***
11 апреля 2026 г., 20:25
Макс его не любил.
Не любил, когда зарывался пальцами в идеальные локоны Джорджа, осторожно массируя затылок, зная, что ему позволяют, что это не всем доступное удовольствие, вовсе нет, это только для него, для него одного, только ему позволено, только ему можно. Это было не про любовь, а про исключительность и привилегии.
Не любил, когда утыкался носом в шею, когда разрешал себе расслабиться, когда позволял изящным, длинным и в то же время сильным рукам Джорджа крепко прижимать себя во сне. Проваливаясь в сон, Макс ощущал тепло, легкость, спокойствие, счастье и заполняющую каждую клеточку нежность. Но это все еще было не про любовь.
Макс не любил его, когда кусал нежную кожу бедер, оставляя отметины и вырывая из Джорджа восхитительные всхлипы, заставляя его прикусить совершенные губы от наслаждения и бросать томные взгляды из-под ресниц – дурацких, длинных, абсолютно идеальных ресниц. Это снова было про привилегии и право обладать. Он знал, что ему просто позволяют, что у него в любой момент это могут отобрать по щелчку пальца, что это все временно, что это все про уникальность момента, про шанс, за который он ухватился и будет продолжать хвататься, пока ему эти шансы дают. Но это не про любовь.
Он не любил, когда слышал знакомый голос в трубке, еще сонный, ворчливый, с легкой хрипотцой. Знал, что звонить не стоило, что Джордж еще спал, потому что у него был единственный выходной за две недели, но не мог устоять. Его ругали почти бессвязно, но даже не видя лица Джорджа, Макс знал, что тот улыбается, что еще закрытые глаза охватывают легкие морщинки, что через несколько минут его будут разводить на завтрак в постель, и Макс будет рад сделать вид, что повелся и готов искупать вину, а не так и задумывал с самого начала. Знал, что Джордж тоже ему подыгрывал, знал, что вообще-то не стоило забирать его единственный выходной и присваивать себе. Знал, но ничего не мог поделать. Это было про желание увидеть, про тоску разлуки, про невыносимость быть порознь, но не про любовь, не про нее.
Макс не любил его, когда Джордж в наушниках, неразборчиво напевая себе под нос дурацкие песни, заваривал свой чай на его кухне, отвлекался, чтобы почесать прилипчивого Донателло за ушком и сказать ему что-то возмутительно ласковое, что-то, от чего сердце Макса резко ускоряло ход, но потом постепенно успокаивалось, чувствуя, что всё в этой квартире на своих местах, все здесь, близко, а некоторые – Джордж – еще и под кожей. Но это не про любовь, а про порядок, про некоторое постоянство – приятное, но временное.
Он не любил, когда в тихие дни зимнего перерыва потакал прихотям Джорджа и соглашался заказать ту ужасную пиццу с грибами – на самом деле, она не была ужасной, просто ему нравилось дразнить Джорджа, – когда вынуждал кормить себя с рук, просить Джорджа откусить тоже, а потом пальцами с его губ собирать соус, вызывая смущенные бухтения. Ему нравилась эта атмосфера уюта и спокойствия, но это, кажется, что-то про чувство дома, не про любовь.
Макс не любил его, когда вокруг было много людей и приходилось сдерживать руки, отводить взгляды чаще, чем хотелось бы, ловить мимолетные улыбки, задыхаясь от неконтролируемой потребности прикоснуться, обжечься, уколоться, пораниться, но только не стоять столбом где-то поблизости, не имея права ни на что из этого. Это, наверное, что-то про запретный плод, про риск, про азарт и вероятность быть пойманным, но не про любовь.
Он не любил, когда в крутом повороте Джордж обходил его, забирая позицию, не любил до жжения в груди, до злого восхищения таким хитрым и в то же время незамысловатым обгоном. К любому другому на его месте Макс испытывал бы только раздражение, уже продумывая свой следующий ход. Хотя любой другой, скорее всего, не смог бы провернуть с ним подобное, и в глубине души Макс знал, что именно поэтому ему так нравится соревноваться с Джорджем, знал, что эта жажда состязания до боли взаимная, что они буквально отражают друг друга в этом всепоглощающем желании побеждать. Но это не про любовь, это про равенство, про достоинство, про спортивный азарт и, возможно, весьма не здоровую конкуренцию.
Макс не любил его, когда собственные губы горели от поцелуев, а пальцы Джорджа сбивчиво пробирались под футболку, когда он шептал на ухо разные глупости, губами ведя вдоль линии челюсти, от чего крепко сжималось где-то под ребрами. Макс ненавидел такой вид встреч, потому что едва они успевали начаться, внутри болезненно стартовал обратный отсчет, напоминая, что утром одному из них снова придется исчезнуть так, будто ничего не было. Макс ненавидел такие встречи, но жить без них не мог. Когда нечто уродливо-саднящее отравляло душу, он позволял Джорджу все, что заблагорассудится, потому что это было единственным лекарством и исцелением.
Макс его не любил. Не потому что не хотел любить, а потому что довел до совершенства навык самообмана. Потому что признать любовь к Джорджу – это оставить брешь, оголить слабые места, уязвить самую суть. Одно неверное слово – и он разрушит все прекрасное, что между ними есть. А как только Макс признает, что это любовь, он уже не сможет держать ее в себе.
Поэтому Макс его ни в коем случае не любил. Определенно нет.
***
Джордж любил его. Любил быть рядом, любил всю неразбериху в его голове, любил нежелание называть вещи своими именами, любил все попытки спрятаться и скрыться. Любил, как Макс обнимал его по утрам, любил заботу, которой всегда было много, но никогда слишком. Любил быть с ним наедине, любил быть где-то поблизости среди толпы. Любил соревноваться с ним, любил побеждать его, любил отдавать ему победу в честной борьбе. Ненавидел каждую их ссору, но даже в таких состояниях любил его. Джордж любил его в своей квартире, в его квартире, любил его наглых и очаровательных кошек. Любил все его привычки, даже пагубные, любил каждую морщинку, хриплую интонацию. Любил шутить вместе с ним, любил смеяться, любил молчать. Любил его целиком, без остатка, со всеми трещинами и шрамами. Особенно любил его стремление к совершенству во всем. Даже если это было никому не нужное совершенство. Даже если оно было весьма губительным для самого Макса. Потому что это совершенство никогда ничего между ними не меняло. Макс любил его так, как никто никогда не осмелился бы, потому что такая смелость присуща только человеку, который стремится к совершенству во всем. Даже если это совершенство самообмана.
