тишина, а потом — резкий жадный поцелуй, который она сама же, кажется, и инициировала. Всё случилось очень бурно и очень быстро. Это был тот самый секс, когда оба человека физически идеально совпали друг с другом, когда не нужно было ничего объяснять или направлять, когда тела говорили на одном языке, даже если сами фигуристки в обычной жизни говорили на разных.       Может, именно это и стало спусковым крючком всей дальнейшей истории, которая начала раскручиваться крайне стремительно после ночи в Осаке.       Утром Изабо проснулась с парализующим чувством ужаса. Не отвращения — нет, с самой близостью всё было более чем прекрасно, а именно страха перед тем, насколько ярко и хорошо это ощущалось. Она не привыкла терять контроль. Её жизнь была расписана по минутам: тренировки, режим, восстановление, чёткий план завоевания медалей и мест на пьедестале, а тут вдруг образовалась какая-то пропасть в виде темноволосой девушки с внимательными глазами, которая лежала рядом и смотрела на неё слишком серьёзно для обычного ситуэйшеншипа.       Поэтому Изабо сделала то, что умела лучше всего в стрессовой ситуации — включила ледяную прагматичность. Она сказала, что это была ошибка. Что усталость, флирт и капля саке сыграли злую шутку. Она предложила забыть об этом инциденте навсегда и просто остаться подругами, которые иногда пересекаются на соревнованиях.       Софа тогда не стала спорить. Она лишь молча кивнула, но в её взгляде читалась готовность ждать и принимать любые условия, которые выдвинет эта испуганная американка, которая сама это всë и заварила, а теперь шла на попятную. Изабо ушла из номера с чувством выполненного долга, искренне веря, что поставила жирную точку.       Но пробуждëнное Софой желание, помноженное на спортивный адреналин и редкие встречи, оказалось сильнее принципов. В следующие крупные соревнования, кажется, это был этап Гран-при, они снова столкнулись в отеле. Изабо сама себе поклялась, что в этот раз устоит, что будет держаться на расстоянии вытянутой руки. Ровно до того момента, пока не увидела Софью, выходящую из лифта. Внутри что-то предательски сжалось, а все рациональные доводы вылетели из головы. В итоге после короткой программы они снова оказались в одном номере, и после произвольной… Тоже. На этот раз без оговорок про усталость и сваливания вины на глоток саке.       С тех пор это превратилось в мучительный, но невероятно сладкий цикл. Каждое появление в одном городе, будь то чемпионат мира, шоу или просто совместные сборы, заканчивалось в постели. Они виделись редко, но метко. Именно эта редкость делала каждую встречу похожей на короткое замыкание, переходящее в полыхающее пламя. Всё накопленное за месяцы одиночество, весь стресс соревнований и усталость от бесконечных перелётов выливались в жадные прикосновения, в жгучие следы на теле, в сбитое дыхание и смятые простыни.       Изабо каждый раз давала себе обещание. Лëжа в объятиях Софы, глядя в потолок гостиничного номера, она мысленно повторяла: «Всё. Это точно последний раз. Мы просто друзья, которым было одиноко. Мы просто помогаем дргу другу. Больше это не повторится».       Но проходило два-три месяца, они видели друг друга в расписании следующих стартов, и Изабо чувствовала, как внутри разгорался пожар, который невозможно было потушить ни льдом, ни тренировками. Её съедало чувство вины перед собой и странная липкая тоска по человеку, скучать по которому она, формально, даже не имела права.       Софа Самоделкина в этой схеме играла роль ходячего терпения, хотя, скорее, человека, который просто не мог дышать без объекта своей любви. Она была без ума от Изабо с первой их встречи, но после ночи в Осаке окончательно потеряла голову. Она видела весь этот страх, всю эту внутреннюю борьбу Левито, но не давила. Она понимала — давление еë спугнёт. Если условием их встреч была формальная «дружба» и секс без обязательств, она была согласна и на это, лишь бы быть рядом. Лишь бы иногда, в редкие моменты за закрытыми дверями отелей, видеть, как Изабо Левито расслабляется, как с неё спадает маска собранной американской спортсменки, и она становится просто Изой — милой, забавной и невероятно нежной.       Внешне их отношения выглядели как обычная дружба двух спорстменок. В соцсетях: взаимные лайки, редкие комментарии с сердечками и ещë реже — совместные фото. На публике: вежливые разговоры, объятия и смех. Они всё ещё оставались хорошими подругами, которые могли сесть рядом в автобусе, едущем на каток, и обсуждать всë подряд. Они не только спали друг с другом, нет. Между ними всегда сохранялась эта нить обычного человеческого тепла, юмора и взаимопонимания, которая и отличала просто секс от чего-то гораздо более глубокого. Именно эта нить и не давала Изабо окончательно выкинуть Софу из головы. Они же друзья. И всегда ими были.       Проблема была в том, что «география» их отношений начала подозрительно расширяться. Изабо замечала, что всё чаще и чаще их фамилии оказывались в заявках на одни и те же турниры и ледовые шоу. Организаторы, видя, что спортсменки ладят, охотно приглашали их на шоу вместе.       И вот тут начал нарастать новый липкий страх — страх разоблачения. Если раньше их редкие встречи были делом случая, то теперь, когда они постоянно находятся на всех сборах вместе, это бросается в глаза. Даже самым близким подругам, тем, с кем Изабо делилась переживаниями, она не говорила ни слова. Ни Алиса, ни Эмбер — никто не знал, почему Изабо вдруг стала такой… Нервной в присутствии одиночницы из Казахстана.       Левито казалось, что каждый её взгляд в сторону Софы сканируется окружающими. Что люди видят, как у неё меняется дыхание, когда Софа случайно касается её плеча в очереди за кофе. Что все вокруг уже догадались, а она, Изабо, просто смешна в своих попытках делать вид, будто ничего не происходит.       Этот страх подогревал её внутреннюю борьбу. С одной стороны — она жила от встречи к встрече, считая дни до того момента, когда можно будет снова прижаться к Софе, почувствовать её запах, услышать её мягкий голос с очаровательным акцентом. С другой стороны — она панически боялась, что кто-то раскроет их тайну раньше, чем она сама поймёт, как жить с этой тайной дальше. Она боялась вопросов, боялась оценок, боялась разрушить ту иллюзию «дружбы», за которую так отчаянно цеплялась. Софа же продолжала молча принимать эти правила игры, с каждым разом всё сильнее привязываясь к Изабо и всё больше надеясь, что когда-нибудь эта стена страха рухнет.

***

      Дверь гостиничного номера захлопнулась с глухим хлопком, щелчок замка отрезал всё, что осталось снаружи: гул трибун, вспышки фотокамер, вопросы журналистов и собственные оценки (Изабо проклинала своë четвëртое место), всё ещё горящие перед глазами. Здесь, внутри, не было ни судей, ни протоколов, ни недокрутов с неправильными рëбрами, ни национальных флагов. Только полумрак, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, и они вдвоём.       Софа едва успела сбросить кроссовки, как Изабо дёрнула её за рукав толстовки, разворачивая к себе. Движение вышло резким, почти грубым, но в нём не было агрессии — только голод, копившийся весь этот бесконечный соревновательный день. Весь день они ходили по одним узким коридорам, дышали одним воздухом, ловили взгляды друг друга боковым зрением, и не могли позволить себе ничего, кроме вежливых кивков. Эта пытка длилась часами, и теперь, когда дверь наконец закрылась, сдерживаться больше не было сил и смысла.       Изабо вцепилась в ворот её толстовки и притянула к себе. Их губы встретились с особой жëсткостью и напором. Никакой нежности и никаких прелюдий — только жадность. Только попытка наверстать всё украденное время, все часы, проведённые на льду в роли «соперниц».       Софа ответила мгновенно, её ладони легли на талию Изабо, сжали сквозь тонкую ткань футболки, притягивая ещё ближе, хотя ближе уже было некуда. Она чувствовала, как под её пальцами дрожало напряжённое тело, то ли от усталости после произвольной, то ли от возбуждения, то ли от всего сразу. Изабо пахла лаком для волос, цветочными нотами своего парфюма и дождëм, который успел немного намочить волосы, пока она бежала от машины до отеля.       Они продвигались вглубь номера, не разрывая поцелуя. Запнулись о край ковра, наткнулись на угол тумбы, тихо ругались сквозь зубы и снова впивались друг в друга, не желая давать хоть каплю свободного пространства. Изабо кусала её за нижнюю губу, тут же зализывала место укуса языком, и от этого чередования боли и ласки у Софы предательски подкашивались колени. Она толкнула Изабо к кровати и та упала на спину, увлекая её за собой.       Уличные фонари Праги, заглядывающие в окна, рисовали на стенах странные тени и роняли свет на лица, и в этом свете кожа Изабо казалась почти светящейся. Её тёмные волосы разметались по белой подушке, создавая контраст от которого Софа на секунду забыла как дышать. Она нависла над ней, опираясь на локти, и на секунду замерла, просто рассматривая картину перед собой.       — Что? — выдохнула Изабо.       — Ничего, — Софа медленно провела кончиками пальцев по её скуле, по шее, по выступающей ключице. — Просто смотрю.       Изабо нетерпеливо дёрнулась, выгибаясь навстречу прикосновению. Ей не нужны были слова — ей нужно было забыться. Забыть про прыжок, который сегодня не вышел, забыть про судейские баллы, забыть про собственные страхи, которые днём казались огромными и непреодолимыми, а сейчас, под руками Софы, сжимались до размера пылинки.       Они избавились от одежды торопливо, путаясь в рукавах и штанинах. Где-то что-то треснуло — кажется, шов на футболке Изабо не выдержал слишком резкого рывка, но никто не обратил внимания. Вещи летели на пол, на кресло, куда-то в темноту, и никому не было до них дела, пусть валяются хоть по всему номеру — плевать.       Софа целовала её шею, плечи, грудь. Целовала везде, куда могла дотянуться. Она чувствовала, как быстро билось сердце Изабо, чувствовала, как та запускала пальцы в её волосы, сжимала, тянула и направляла, чувствовала, как напрягались мышцы в ответ на каждое прикосновение.       Они уже знали тела друг друга наизусть. За эти месяцы редких, но таких интенсивных встреч они изучили всë: где нужно надавить сильнее, где — едва коснуться, от чего дыхание сбивается, а от чего — вырывается стон. Им не нужно было ничего придумывать, они просто развлекались, позволяя полную свободу своим рукам и губам.       Минуты растягивались в часы, часы сжимались в секунды. Софа не знала, сколько прошло — пятнадцать минут или целая вечность. Она знала только, что Изабо под ней, что её губы уже опухли от поцелуев, что на шее уже расцветал след, который завтра придётся прятать под тональным кремом или водолазкой, что её бёдра вздрагивали от каждого прикосновения.       Дыхание сбилось окончательно, движения стали рваными, отчаянными и почти дикими. Софа приподнялась, чтобы видеть лицо Изабо в этот момент, и та вдруг резким движением откинула назад волосы, которые прилипли к влажному лбу и щекам. Тёмные пряди взметнулись и упали на подушку. А потом Изабо подалась вперёд, приблизив губы к самому уху Софы, и тихо простонала.       Софа вздрогнула и на секунду зажмурилась. Горячая волна прошла от затылка до кончиков пальцев, и мир на несколько секунд перестал существовать. Остался только этот стон, только влажное дыхание у самого уха и пальцы Изабо, вцепившиеся в плечи с такой силой, что наверняка останутся синяки. Софа была на седьмом небе, в то время как, кажется, Изабо была на семьдесят седьмом.       Они обессиленно рухнули на кровать, пытаясь восстановить дыхание и адекватное сердцебиение. Одеяло скомкалось в ногах, простыня смялась, но никто даже не собирался это поправлять — было глубоко плевать. Софа лежала на спине, глядя в потолок и машинально перебирая пальцами тёмные пряди Изабо, которая устроилась у неё на плече. Та молчала, но Софья чувствовала что-то неладное. Это было то самое натянутое молчание, которое обычно что-то предвещало. Будто Изабо перекатывала в голове это «что-то», как леденец за щекой, не решаясь то ли проглотить, то ли выплюнуть.       Изабо действительно лежала и думала, вернее, пыталась не думать, но мысли лезли сами. После секса у неё всегда наступал этот момент: тело ещё искрилось удовольствием, мышцы были ватными, в голове — приятный туман, но где-то на периферии уже начинал скрестись знакомый холодок. Страх и стыд. Ощущение, что она делает что-то неправильное, что за этим обязательно последует расплата. И с каждым разом этот холодок становился всё настойчивее.       Она чуть пошевелилась, устраиваясь удобнее, и почувствовала, как пальцы Софы замерли в её волосах, а потом снова продолжили медленно вплетаться в пряди. От этого стало ещё хуже, потому что Софа была… Слишком хорошей, слишком понимающей и слишком терпеливой. Изабо не заслуживала такого отношения. Она самой себе казалась эгоисткой, которая пользуется чувствами другой девушки, ничего не давая взамен, кроме редких ночей и вечного «мы просто друзья».       — Софа, — позвала она тихо и голос прозвучал слишком хрипло. Изабо прокашлялась.       — М-м-м? — отозвалась Софа, не прекращая перебирать её волосы.       Изабо помедлила. Слова, которые она собиралась произнести, казались ей самой отвратительными. Они звучали как предательство, но липкий страх, окутывающий все внутренности был сильнее. Страх, что кто-то заметит, что пойдут слухи, что её правильная жизнь начнёт трещать по швам.       — Мне нужно тебе кое-что сказать, — выдохнула она, не поднимая головы с чужого плеча. Так было легче, когда она не видела её глаз.       Софа перестала гладить её по голове. Ладонь замерла на затылке.       — Я слушаю.       — Мне кажется… Нет, я почти уверена, что кто-то начинает догадываться о нас, — Изабо говорила быстро, словно хотела поскорее вывалить из себя эту гадость и забыть о ней. — Я видела, как на меня смотрели вчера в лобби. И девочка из японской делегации, она так улыбнулась, когда мы вместе вышли из лифта, как будто она что-то знает или подозревает.       Софья молчала. Изабо чувствовала, как под её щекой ровно билось её сердце. Оно не ускорилось и это почему-то пугало ещё больше.       — Я не хочу, чтобы поползли слухи, — продолжила Изабо уже почти виновато. — Ты же знаешь, как это бывает. Сначала шёпот за спиной, потом вопросы от журналистов, потом это всё доходит до федерации, до спонсоров, подвергается суждениям общественности… Я не готова. Я правда не готова к такому.       Она замолчала, собираясь с духом для главного. Софа по-прежнему ничего не говорила, и от этого молчания становилось только тяжелее.       — Завтра банкет и ISU Awards, — выговорила наконец Изабо. — Я решила пойти туда со Стëпой. Мы с ним друзья, он хороший парень, он согласился. Это просто… Ну, знаешь, чтобы отвести подозрения, перестраховаться. Если нас увидят вместе, никто ничего не подумает. Парень и девушка на банкете — обычное дело, а я… Я буду спокойнее.       Она замолчала. Тишина в номере вдруг стала оглушительной. Изабо наконец рискнула поднять голову и посмотреть на Софу. Та лежала всё так же — на спине, глядя в потолок. Лицо у неё было спокойное, почти безмятежное, но Изабо слишком хорошо её знала, чтобы не заметить, как едва дрогнули ресницы.       — Софа? — позвала Изабо неуверенно.       Софа медленно повернула голову и посмотрела на неё. В полутьме номера её глаза казались совсем тёмными, но в них не было злости, скорее удивление.       — Ты зачем мне это говоришь? — спросила она спокойно. — Отчитываешься?       Изабо моргнула. Такой реакции она не ожидала. Злости — да, обиды — возможно, но не этого спокойного вопроса. Это даже раздражало.       — Я… Нет, я не…       — Мы же формально друг другу ничем не обязаны, — продолжила Софа. — Мы друзья. Ты сама так решила. Друзьям не отчитываются о том, с кем они идут на банкет. Ты можешь идти хоть со Стëпой, хоть с Ильёй, хоть с самим президентом ISU. Это твоё дело.       Изабо почувствовала, как к щекам прилила кровь, заливая кожу алым румянцем. К сожалению, не от смущения, а от стыда. Потому что Софа была права. Они были друзьями с привилегиями — никаких обязательств, никаких обещаний, никаких «мы вместе». Изабо сама настояла на этом формате, сама выстроила эту стену, сама же за неё и пряталась каждый раз, когда становилось страшно.       Изабо опустила голову обратно на плечо Софы, спрятала лицо в изгиб еë тела. Говорить было трудно, слова застревали где-то между грудной клеткой и горлом.       — Я знаю, — прошептала она наконец. — Я знаю, что не обязана. Просто… Мне показалось нужным тебе это сказать. И извиниться.       — За что извиниться? — голос Софы стал мягче.       — За то, что… Так выходит, что я иду с ним, а не… — она запнулась, не в силах закончить фразу. «Не с тобой» — вот что она хотела сказать, но не могла. Потому что сказать это значило признать, что они — нечто большее, чем просто друзья, а признавать это она запретила себе ещё в Осаке. — Я не знаю, почему мне показалось нужным тебе сказать, — выдохнула Изабо наконец. — Правда не знаю.       Повисла долгая пауза. Софа снова начала гладить её по волосам и от этого простого жеста у Изабо защипало в глазах. Она зажмурилась, запрещая себе плакать. Этого ещё не хватало.       — Хорошо, — сказала Софа наконец.       Изабо не знала, что на это ответить. Да и нужно ли было что-то отвечать? Она лежала, уткнувшись носом в плечо Софы, вдыхала её запах, теперь уже такой родной, и ненавидела себя за то, что не может быть смелой. За то, что прячется за спиной ни в чём не повинного Стëпы Гоголева. За то, что причиняет боль человеку, который, возможно, единственный в этом мире принимает её такой, какая она есть — со всеми страхами, трусостью и эгоизмом.       Софа больше ничего не спрашивала. Её ладонь продолжала размеренно гладить волосы Изабо, и в этом молчаливом принятии и согласии с еë дурацкими условиями было что-то такое невыносимо щемящее, что Изабо пришлось прикусить губу, чтобы не разреветься в голос.       Софа лежала ещё несколько минут, чувствуя, как тело Изабо постепенно покидал жар, оставляя только привычное тепло. Тишина в номере стала гнетущей. Разговор о Стëпе, короткий и скомканный, всё ещё висел в воздухе каким-то не озвученным упрёком, хотя Софа не упрекала. Она действительно не упрекала, но и оставаться дольше было невыносимо.       Софа осторожно, чтобы не потревожить Изабо, высвободила плечо. Та не пошевелилась, только ресницы чуть дрогнули, она не спала, но притворялась. Софа знала эту её привычку: когда Изабо было страшно или неловко, она замирала, как маленький зверёк, надеясь, что если не двигаться, то проблема исчезнет сама собой. Вот глупая.       Вылезать из кровати не хотелось до боли. Простыни ещё хранили тепло их тел, а подушка пахла волосами Изабо, но Софа заставила себя сесть, спустить ноги на пол и потянуться за одеждой. Одеваться пришлось в темноте, на ощупь. Джинсы нашлись у кресла, толстовка почему-то на полу у ванной, носки — один под кроватью, второй вообще неизвестно где, пришлось засунуть босые ноги в кроссовки и забить на это. Изабо за её спиной не шевелилась, одеяло было натянуто почти до подбородка, и в свете уличных фонарей, пробивавшемся сквозь шторы, она казалась фарфоровой статуэткой — хрупкой, бледной, до безумия красивой и совершенно нереальной, и если присмотреться, то можно было явно разглядеть маленькие трещинки.       Софа уже взялась за ручку двери, но остановилась и обернулась. Изабо лежала на боку, лицом к ней, но глаза были закрыты. Дышала она ровно, но Софа знала — она не спит, просто не хочет встречаться взглядом. Её тёмные волосы разметались по подушке в прекрасном беспорядке — пряди перепутались, свились в кольца, одна упала на лицо, другая прилипла к щеке. В этом было что-то до ужаса красивое, что-то, от чего у Софы сжалось сердце. Она столько раз видела эту картину: Изабо в постели, растрёпанная, обнажëнная, расслабленная, беззащитная, и каждый раз это зрелище перехватывало у неё дыхание.       Край одеяла сполз, открывая плечо и изящные ключицы. В ложбинке между ними ещё блестела капелька пота. Софа сглотнула. Ей хотелось вернуться, забраться обратно под одеяло, прижаться губами к этим ключицам и никуда не уходить, хотелось сказать: «К чёрту Стëпу, к чёрту банкет, к чёрту всех, кто может что-то подумать. Останься со мной, будь со мной. Не на одну ночь, а насовсем». Но она ничего не сказала, потому что Изабо сама выбрала правила игры и Софа их приняла. А правила гласили: никаких признаний, никаких претензий, никаких «будь со мной» и признаний в любви, только здесь и сейчас, а потом — расходимся по своим номерам и делаем вид, что ничего не было.       Она сделала два бесшумных шага обратно к кровати и наклонилась. Изабо по-прежнему не открывала глаз, но дыхание у неё чуть сбилось. Софа коснулась губами кончика её носа.       — Спокойной ночи, — прошептала Софа по-русски (она прекрасно знала, что Изабо всë поняла).       Когда дверь за Софой закрылась, Изабо открыла глаза. В номере стало невыносимо тихо. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, и чувствовала, как тепло Софы всё ещё оставалось на простынях, на подушке, на её собственной коже, но самой Софы уже не было. Она ушла, потому что Изабо сама её выгнала — не словами, но всем своим поведением, всеми этими дурацким разговором про Стëпу Гоголева и необходимость «отвести подозрения».       Она перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку, на которой только что лежала Софа. Она вдохнула полной грудью, наслаждаясь уже знакомым запахом. Изабо зажмурилась, и перед глазами всплыла картина: Софа, стоящая у двери и оборачивающаяся, чтобы посмотреть на неё. В её взгляде было столько всего, что Изабо не могла понять до конца. Нежность? — да. Грусть? — тоже может быть. И терпение, бесконечное терпение, которого Изабо не заслуживала? Определённо.       И поцелуй в нос. Такой дурацкий, такой детский, но такой… Нежный и любящий, что от него у Изабо до сих пор горело лицо. Она перевернулась на спину и снова уставилась в потолок. Мысли, которые она гнала от себя весь вечер, теперь навалились всем грузом, как будто только и ждали, когда она останется одна. Почему ей было так стыдно говорить о плане со Стëпой? Хотя, стыд— не то слово. Это было что-то более сложное — чувство вины, смешанное со страхом и ещё какой-то мучительной неловкостью. Она, взрослая девушка, успешная спортсменка, стоит на льду перед многотысячной ареной и не испытывает и доли того волнения, которое испытала, лёжа в постели с Софой и выдавливая из себя слова: «Я иду на банкет со Стëпой».       Почему? Почему это имело значение?       Ведь формально они правда никто друг другу. Она сама так решила, сама установила это правило в Осаке, когда испугалась того, насколько ярким и правильным оказался их первый секс. «Забудем об этом, останемся друзьями», — сказала она тогда, и Софа согласилась. Она даже не спорила и не предпринимала попыток переубедить, просто кивнула и приняла её условия. И с тех пор никогда их не нарушала, ни разу не спросила: «А что между нами?», ни разу не попыталась вывести их отношения за пределы гостиничных номеров, ни разу не дала повода думать, что ждёт чего-то большего. И вот теперь Изабо, которая сама возвела эту стену, вдруг начала через неё подглядывать. Зачем она вообще рассказала Софе про свой план? Зачем извинялась? Зачем ей нужно было, чтобы Софа знала?       Ответ был в той части мозга, куда Изабо запретила себе заглядывать уже очень давно. Ответ был простым и оттого чудовищно страшным: потому что Софа имела право знать, потому что, какими бы ни были их формальные договорённости, в реальности между ними происходило что-то совсем другое, потому что Изабо чувствовала себя предательницей, даже собираясь просто появиться на публике с другим человеком. Потому что, чёрт возьми, она не хотела идти ни с каким Стëпой. Она хотела быть с Софой. И на банкете, и после банкета, и… Вообще всегда.       Она хотела быть с Софой. Изабо зажмурилась, словно надеясь, что если закрыть глаза, то и мысль исчезнет, но она не исчезала. Ей стало страшно. Потому что это меняло всё. Всю её жизнь, всю картину будущего, которую она для себя нарисовала — красивую и до скрипа идеальную. Успешная фигуристка, чемпионка, всеобщая любимица, муж — возможно, тоже спортсмен, или бизнесмен, или кто там полагается. Дом, дети, белый забор, рождественские открытки, семейные праздники. Это была не её собственная мечта — это была мечта, которую от неё ждали. Все ждали, что Изабо Левито будет «нормальной», правильной, такой, как все, а быть с девушкой — это совсем неправильно. Это странно и… Стыдно?       Она сама не знала, откуда в ней это. Родители никогда не были откровенными гомофобами, в её окружении были открытые геи и лесбиянки (даже еë самая любимая Эмбер делала каминг-аут и приняли еë вполне радушно), и она искренне считала, что каждый имеет право любить кого хочет. Но одно дело, когда это абстрактные «другие люди», и совсем другое — она сама. Когда дело касалось её самой, внутри включался какой-то истеричный датчик, который кричал: «Нет! Ты не такая! С тобой этого не может случиться!».       Изабо откинулась обратно на подушку и закрыла лицо руками. Она вспомнила, как в старшей школе её подруга призналась, что влюблена в девушку из параллельного класса. Изабо тогда поддержала её, сказала все правильные слова — «это нормально», «я тебя принимаю», «главное, чтобы ты была счастлива», но внутри, в самой глубине души, шевельнулось что-то неприятное, что-то, в чём она самой себе боялась признаться. Чувство превосходства? Облегчения, что это не с ней? Она не помнила точно, но сейчас, лёжа в отеле с запахом Софы на подушке, она ненавидела себя за это. Потому что теперь она была на месте той подруги и это было в сто раз страшнее, чем она могла себе представить.       Она попыталась представить себе эту картинку: она и Софа — пара. Не тайные любовницы, встречающиеся в гостиничных номерах, а настоящая пара. Держатся за руки на публике, публикуют совместные фото, приходят вместе на банкеты и не прячутся по углам, говорят родителям: «Знакомьтесь, это моя девушка». И всë это на расстоянии в… Сколько тысяч километров? Отвратительно и ужасно.       Она не была вообще ни в чём уверена, кроме одного: она не могла без Софы. И это тоже пугало до чёртиков.       Потому что зависеть от кого-то — значит быть уязвимой, а Изабо Левито всю свою сознательную жизнь строила броню. На льду — техникой и артистизмом, в жизни — улыбкой и лёгкостью. Она не подпускала людей слишком близко, потому что близость означала риск. Риск, что тебя ранят, что тебя бросят, что ты окажешься недостаточно хороша. А с Софой всё было иначе. С ней не нужно было притворяться, с ней можно было быть уставшей, раздражённой, испуганной и злой. Можно было молчать и не чувствовать неловкости, можно было смеяться над глупыми шутками, можно было просто лежать рядом и чувствовать, что ты на своём месте. И от этого тоже было страшно, потому что если потерять это — настоящую, принимающую и такую близкую Софу — то что останется? Лёд, медали (если повезëт), аплодисменты? Всё это было важно, но в последнее время Изабо начала замечать, что после соревнований, оставшись одна в номере, она чувствовала не радость от победы, а звенящую пустоту, которую заполняла только Софа.       Изабо перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку, на которой лежала Софа. Глаза снова защипало, и на этот раз она не стала сдерживаться. Слёзы стремительно потекли по щекам, впитываясь в наволочку. Изабо всхлипнула и натянула одеяло до самого подбородка. Ей хотелось, чтобы Софа вернулась. Прямо сейчас вошла в номер, ничего не спрашивая, забралась под одеяло и просто обняла её. Но Софа не вернётся, она слишком уважает чужие границы, даже когда эти границы — колючая проволока, которую Изабо сама обмотала вокруг себя.

***

      Банкет ISU Awards проходил в одном из залов отеля, и к восьми вечера там уже было не протолкнуться. Девушки сверкали украшениями, парни поправляли галстуки.       Изабо вошла в зал под руку со Стëпой Гоголевым и сразу же возненавидела каждую секунду происходящего. На ней было белое длинное платье, с тонкими бретельками и скромным, но чертовски элегантным декольте, по краю которого шла россыпь мелкого жемчуга. Волосы она распустила. Выглядела она, по общему мнению, сногсшибательно, и ненавидела каждую секунду этого.       Стëпа, надо отдать ему должное, справлялся со своей ролью безупречно. Он улыбался, кивал знакомым, иногда наклонялся к её уху, чтобы отпустить какой-нибудь совершенно посторонний комментарий — «смотри, он опять галстук криво завязал» или «спорим, через полчаса кто-то уронит бокал», и со стороны это выглядело как лёгкий, ни к чему не обязывающий флирт. Идеальная картинка для чужих глаз: парень и девушка, молодые, красивые, успешные, просто хорошо проводят время вместе.       Изабо физически ощущала, как эта картинка впечатывалась в глаза окружающих. Все смотрели и все делали выводы. Именно этого она и добивалась — отвести подозрения, создать правильное впечатление, но отчего-то внутри всё скручивалось в тугой болезненный узел. Липкий стыд — вот как это ощущалось. Он был везде: на коже, под платьем, комом в горле, дрожью в кончиках пальцев, которыми она держалась за локоть Стëпы.       Она буквально отсчитывала минуты. Смотрела на часы в телефоне каждые пять-семь минут, прикидывая, сколько ещё нужно продержаться, чтобы её уход от Стëпы не выглядел подозрительным. Час? Полтора? Вечность? Она автоматически улыбалась, когда Стëпа представлял её кому-то из своих знакомых, кивала в нужных местах, даже пару раз рассмеялась и сама удивилась, как естественно это прозвучало.       Стëпа, кажется, что-то чувствовал. В какой-то момент, когда они отошли к столу с закусками, он наклонился к ней и тихо, так, чтобы никто не слышал, спросил:       — Ты в порядке? Выглядишь так, будто тебя сюда силком притащили.       Изабо дёрнула плечом.       — Всё нормально. Просто устала после насыщенных дней.       — Ага, — он скептически хмыкнул, но допрашивать не стал. За что она была ему благодарна. — Слушай, если хочешь — можем уйти. Я скажу, что тебе плохо стало. Духота, давление, всё такое.       — Нет, — ответила она слишком быстро.       Она не могла уйти сейчас, это выглядело бы странно. Нужно было, чтобы их увидело достаточное количество людей, чтобы слухи пошли в правильном направлении и чтобы никто не связал её имя с именем Софьи Самоделкиной.       При мысли о Софе у неё снова скрутило живот.       Софа же стояла у барной стойки уже битый час, медленно потягивая один и тот же бокал шампанского, и чувствовала, как внутри неё медленно, но верно разгоралось раздражение. Она увидела их сразу, как только Изабо вошла в зал, и заострила внимание. Белое платье, жемчуг, тёмные волосы, выпирающие словно крылья лопатки, роскошные ключицы и соблазнительное декольте. На секунду она просто замерла, не в силах отвести взгляд. Изабо была… Ослепительной. Не красивой, не милой, не элегантной — именно ослепительной, от неё невозможно было оторваться.       Софа была готова переломать себе все пальцы на руках. Просто чтобы занять руки чем-то, кроме желания подойти и выдернуть Изабо из лап этого ни в чём не повинного Гоголева. Почему? Почему, чёрт возьми, Левито так боится?       Софа крутила бокал в пальцах, наблюдая, как пузырьки поднимались со дна к поверхности, и пыталась найти ответ, который бы её удовлетворил. Она понимала страх, правда, понимала. Спорт — это не только лёд и медали, это ещё и бесконечная политика, репутация, спонсорские контракты, ожидания публики. Она сама прошла через смену гражданства, через косые взгляды и перешёптывания за спиной, и знала, каково это — когда твоя жизнь обсуждается людьми, которые тебя даже не знают, но при всём этом она не понимала главного: как можно отрицать то, что между ними происходит? Как можно после всего — после Осаки, после Торонто, после Хельсинки, после вчерашней ночи в Праге, когда Изабо стонала ей в ухо и дрожала в её руках, как после этого можно идти под ручку с каким-то Стëпой и делать вид, что между вами ничего нет?       Это была не просто дружба с привилегиями и Софа знала это с самой первой ночи. Она чувствовала это в том, как Изабо прижималась к ней во сне, как искала её руку в темноте, как смотрела на неё в те редкие моменты, когда думала, что Софа не видит. Там была нежность, уязвимость, что-то гораздо более глубокое, чем просто секс, но Изабо упорно называла это «дружбой» и продолжала бегать от самой себя.       Софа снова перевела взгляд на пару в центре зала. Стëпа что-то говорил, размахивая бокалом, Изабо слушала, чуть склонив голову. Свет люстр падал на её обнажённые плечи, и Софа невольно засмотрелась на ключицы. Те самые ключицы, которые она целовала прошлой ночью, проводя по ним губами и чувствуя, как кожа Изабо покрывалась мурашками. Сейчас они были выставлены на всеобщее обозрение.       Софья сглотнула. В горле предательски пересохло. Взгляд заострился на лопатках, когда Изабо крутанулась на месте. Она вспомнила, как вчера гладила спину Изабо, как её пальцы скользили по выступающим лопаткам, по позвоночнику, по рёбрам. Как Изабо выгибалась под этими прикосновениями, зарываясь лицом в подушку. А теперь эти лопатки были скрыты тонкой белой тканью, и смотрела на них не Софа, а все эти люди, которым не было до Изабо никакого дела.       Она допила залпом шампанское и поставила бокал на стойку с излишней силой — тонкое стекло жалобно звякнуло. Бармен покосился на неё, но ничего не сказал. Софа отвернулась от зала, пытаясь взять себя в руки. Она сама согласилась на эти правила, она знала, на что шла. Изабо ничего ей не обещала. Они просто друзья, которые иногда спят вместе. Она не имеет права ревновать, не имеет права злиться и не имеет права хотеть подойти, взять Изабо за руку и увести отсюда к чёртовой матери.       Она осталась стояла у барной стойки одна. Она крутила в пальцах новый бокал, заполненный почти до краëв. Это движение было единственным, что удерживало её от того, чтобы не начать мерить шагами зал или, хуже того, не подойти к Изабо и не сказать что-нибудь такое, о чём потом пожалеет.       В зале становилось всё более шумно. Музвка заиграла более ритмичная, и часть гостей переместилась в центр зала — туда, где освободили место для танцев. Софа смотрела на них без интереса, её взгляд то и дело возвращался к белой фигурке в противоположном конце зала.       Софья сжала ножку бокала сильнее.       — Эй, Соф-фа! Ты чего тут одна стоишь с таким лицом?       Голос раздался откуда-то сбоку. Софа обернулась и увидела Эмбер Гленн. Та стояла, уперев руки в бока, и смотрела на неё весело прищурившись. Блондинистые волосы Эмбер были уложены в мягкие волны, на ней было чëрное платье, которое отлично сочеталось с еë образом, а в глазах плясали те самые искры, которые всегда появлялись у неё перед тем, как она втягивала кого-нибудь в какую-нибудь авантюру.       — Привет, Эмбер, — Софа попыталась улыбнуться, но вышло, кажется, не очень убедительно.       — Привет-привет. Я смотрю, ты тут скучаешь в гордом одиночестве, — Эмбер бесцеремонно взяла у неё из рук бокал, поставила на стойку и схватила за руку. — Пойдëм танцевать.       — Я вообще-то не…       — Даже не начинай. Как можно отказать самой Эмбер Гленн? — она рассмеялась, сверкнув белыми зубами, и потянула Софу за собой. — Всё, ты в моей власти. Расслабься и получай удовольствие.       Софа на секунду замешкалась, оглянувшись через плечо — туда, где в толпе мелькало белое платье, а потом решила: к чёрту. Почему она должна стоять столбом и страдать, пока Изабо разгуливает под ручку со Стëпой? Она тоже имеет право повеселиться, имеет право танцевать с кем хочет, имеет право не быть тенью, вечно ждущей, когда на неё обратят внимание. Да и к тому же устоять перед харизмой Эмбер было почти нереально.       — Ладно, уговорила, — она позволила Эмбер утащитб себя в центр зала.       Эмбер двигалась легко и естественно. Она взяла Софу за обе руки и закружила её сначала в одну сторону, потом в другую, смеясь и что-то выкрикивая сквозь музыку. Софа невольно рассмеялась в ответ. С Эмбер было невозможно оставаться серьёзной — от неё исходила такая заразительная, искрящаяся энергия, что даже самое мрачное настроение рассеивалось с появлением Гленн на горизонте.       Они танцевали уже несколько минут, когда ритм сменился на более медленный. Эмбер без тени смущения положила руки Софе на талию и притянула чуть ближе.       — Вот так, — сказала она довольно. — А то стоишь как неродная. Расслабься, никто тебя не съест.       Софа усмехнулась и положила ладони на сильные плечи Эмбер. Они двигались в такт музыке, не слишком близко, но и не на расстоянии вытянутой руки. Эмбер что-то рассказывала, наклоняясь к её уху, и Софа кивала, хотя почти не слышала слов из-за музыки. Ей было просто… Легко. Впервые за этот вечер она не чувствовала себя так, будто проглотила ежа, который при этом застрял у тебя где-то поперëк горла. Эмбер не требовала от неё ничего, кроме танца, не заставляла гадать, что у неё на уме, просто была рядом.       Рука Эмбер скользнула чуть ниже по её талии, и Софа не отстранилась. Это не значило ничего особенного — просто танец и просто дружеский жест, но в этот момент она поймала себя на мысли, что ей приятно. Приятно, когда кто-то держит её так, не прячась и не оглядываясь по сторонам. Еë пальцы рефлекторно сжались на рельефных мышцах рук Эмбер.       Изабо же заметила их не сразу. Она как раз дослушивала какую-то длинную историю от кого-то из фигуристов. Стëпа стоял рядом, его рука всё ещё лежала на её талии. Ей хотелось сбросить её, как раздражающее насекомое, но она терпела. А потом она подняла глаза и увидела как в центре зала танцевали Софа и Эмбер.       У Изабо перехватило дыхание. Она замерла, забыв обо всëм на свете. Эмбер, в своём чëрном платье, блондинистые волосы развевались при каждом повороте, улыбка была до ушей и Софа — в невероятно красивом платье с соблазнительными вырезами, с распущенными волосами, которые она обычно собирала, а сейчас они мягкими волнами падали на плечи.       Они танцевали слишком близко. Руки Эмбер лежали на талии Софы, а Софа смеялась чему-то, запрокидывая голову, и её лицо было таким расслабленным, таким… Счастливым, что у Изабо внутри что-то оборвалось. Она прикусила губу с такой силой, что почувствовала вкус своей помады. Ревность накатила сногсшибательной волной мгновенно. Изабо сама пришла сюда со Стëпой, сама поставила себя в это положение, сама, своими руками, вытолкнула Софу в объятия Эмбер Гленн.       Она хотела быть только с Софой. Она хотела быть там, в центре зала, в руках Софы. Хотела, чтобы это её талию сжимали эти ладони — те самые, которые прошлой ночью скользили по её обнажённой спине. Хотела, чтобы это ей Софа улыбалась так открыто и беззаботно. Хотела, чтобы Софа танцевала только с ней, чтобы ничьи другие руки, ничьи другие взгляды, ничьи другие улыбки не доставались Софе, чтобы она была только её.       Но она не могла этого сказать и не могла этого потребовать, потому что сама же всё испортила.       Изабо смотрела, как Эмбер наклонялась к уху Софы, что-то шептала, и они обе смеялись. Смотрела, как рука Эмбер скользила по спине Софы, задерживаясь на коже в вырезе. Эмбер не боялась и не пряталась. Эмбер просто брала и танцевала с девушкой на глазах у всего зала, и ей было плевать, кто что подумает. Вот она — лёгкость и свобода, та самая, которой у Изабо не было и, кажется, никогда не будет.       И это ранило сильнее, чем всë остальное. Потому что Эмбер Гленн могла дать Софе то, чего Изабо дать не могла. Грëбаная трусиха.       Она понимала, что делает больно Софе. Понимала с самого начала — ещё когда впервые предложила «забыть» Осаку, когда установила эти дурацкие правила, когда заставляла её уходить из номера среди ночи. И сейчас она тоже делала больно и себе, и Софе.       Теперь, глядя на танцующих Софу и Эмбер, Изабо вдруг с ужасающей ясностью поняла: однажды Софе надоест. Однажды её терпение лопнет и тогда она уйдёт. Найдёт кого-то, кто не боится, кого-то, кто сможет танцевать с ней открыто, не прячась по углам, кого-то вроде Эмбер Гленн, с её лёгкостью, смехом и абсолютным отсутствием страха.       — Эй, ты в порядке? — голос Стёпы вырвал её из оцепенения. Он проследил за её взглядом, но, к счастью, ничего не понял. — Хочешь, принесу ещё выпить?       — Нет, — ответила Изабо хрипло. — Нет, спасибо. Я… Мне нужно в дамскую комнату.       Она высвободила свой локоть из его руки и быстрым шагом направилась к выходу из зала. Ей нужно было уйти, спрятаться и перевести дух, потому что ещё немного и она либо разрыдается прямо посреди банкета, либо подойдёт к Софе и выдернет её из рук Эмбер, разрушив всё, что так тщательно строила. Ни то, ни другое не входило в её планы.       Изабо вернулась в зал примерно через четверть часа. Она успела зайти в дамскую комнату, поправить макияж, припудрить покрасневший нос и сделать вид, что всё в полном порядке. Стëпе она сказала, что у неё разболелась голова от духоты, и тот, благослови господь его нетребовательную душу, легко отпустил её, кажется, даже с облегчением — сам тут же устремился к группе одиночников, с которыми у него были какие-то свои дела и шутки, понятные только им.       Оставшись одна, Изабо некоторое время бесцельно бродила по залу, кивая знакомым, обмениваясь дежурными фразами, но взглядом постоянно искала одно — тёмные волосы, прямую спину, знакомый силуэт. Эмбер Гленн она заметила первой, та стояла в окружении американской сборной, что-то оживлённо рассказывала и размахивала руками. Рядом с ней Софы уже не было. Изабо продолжала искать, чувствуя, как внутри нарастало беспокойство. А вдруг она ушла? Вдруг обиделась и покинула банкет? Вдруг сейчас сидит в своём номере и… Она нашла её у дальней стены, возле выхода на террасу. Софа стояла одна, прислонившись плечом к колонне, и смотрела в телефон. На её лице не было ни улыбки, ни особой грусти — просто нейтральное выражение, не выдающее ничего особенного.       Изабо подошла тихо, почти подкралась. Остановилась в паре шагов, не зная, с чего начать. Софа подняла голову и заметила её. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.       — Привет, — сказала Изабо. Голос прозвучал более жалко, чем ей хотелось бы.       — Привет, — ответила Софа ровно. Она заблокировала телефон и убрала его в сумочку. — А где твой кавалер?       В слове «кавалер» не было никакой издëвки, но Изабо всё равно поморщилась.       — Ушёл к своим. Я… Я ужасно скучала, — выпалила она и тут же почувствовала, как глупо это звучит. Она сама выбрала Стëпу, сама весь вечер ходила с ним под ручку, а теперь стояла и жаловалась, что скучала. — Без тебя было ужасно скучно. Весь этот банкет — сплошная тоска.       Софа чуть склонила голову набок, разглядывая её. В её взгляде читалось нечто сложное: смесь усталости, нежности и осторожности, как будто она боялась поверить в искренность этих слов.       — Ты же сама выбрала себе компанию на вечер, — заметила она.       — Я знаю. И это было глупо, — Изабо вздохнула и сделала шаг ближе. — Можно я побуду с тобой? Пожалуйста.       Самоделкина молчала несколько секунд, но потом уголки еë губ дрогнули.       — Можно, — сказала она тихо. — Куда я от тебя денусь.       Они отошли к бару, подальше от основной толпы. Софа заказала себе шампанское, Изабо, поколебавшись, попросила то же самое. Она вообще-то почти не пила — максимум бокал на праздники или глоток за чьё-то здоровье на семейных вечерах. Алкоголь плохо сочетался с режимом профессиональной спортсменки, да и вкус ей никогда особо не нравился, но сейчас хотелось хоть как-то снять напряжение, расслабиться, перестать думать о том, кто и как на них смотрит.       Первый бокал она выпила почти залпом, пока Софа рассказывала какую-то смешную историю. Изабо смеялась, может быть, громче, чем история того заслуживала, но ей было просто хорошо. Рядом с Софой всегда было хорошо, уходило напряжение, расправлялись плечи, дышалось легче.       Второй бокал она потягивала медленнее, но к середине уже почувствовала, как тепло разливалось по телу, как щёки начинали гореть, а мысли становились какими-то ватными. Она хихикнула над чем-то совсем не смешным и поняла: она опьянела… С двух бокалов шампанского. Позорище.       — Ого, — хмыкнула Софа, глядя на неё с удивлением и лёгкой тревогой одновременно. — Тебя, кажется, уносит.       — Ничего меня не уносит, — возразила Изабо, но язык уже слегка заплетался. — Я в полном порядке. Просто тут душно и шампанское какое-то… Сильное.       Софа тихо рассмеялась и покачала головой.       — Ты же трезвенница, Иза. Зачем было пить, если не умеешь?       — Захотелось, — упрямо ответила Изабо. — С тобой захотелось.       Она сама не заметила, как это сказала, просто слова соскочили с языка. Софа на секунду замерла, глядя на неё, и что-то в её взгляде переменилось, стало теплее и мягче.       — Ладно, — сказала она. — Давай, пока тебя совсем не развезло, пойдём снимем что-нибудь. Мы обещали подписчикам контент с банкета.       Изабо закивала с энтузиазмом, который бывает только у слегка перебравших людей. Она вдруг вспомнила про ТикТок, про то, что действительно хотела что-то выложить, и идея показалась ей гениальной. Тем более в конце зала установили специальную стойку, где все могли заснять вращающееся видео. Они оказались там уже через минуту, Софа быстро закрепила телефон и встала в центр.       — Готова? — спросила она.       — Всегда готова, — выпалила Изабо и встала рядом.       Софа протянула руки, и Изабо вложила в них свои ладони. Пальцы переплелись и от этого простого прикосновения по телу Изабо пробежала дрожь, которую она списала на алкоголь, хотя на самом деле алкоголь был ни при чём.       Они начали танцевать. Сначала просто переступали с ноги на ногу, потом Софа потянула Изабо на себя и закружила. Изабо рассмеялась, откидывая голову. Они кружились, не размыкая рук, то сближаясь, то отдаляясь, и с каждым поворотом Изабо чувствовала, как внутри что-то расслаблялось. Страх, напряжение, стыд — всё это отступало и становилось неважным. Оставался только этот момент: музыка, руки Софы, её смех, её глаза, смотрящие то в камеру, то на неё.       Они качались из стороны в сторону, держась за руки. Изабо чувствовала, как большой палец Софы поглаживал тыльную сторону её ладони — лёгкое, почти незаметное движение, от которого всё внутри переворачивалось.       — У нас, кажется, получилось, — прошептала Изабо, имея в виду видео, но глядя при этом на губы Софы.       — Ага, — ответила она так же тихо.       Забрав телефон они снова двинулись к бару.       В Софе с каждой минутой всё больше разгорался пожар. Она не знала, что стало спусковым крючком. Может быть, то, как Изабо пришла к ней и сказала, что скучала. Может быть, то, как она опьянела с двух бокалов и стала смешной, расслабленной, настоящей. Может быть, то, как она вложила свои ладони в её руки для этого дурацкого видео. А может быть, всё вместе.       Софья чувствовала, как жар поднимался откуда-то из солнечного сплетения, растекался по груди, по животу, по рукам, которыми она держала Изабо. Это было что-то большее, чем обычное возбуждение — желание, замешанное на нежности, на злости, на ревности, на всей той буре эмоций, которые копились весь вечер. Она хотела Изабо прямо здесь и сейчас. Хотела стереть с её губ яркую помаду, с щëк этот пьяный, счастливый румянец своими поцелуями. Хотела прижать её к стене, к колонне, к чему угодно, и целовать, пока они обе не задохнуться.       Она смотрела на Изабо и видела каждую деталь, которую уже знала наизусть, но которая всё равно сводила с ума. Как билась артерия на шее, как очаровательно приоткрылись губы, как в глазах плясали отблески люстр.       Их руки всё ещё были сплетены. Софа чуть сжала пальцы, и Изабо ответила тем же. Музыка продолжала играть, вокруг гудела толпа, кто-то смеялся, кто-то фотографировался, где-то звенели бокалы. Но для Софы весь мир сжался до одной точки — до лица Изабо, её рук в своих руках, её дыхания, которое она чувствовала кожей.       Затем Софа выловила Эмбер, которой вручила свой телефон со словами «сделай нам уже фото». Эмбер с улыбкой забрала у Софы смартфон и встала напротив, пытаясь объяснить им позу и как лучше встать.       Софа не стала церемониться. Её руки легли на талию Изабо по-хозяйски. Ладони легли точно на изгиб талии и сквозь тонкую ткань белого платья Софа почувствовала как под её пальцами дрогнула кожа. Изабо не отстранилась, вместо этого она подалась вперёд, прижимаясь ближе, и её руки сами легли на плечи Софы. Пальцы сжали ткань платья.       Софа чувствовала тепло тела Изабо даже через слои одежды. Чувствовала, как под её ладонями поднималась и опускалась грудная клетка — дыхание у Изабо сбилось и участилось. Чувствовала, как кончики пальцев Изабо чуть подрагивали на её плечах. Изабо подняла глаза и посмотрела на неё.       Эмбер сделала ещё несколько кадров, отдала телефон и отошла к бару, махнув девочкам рукой и на ходу бросив какой-то комплимент про наряд Изабо. А они всё стояли в той же позе, не в силах оторвать друг от друга руки. Софа чуть наклонилась, приблизившись губами к самому уху Изабо. Та вздрогнула, но не отстранилась.       — Знаешь, о чём я думаю весь этот вечер? — прошептала Софа.       Изабо сглотнула. Софа видела, как дёрнулись мышцы на её шее.       — О чём? — выдохнула она едва слышно.       Софа сделала крошечную паузу, провела большими пальцами по талии Изабо, вдоль выступающих рёбер, чувствуя, как под кожей напрягались мышцы. Изабо закусила губу, едва не задыхаясь от этого напряжения.       — О том, что я сделаю с тобой сегодня ночью, — прошептала Софа ей прямо в ухо. Горячее дыхание коснулось мочки, заставив Изабо судорожно выдохнуть. — Я думаю об этом с той секунды, как увидела тебя в этом платье.       Она снова провела ладонями по талии, вверх, почти до груди, и обратно вниз, к бёдрам. Ткань платья чуть зашуршала под пальцами. Изабо закрыла глаза, и её ресницы затрепетали.       — Я хочу снять с тебя это платье, — продолжила Софа тем же шëпотом. — Медленно стянуть вниз. Хочу видеть, как твоя кожа покрывается мурашками от каждого прикосновения. Хочу целовать тебя везде — шею, плечи, ключицы, которые ты весь вечер выставляла напоказ, сводя меня с ума.       Изабо тихо, почти беззвучно застонала. Её пальцы сильнее вцепились в плечи Софы, ногти чуть оцарапали тонкую ткань платья.       — Здесь же люди, — выдохнула она, но в голосе не было попытки остановить.       — Плевать, — ответила Софа, чуть прикусив зубами мочку её уха. Изабо дёрнулась. — Пусть смотрят. Пусть думают что хотят. Мне важно только то, что будет, когда мы останемся одни.       Она чуть отстранилась, чтобы видеть лицо Изабо. Та стояла с закрытыми глазами, губы приоткрылись от восторга, а щëки запылали. Грудь вздымалась часто и неровно. Изабо открыла глаза и в них больше не было страха, был только голод.       — Я не против, — сказала она тихо. — Я совсем не против такого продолжения.       — Тогда давай найдём повод исчезнуть отсюда, — сказала Софа, всё ещё держа ладони на её талии. — Потому что ждать дольше я не намерена.

***

      Они сбежали, затерявшись в толпе. Это оказалось проще, чем Изабо себе представляла. Банкет к тому времени уже гудел вовсю, шампанское лилось рекой, музыка стала громче, люди смешались в единую, хаотичную массу, и никому не было дела до двух фигуристок, которые по отдельности, с интервалом в пару минут, выскользнули из зала. Изабо вышла первой, сославшись на головную боль — Стëпе, кажется, она уже говорила это сегодня, но он не заметил повтора, увлечённый разговором с Ильёй Малининым. Софа вышла следом, никому ничего не объясняя.       Они встретились в коридоре у лифтов. Просто встали рядом, не глядя друг на друга, как чужие люди, случайно оказавшиеся в одном пространстве, но воздух между ними искрил так, что, казалось, ещё немного и вспыхнет пожар. Лифт ехал целую вечность. Изабо смотрела на меняющиеся цифры этажей, сжимая и разжимая пальцы. Софа стояла позади на полшага, и Изабо чувствовала её присутствие каждой клеточкой своего дико слабого тела.       Двери лифта открылись на нужном этаже. Коридор был пуст, ковёр заглушал стук каблуков. Они шли быстро, почти бежали, и Изабо доставала ключ-карту из клатча дрожащими пальцами, пока Софа стояла у неё за спиной слишком близко, почти вплотную. Карта выскользнула, упала на ковёр. Изабо чертыхнулась, наклонилась, Софа наклонилась одновременно с ней, их пальцы столкнулись, и это неловкое, случайное прикосновение добило остатки самообладания.       Дверь открылась. Они ввалились в номер, и Изабо даже не успела включить свет, только почувствовала, как её разворачивают, прижимают спиной к двери, и как дверь закрывается с громким хлопком. Софа набросилась на неё, как зверь. Она была жадной, голодной и ненасытной. Весь этот вечер, чёртов вечер с чужими руками на талии Изабо, с ревностью, разъедавшей изнутри, с пьяными танцами и намëками, вылился в одно оглушающее желание. Она хотела Изабо так, что у неё тряслись руки.       Изабо жалобно вздохнула, когда Софа вжалась в неё всем телом — грудью, животом и бёдрами. Спина вжалась в холодную дверь, но холода она не ощутила, только жар. Только Софу, еë запах, её руки, её губы, которые нашли её рот и впились с такой силой, что Изабо на секунду потеряла ориентацию в пространстве.       Софа кусала её губы не больно, но ощутимо, тут же зализывая языком, проскальзывая по каждой трещинке и проникая внутрь. Изабо вцепилась в плечи Софы, пытаясь удержаться на ногах, но та уже подхватила её под бёдра и приподняла, заставляя обхватить себя ногами. Изабо ахнула прямо в поцелуй, чувствуя, как чужие пальцы впились в её ягодицы сквозь тонкую ткань платья.       — Софа… — выдохнула она, отрываясь от губ, чтобы урвать себе глоток воздуха.       Софа заткнула еë очередным поцелуем, захватывая еë язык и втягивая в ещë более влажный и горячий поцелуй. С громким стуком свалились каблуки с ног Изабо. Софа понесла Изабо вглубь номера. Та была лёгкой — годы тренировок сделали тело почти невесомым. Софа чувствовала, как бёдра Изабо сжимали её бока. Чувствовала, как её пальцы путались в волосах на затылке, тянули, царапали кожу.       Они рухнули на кровать. Изабо упала на спину, волосы разметались по подушке, платье задралось, обнажая бёдра. Софа нависла над ней, опираясь на колени и локти, и на секунду замерла.       — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, — прошептала она.       Изабо смотрела на неё снизу вверх. Губы были припухшие, глаза огромные, в них плескалась ядерная смесь: желание, страх, нежность и отчаяние.       — Покажи, — ответила она.       И Софа показала. Она снова накрыла её губы своими. На этот раз медленнее, но глубже, проникая языком. Её руки скользнули вниз, по шее, по плечам, по рукам Изабо, переплели их пальцы и прижали к подушке над головой. Изабо выгнулась навстречу, пытаясь получить больше контакта, больше трения, но Софа держала еë крепко. Она оторвалась от губ и повела дорожку из поцелуев вниз, по подбородку, по шее, спускаясь к декольте. Изабо дышала часто и прерывисто, её голова откинулась назад, открывая больше пространства. Софа воспользовалась этим и прикусила кожу у основания шеи, не сильно, но достаточно, чтобы Изабо вскрикнула и дёрнулась.       — Тише, — прошептала Софа, обводя языком место укуса.       Она снова укусила, теперь чуть выше, ближе к уху. Изабо застонала, уже не сдерживаясь. Её пальцы, всё ещё прижатые к подушке, сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Софа чувствовала пульс под своими губами, чувствовала как кожа Изабо покрывалась мурашками, как её бёдра непроизвольно подавались вверх в поисках хоть какого-то касания.       Софа отпустила её руки и провела ладонями по телу. Платье мешало, и Софа нетерпеливо потянула его вверх, задирая до самой талии. Изабо помогла, приподнимаясь на локтях. Дрожащие пальцы Софы скользнули по малюсенькому замочку на боку, и через несколько секунд белое платье с жемчугом полетело на пол. Под ним было только бельё… Кружевное. Софа замерла, разглядывая открывшуюся картину. Изабо лежала перед ней, полуобнажённая, с горящими щеками и спутанными волосами, и смотрела на неё с такой смесью уязвимости и голода, что у Самоделкиной перехватило дыхание.       — Красивая, — выдохнула она. — Ты самая красивая.       Она не дала Изабо ответить. Снова наклонилась и прижалась губами к её ключицам, которые весь вечер сводили её с ума, выглядывая из-под ткани платья. Теперь она могла целовать их сколько угодно, и она целовала. Изабо дрогнула под ней, судорожно вцеплялась в простыни, в её плечи, в волосы.       Софья скользнула ладонями по её талии, кожа Изабо была горячей и невероятно гладкой, и под каждым прикосновением она вздрагивала. Изабо дышала рвано и прерывисто, её живот напрягался и расслаблялся под пальцами Софы.       — Софа… — простонала она, когда чужие ладони легли на её бёдра и сжали с силой. — Пожалуйста…       — Что «пожалуйста»? — спросила Софья, поднимая голову от её ключиц. — Скажи.       Изабо замотала головой, не в силах сформулировать мысль. Она просто тянула её на себя, обхватывала ногами, прижималась всем телом. Софа поняла без слов, она всегда понимала всë без слов. Она снова поцеловала её. Её рука скользнула по внутренней стороне бедра Изабо, и та вздохнула в поцелуй. Софа сжала её тёмные волосы у затылка, не сильно, но достаточно, чтобы зафиксировать голову, и углубила поцелуй ещё больше.       Софа оторвалась с трудом, когда в платье стало невыносимо жарко. Она быстро стянула с себя его и осталась в одном белье, снова нависая над Изабо, которая тут же вцепилась своими пальцами в еë обнаженные плечи. Изабо приподнялась рывком и прижалась губами к ключице Софы, уже в следующую секунду соскользнув на край бюстгальтера.       — Боже, Изабо, — выпалила она, сплетая пальцы с тëмными прядями волос Левито.       Софа охнула, когда Изабо бесцеремонно сжала еë ягодицу и подтолкнула на себя, снова ныряя в пышную подушку. Софа больше не могла держать себя в руках, пальцы нетерпеливо скользнули под резинку еë белья и опустились ниже, касаясь влажной кожи. От этого касания Изабо жадно вздохнула и, кажется, чуть не подавилась воздухом, едва не закашлявшись.       Прошла минута, прежде чем Изабо с горем пополам взяла себя в руки и дрожащими пальцами проникла под резинку белья Софы. Не оставаться же ей в долгу. Софа едва заметно дрогнула и тут же прикусила свою нижнюю губу.       Они двигались почти одновременно. Софа была везде — её руки, её губы, её горячее дыхание. Она кусала шею Изабо, оставляя метки, которые завтра придётся прятать. Скользила ладонями по её спине, сжимала бёдра, притягивая ближе. Она лишь иногда теряла себя, когда Изабо находила особенно чувствительные точки на теле Софы.       Изабо больше не сдерживалась. Она стонала в голос, выгибалась, царапала спину Софьи, путалась пальцами в её волосах и тянула. Она забыла про всë на свете. В этом номере, в этой постели, под руками Софы не существовало ничего, кроме них двоих. Софа оторвалась от её губ и посмотрела сверху вниз. Изабо лежала под ней — растрёпанная, раскрасневшаяся, с припухшими от поцелуев губами и сияющими глазами. На шее уже расцветали бордовые следы, грудь вздымалась часто и неровно. Изабо была прекрасна. И она была её от макушки и до пяток.       — Моя, — прошептала Софа, сама не зная, на каком языке говорила. — Только моя.       Изабо смотрела на неë и всë еë тело было переполнено той невероятной кучей чувств, которые она так тщательно сдерживала всë время.       — Твоя, — выдохнула Изабо в ответ.       Мир сжался до этой кровати, до этой комнаты, до шумного дыхания, которое становился всё более рваным и частым. Софа чувствовала, как тело Изабо под ней дрожало всё сильнее, как её пальцы впивались в плечи, оставляя полумесяцы от ногтей, как её стоны становились всë громче. Софа чувствовала, как она сама дрожала от того, как двигались дрожащие пальцы Изабо между еë ног.       Они обе были на самом краю, удерживаясь в одном шаге от пропасти. Софа приподнялась на локтях, чтобы видеть лицо Изабо. Та лежала под ней, запрокинув голову, с приоткрытыми губами и закрытыми глазами, ресницы подрагивали, а на щеках горел румянец, волосы спутались и прилипли к влажному лбу.       — Я не готова тебя ни с кем делить, — выдохнула Софа, не в силах больше сдерживаться. — Слышишь? Ни с кем. Ни со Стëпой, ни с кем бы то ни было ещё. Я так больше не могу. Не хочу.       Это было признание, которое она не планировала. Слова, которые копились всë это времч, которые она запрещала себе произносить, потому что боялась спугнуть, потому что знала — Изабо убежит. Потому что лучше иметь её на таких условиях, чем не иметь вообще.       Но сейчас, в этой постели, когда они были так близко к финалу, когда все барьеры рухнули, когда Изабо дрожала под ней и стонала её имя, сейчас уже молчать было невозможно. Изабо распахнула глаза. На секунду Софе показалось, что она всё испортила, что сейчас Изабо замрёт, отстранится, начнёт одеваться и снова скажет что-то про «ошибку» и «друзей». Сердце пропустило удар, в горле пересохло, но Изабо не отстранилась, она посмотрела на Софу и то, что Софа увидела в её глазах, заставило её забыть, как дышать.       — Я знаю, — выдохнула Изабо. Её голос дрожал и срывался, но слова были удивительно чёткими, как будто она репетировала их тысячу раз у себя в голове. — Я знаю, Софа. Я твоя.       Она сказала это так просто и так естественно, как будто это была самая очевидная вещь в мире. Как будто она не боролась с этим признанием кучу времени, не затыкала его в себе, не убегала от него по гостиничным коридорам в разные концы света.       — Я твоя, — повторила она, и теперь в её голосе зазвенели слëзы. — Я тоже хочу быть с тобой. Не только… Не только в постели. Я устала притворяться.       Последние слова она почти выкрикнула. Софа смотрела на неё, не в силах пошевелиться. В груди что-то огромное распирало рёбра и мешало дышать. Она ждала этих слов так долго, что уже перестала верить, что когда-нибудь их услышит. Она хотела что-то сказать. Хотела ответить, но Изабо вдруг выгнулась под ней дугой, вцепилась в её плечи с такой силой, что остались красные пятна, и громко простонала.       Оргазм накрыл её именно в этот момент — на пике признания. Как будто тело не могло больше ждать. Правда, наконец-то выпущенная на свободу, снесла все преграды и поглотила еë целиком.       Спина выгнулась, голова запрокинулась, обнажая шею с алеющими следами укусов. Пальцы хватали простыню, комкали и тянули. С губ срывали обрывки имени Софы, бессвязные слова на нескольких языках. Через секунду Софа сдалась сама, отпустив контроль и поддавшись хаотичным касаниям рук Изабо. Она застонала куда тише и просто опустила голову, пытаясь отдышаться и впиваясь длинными ногтями с бордовым лаком в хрупкое плечо Изы.       Когда дрожь наконец начала стихать, Изабо обмякла в её руках, сердце колотилось так, что Софа чувствовала его биение своей грудью. Изабо лежала, раскинув руки, не в силах пошевелиться, и смотрела в потолок широко распахнутыми глазами. Софа медленно опустилась рядом, легла на бок и притянула Изабо к себе. Та не сопротивлялась — наоборот, прижалась и уткнулась лицом в её плечо.       Они лежали молча. Софа гладила Изабо по спине, по позвоночнику, по влажным от пота лопаткам. Та вздрагивала от прикосновений, всё ещё слишком чувствительная, слишком оголённая во всех смыслах, но не отстранялась, лишь прижималась теснее, словно пыталась стать еë частью.       — Ты как? — прошептала Софа, когда тишина стала почти невыносимой.       Изабо слабо усмехнулась ей в плечо.       — Меня, кажется, размазало по всей кровати, — пробормотала она. — В прямом и переносном смысле.       Софа тихо рассмеялась, уткнувшись носом в её макушку. Пахло шампунем, парфюмом и какой-то сладостью. Самым лучшим запахом на свете.       Они молчали несколько минут. В номере было тихо, только едва слышно гудел кондиционер да где-то далеко, за окном, проезжали редкие машины. Изабо лежала, уткнувшись лицом в плечо Софы, и её дыхание постепенно выравнивалось, становилось спокойным и глубоким. Софа продолжала машинально гладить её по спине, но мысли её были далеко.       Она прокручивала в голове слова Изабо: «Я твоя», «Я хочу быть с тобой». Это прозвучало так… Искренне, что у Софы до сих пор звенело в ушах, но вместе с этим звоном приходил и холодный, отрезвляющий голос разума. Она же пьяная. Алкоголь делает с людьми странные вещи — развязывает язык, снимает запреты, заставляет говорить то, о чём в трезвом состоянии молчат годами. А наутро, когда выветрится и вернётся привычный страх, она, скорее всего, пожалеет о каждом сказанном слове, замкнётся, снова начнёт отгораживаться своей стеной из «мы просто друзья». И Софа не была уверена, что переживёт это снова. Поэтому она молчала. Не спрашивала, что Изабо имела в виду, не просила подтверждений, не требовала объяснений. Просто лежала, гладила тёплую спину и пыталась запомнить этот момент — на случай, если завтра он окажется украденным сном.       Но Изабо опередила её мысли.       Она пошевелилась, чуть отстранилась, чтобы видеть лицо Софы. Взгляд у неë был ясным, на удивление ясным для человека, которого «унесло с двух бокалов».       — Соф, — начала она тихо. — Возвращаясь к тому, что я сказала только что…       Софа перебила её быстрее, чем успела подумать. Слова вырвались сами — защитная реакция, выработанная годами осторожности и нежелания спугнуть.       — Изабо, не надо. Правда, не надо, — она говорила быстро, словно боялась, что если остановится, то Изабо вставит слово и скажет то, что Софа не готова была услышать. Или наоборот, скажет, что пошутила, и тогда всё рухнет. — Ты не обязана отвечать мне взаимностью только потому, что я не сдержалась и ляпнула то, что думаю с самого начала. С самой Осаки, если уж быть честной. Я не должна была этого говорить, я знаю, мы договаривались по-другому, и ты не обязана…       — Софа.       — Ты выпила, опьянела, это нормально, люди под алкоголем говорят всякое, и нам не обязательно это обсуждать прямо сейчас, мы можем просто…       — Софа, послушай меня.       Голос Изабо прозвучал не громко, но с такой уверенностью, какой Софа не слышала у неё никогда, по крайней мере, когда речь шла о них двоих. На льду — да, там Изабо была принцессой, собранной и несгибаемой, но в вопросах чувств она всегда мялась, пряталась, уходила в тень. А сейчас она смотрела прямо, не отводя глаз.       — Мне не отшибло адекватность с двух бокалов шампанского, — сказала Изабо с лёгкой, почти виноватой улыбкой. — Да, я выпила. Но не столько, чтобы не понимать, что говорю. Я, может, и трезвенница, но не до такой степени, чтобы не отдавать отчёт в своих словах после двух бокалов. Я понимаю, что говорю. И я говорю правду.       Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями. Софа видела, как задвигались мышцы на щеках, как она сглотнула, как подбирала слова.       — То, что я сказала тебе, — продолжила Изабо медленно, — это правда. Правда, в которой мне было очень страшно признаться даже самой себе. Я… Я врала тебе и себе всё это время. С самой первой ночи. Я тогда испугалась, понимаешь? Не того, что мы переспали, этого я как раз не испугалась. Я испугалась того, как… Как правильно это было. Как хорошо, как естественно. Я проснулась утром, посмотрела на тебя, и мне захотелось остаться. Просто остаться в той постели, в том номере, в том городе, и чтобы ничего больше не существовало. И это желание было таким сильным, что я перепугалась до смерти.       Она перевела дыхание. Софа слушала, не перебивая, боялась даже пошевелиться.       — Я всю жизнь строила планы, — продолжала Изабо. — Чёткие, правильные и понятные планы. Спорт, карьера, пьедесталы, контракты. Я знала, что будет через год, через три, через пять. У меня всё было расписано. И в этих планах не было места… Такому. Не было места чувствам, которые я не могу контролировать, не было места человеку, от которого у меня сносит крышу так, что я забываю собственное имя. Не было места тебе.       Она грустно усмехнулась и покачала головой.       — Я думала, что смогу это контролировать. Что если мы договоримся, что мы «просто друзья», то так оно и будет. Что если я буду повторять это достаточно часто, то сама поверю. Но с каждой нашей встречей, с каждым разом, когда ты уходила из моего номера, а я оставалась одна… Внутри меня что-то прорастало. Что-то, что было там с самого начала, с той самой первой ночи. Я просто не давала этому расти. Душила, закапывала, притворялась, что ничего нет.       Её голос дрогнул. Она снова сглотнула, и Софа увидела, как в уголках глаз начали собираться слëзы.       — Я влюбилась в тебя тогда, — сказала Изабо. — Сразу, с первой секунды, наверное. И ничего не смогла с этим поделать, кроме как заглушить и сделать вид, что ничего не было. Потому что мне было страшно. Так страшно, что я не могла дышать. Я боялась всего — того, что скажут люди, того, что подумают родители, того, как это повлияет на карьеру, того, что ты на самом деле не чувствуешь того же, что я всё себе придумала. Я боялась отношений, боялась быть уязвимой, боялась, что если я позволю себе любить тебя, то потеряю всё остальное. И, чëрт возьми, я боялась того, что мы на разных континентах, Софа.       Она замолчала. В номере снова повисла тишина. Изабо опустила глаза, и её плечи поникли. Когда она заговорила снова, голос был уже совсем тихим.       — Прости меня, Софа. Прости за то, что мучила тебя всё это время, за то, что заставляла уходить, за то, что пряталась за дурацкими правилами и заставляла тебя играть в эту игру. За то, что сегодня пришла со Степой, хотя всё, чего я хотела — это быть с тобой. За то, что я такая трусиха. За всё. Прости меня, пожалуйста.       Она замолчала, и в тишине было слышно, как она судорожно вздохнула, пытаясь удержать слёзы. Софа лежала неподвижно, и внутри неё всё смешалось в один огромный пульсирующий комок. Радость от того, что она не ошиблась, что всё это было по-настоящему, что Изабо чувствует то же самое. Шок от того, что это происходит на самом деле, а не в её воображении. Недоверие, потому что она так долго ждала, что уже боялась верить. Изабо подняла глаза, в которых стояли слёзы, но она смотрела прямо, на этот раз не прячась.       — Я пойму, если ты меня не простишь, — сказала она тихо, и голос её предательски дрогнул. — Если ты не захочешь больше иметь со мной ничего общего. Я… Я вела себя ужасно. Я причиняла тебе боль, я…       Софья не дала ей договорить. Она подалась вперёд и накрыла её губы своими так, чтобы Изабо замолчала, чтобы слова, которые она собиралась сказать, затерялись в этом поцелуе. Изабо всхлипнула в её губы, но ответила тут же, без колебаний подалась навстречу и вцепилась дрожащими пальцами в плечи.       — Да перестань глупости говорить, — шепнула Софа прямо в еë губы. Она провела большим пальцем по щеке Изабо, стирая слезу. — Конечно, я хочу с тобой быть. Я всегда хотела с тобой быть, с самого первого дня.       Изабо выдохнула. Слëзы снова покатились по лицу, оседая на потрескавшихся губах, которые сложились в дрожащую улыбку.       — Моя девочка, — шепнула Софа, мягко очерчивая овал идеального лица своим пальцем.       «Моя» — это было то, что Изабо мечтала слышать каждую секунду своей жизни. Шëпотом Софы на ухо.       — Софа, но… Расстояние, — вдруг выпалила Изабо, на секунду приходя в себя и прикусывая губу.       — Чш-ш, — указательный палец задержался на влажных от слëз губах. — Потом с этим разберëмся, хорошо?       Изабо жалобно поджала губы, прикрыла глаза, с ресниц снова сорвались солëные капли, она рефлекторно отклонилась в сторону, прижимаясь щекой к ладони Софы.       — Правда? — прошептала она, как будто всё ещё не могла поверить.       — Правда, — ответила Софа и поцеловала её в мокрую от слёз щёку. — Глупая ты, Изабо. И самая любимая.       Изабо рассмеялась сквозь слёзы и уткнулась лицом в плечо Софы. Та обняла её, так, как хотела обнять всë это время, но не позволяла себе. Теперь было можно, теперь можно было всё.       Они лежали в тишине, и Прага за окном продолжала жить своей жизнью, не зная, что в одном из отелей только что закончилась одна история и началась совсем другая.