Прикосновения, что меняют всё

Ночь. Тёмный склад цветочного магазина. Густая тьма, неуютная для обычного человека, здесь казалась естественной — словно создана специально для тех, кто не принадлежит миру людей. Арлекин чувствовал себя в ней как дома. Мизуки любезно предоставила ему этот укромный уголок — никто не помешает ему насладиться каждым мгновением: приглушёнными стонами, едва заметной дрожью её тела, трепетом дыхания рядом с ним. Он бережно нёс её на руках вглубь склада и, достигнув дальнего угла, осторожно прижал к стене. Взгляд его медленно скользил сверху вниз по хрупкому силуэту — он отчётливо видел, как она напряглась от его близости, как страх и волнение смешались в её душе. В полумраке её лицо выглядело особенно уязвимым. Арлекин замер на мгновение, затем осторожно коснулся её щеки ладонью, а второй рукой мягко убрал пряди волос с лица. Движения были непривычно нежными — совсем не такими, как обычно. Лина замерла от неожиданности. Она не могла поверить, что тот самый Арлекин, который одним утром пристал к ней и последовал и тем самым вывел из себя Пьеро, — сейчас ведёт себя так… по‑человечески. Она молча следила за тем, как он стягивает тканевую маску с нижней половины лица,убирая её в карман штанов. В тишине раздался странный звук — скрежет, за которым последовали чёткие щелчки, будто маска открылась . А точнее рот. «Это сейчас открылась его маска?» — пронеслось в голове у Лины. Сквозь тьму она с трудом различила, как рот " лица" приоткрывается. И вдруг — на долю секунды — она увидела то, что скрывалось за ней: раздвоенный зелёный язык и белые острые зубы. Сердце забилось чаще, отдаваясь гулом в ушах. Страх, растерянность и странная, необъяснимая эйфория смешались внутри. Боясь, что он услышит этот бешеный ритм, девушка нервно закусила губу и подняла на него взгляд. Он заговорил почти шёпотом — достаточно тихо, чтобы их никто не услышал: — Он тебя обманывает… Не даёт тебе понять, кто мы на самом деле… — Голос его звучал непривычно хрипло, чуть грубовато, едва сдерживаясь, чтобы не перейти в низкий рык — желание, охватившее его с той самой секунды, как он увидел её, требовало выхода. Арлекин с трудом сдерживал себя, стараясь не поддаться порыву броситься к ней — такой хрупкой, такой манящей. В этот миг она напомнила ему кое‑кого… Колумбину. Та была такой же беззащитной — без острых когтей и зубов, которыми они, монстры, могли разорвать обычного человека в клочья. В сравнении с ними Колумбина казалась почти невесомой, хрупкой, словно фарфоровая кукла. И эта уязвимость когда‑то пробудила в нём что‑то древнее, почти забытое и дикое — желание разодрать и съесть,чтобы выжить. –Она Слабая! Теперь же Лина вызывала те же чувства: в её слабости таилась особая сила, заставлявшая его бороться с самим собой — с инстинктами, с жаждой, с дикой потребностью одновременно убить , раздрать и завладеть ею. Он сделал медленный вдох, пытаясь унять внутренний шторм, и снова посмотрел на Лину. Её дыхание участилось, глаза расширились — она явно уловила перемену в нём, уловила ту грань, на которой он балансировал. Арлекин в глубине души очень боялся, что снова может навредить тому, кого полюбил, — выпустить на волю внутреннего монстра, таившегося за маской циркача. Он смотрел на неё, опустив руки на её бёдра и чуть сжав их, изо всех сил стараясь не вцепиться в них когтями. Её ресницы дрожали. Она охнула от того, как сильно монстр сжимал её бёдра и требовательно прижимал их к своему паху. Его взгляд был сосредоточен на её реакции — он жаждал услышать что‑то, что сорвёт с него все ограничения, и он уже не сможет сдерживать своё желание завладеть ею, сделать её только своей. Сейчас ему даже не помешает эта сторожевая псина Пьеро. Он стянул с головы капюшон, из‑под которого показались чёрные рога. В темноте это выглядело пугающе и завораживающе одновременно. Тело Лины странно отреагировало на увиденное — её догадки подтвердились: они не люди, а… «Монстры…» — пронеслась в её голове мысль. И тут же её рука без страха потянулась к его "лицу", притягивая его чуть ближе. Она чувствовала напряжение в его теле, ощущала его страх — страх того, что его могут не принять, испугаться и убежать. Монстр воспринял этот молчаливый жест как признание его сути и, в свою очередь, трепетно прильнул к её шее. Проведя языком по тонкой коже, он почувствовал, как пульсирует вена на шее. Тяжёлый вздох сорвался с её губ, а пальцы Лины тем временем проникли в его тёмные кудри и слегка сжали их. Это вызвало у него лёгкий рык, уткнувшийся в её шею. Желание нарастало — всё происходящее напоминало игру, дразнящее поддразнивание. Но очередной вздох Лины окончательно лишил его самообладания. Он уже не сдерживался, хотя по‑прежнему старался не причинить ей вреда. Он подхватил её за бёдра и резко прижал к стене и потом сам прижался всем телом — так, что она всем телом ощутила его возбуждение. Дыхание сбилось. Губы обжигали шею, зубы слегка впивались в кожу — жадно, порывисто. С её губ сорвался тихий стон, тут же заглушённый судорожным вдохом.Мурашки волной прокатились по спине, от затылка до поясницы. Стыд жёг изнутри, разливался горячей тяжестью в груди. Тело предавало её, отзывалось на каждую ласку, вопреки страху и разуму. Пьеро… Если он узнает — Арлекину конец. Она не могла этого допустить. Мысль билась в голове, как загнанная птица. Запах его кожи — дурманящий, пьянящий — заполнял лёгкие, затуманивал разум, лишал воли. Мысли путались, ускользали. Она сжала пальцы, пытаясь зацепиться за реальность, но ощущение реальности таяло — вместе с последними крупицами самоконтроля.

***

Всё произошло внезапно — как вспышка, как удар молнии. Его движения больше не знали границ: резкие, порывистые, почти жестокие в своей страсти. Он вдыхал её запах — густой, животный, первобытный, — и терял остатки самоконтроля. Лина вздрогнула, но не отстранилась. Её пальцы вцепились в его волосы, иногда судорожно касаясь рогов, — и это только распаляло его ещё сильнее. Он зарычал, чувствуя, как внутри вскипает что‑то дикое, неукротимое.Руки его рванулись вниз, грубо сжимая её тело, стараясь не впиваться когтями, исследуя его с жадностью голодного зверя. Руки нырнули под чёрную юбку, с силой коснулись мокрого белья. Он дразнил её — резко, настойчиво,делая круговые движения на вершине клитора ,без намёков, — пока из её груди не вырвался хриплый, отчаянный стон.Он прижал ладонь к её рту, но она укусила его за палец — не больно, а как вызов. Их глаза встретились: в её взгляде читалось то же безумие, та же жажда, то же желание стереть все границы. Арлекин понял: теперь они оба потеряны. И эта мысль только разжигала огонь ещё сильнее. Он рванул щупальца наружу — те вырвались из‑под одежды, словно голодные змеи, жаждущие добычи. В мгновение ока они обвились вокруг её лодыжек, впиваясь чуть заметно, а затем рванулись вверх — по икрам, по бёдрам, оставляя на коже едва ощутимые следы возбуждения. Другим щупальцем он резко связал ей руки за спиной, а ладонь, зажимавшую рот, убрал лишь для того, чтобы тут же прижать к её губам одно из гибких отростков — жёстко, властно, не оставляя шанса на сопротивление. Он слышал, как её стоны вибрируют в щупальце, отдаваясь в нём пульсирующим эхом, чувствовал, как дрожит её тело — не от страха, нет, от нарастающего, почти невыносимого желания. Кровь стучала в висках, разум затуманивало дикое, первобытное вожделение — он хотел показать ей, кто здесь хозяин, заставить её понять, чья она и кому принадлежит. Монстр рывком сдёрнул с неё трусики — ткань треснула, но не порвалась , поддаваясь его силе. В темноте раздался тихий звук — Арлекин с легким хрустом расстегнул штаны и извлёк свой орган. Тот выглядел чудовищно, неестественно: зеленоватый, отливающий в полутьме ядовитым блеском, широкий у основания и сужающийся к средней толщине на конце — словно творение какого‑то безумного бога. Щупальце от её губ он отвёл лишь на миг — чтобы самому приблизиться вплотную. Его возбуждённый орган упёрся в её промежность, настойчиво, требовательно, почти грубо — она судорожно вздохнула, выгнулась навстречу. Он подхватил её за ноги поднял вверх, а щупальца в тот же миг подхватили, надёжно удерживая в воздухе — беспомощную, покорную, желанную. Такую хрупкую. Из его груди вырвался низкий, утробный рык — звериный тихий рык необузданной страсти, застилающей разум пеленой эйфории. Он начал тереться о её влажное лоно, дразня, распаляя ещё сильнее, а затем, с хриплым выдохом, схватил свой орган и резко направил его к цели. Толчок — глубокий, жёсткий, почти жестокий — и он вошёл в неё, не церемонясь, не щадя. Её тихий стон удовольствия он тут же заглушил поцелуем — жадным, голодным, всепоглощающим. Губы впились в её губы , язык ворвался внутрь, сплетаясь с её языком в яростном танце страсти. Он двигался мощно, ритмично, с каждым толчком всё сильнее теряя контроль. Рык удовольствия срывался с его губ, дыхание смешивалось с её прерывистыми стонами, а её тело, дрожащее в его власти, отзывалось на каждый его жест новой волной наслаждения. Он хотел, чтобы она запомнила этот момент навсегда — кому она принадлежит. Он на мгновение замедлил движения, а затем резко высвободил её руки из захвата щупалец — словно давая ей полную свободу. Но эта свобода была обманчивой: теперь она могла цепляться за него по‑настоящему, впиваться пальцами в его спину, оставляя лёгкие следы от ногтей, — и от этого его страсть только разгоралась сильнее. — "Ты моя!" — пронеслась собственническая мысль в голове монстра. Он продолжал двигаться в ней, чувствуя, как Лина сжимает его изнутри — и от этого он только сильнее порыкивал, впиваясь в её губы жадным поцелуем. Лина стонала — её тело отзывалось на его жёсткие, почти грубые толчки, которые сотрясали её до глубины души. Каждый новый рывок заставлял её выгибаться навстречу, а пальцы непроизвольно впивались в его плечи — то ли пытаясь оттолкнуть, то ли, наоборот, притянуть ещё ближе. Он оторвался от её губ, чтобы провести языком вдоль линии шеи — от мочки уха до ключицы, оставляя на коже горячие следы своего желания. Его дыхание обжигало, а зубы слегка прикусили нежную кожу — не до боли, но достаточно, чтобы она вздрогнула и издала новый прерывистый тихий стон. — Моя, — хрипло выдохнул он, подтверждая мысль вслух. Его голос звучал низко, почти утробно, с нотками власти, но в нём всё равно сквозила страсть, затмевающая разум. Щупальца, до этого мягко обвивавшие её тело, теперь действовали более настойчиво: одно скользнуло вдоль позвоночника, чуть царапая кожу кончиками, другое обвилось вокруг талии, фиксируя её в нужном положении, а третье — нежно, но властно — обхватило подбородок, заставляя поднять голову и встретиться с ним взглядом. В его глазах полыхал огонь — дикий, необузданный, но при этом полный восхищения ею. Его движения стали ещё резче, ритмичнее — он вбивался в неё с первобытной силой, но каждый раз на мгновение замедлялся, чтобы поцеловать: то в губы, то в щёку, то в висок. Эти контрасты — жёсткость толчков и нежность поцелуев — сводили Лину с ума. Она больше пыталась сдерживать стоны: они вырывались из груди один за другим, смешиваясь с его низким рычанием и тяжёлым дыханием. — Смотри на меня....— приказал он хрипло, и в этом приказе звучало столько страсти, что она не смогла ослушаться. Их взгляды встретились — и в этот миг между ними проскочила искра, превратившаяся в бушующее пламя. Он ускорился, его движения стали почти неистовыми, но он не отрывал от неё глаз. Он видел, как её ресницы трепещут, как губы приоткрываются в беззвучном крике наслаждения, как её тело содрогается в преддверии кульминации. Это зрелище распаляло его ещё сильнее. Последний мощный толчок — и волна наслаждения накрыла их одновременно. Он зарычал, прижимая её к себе с такой силой, будто боялся, что она исчезнет. Лина выгнулась, впиваясь пальцами в его спину, и издала протяжный, тихий и стон. Её тело содрогалось в конвульсиях удовольствия, а он продолжал прижимать её к себе, покрывая лицо быстрыми, жадными поцелуями. Он медленно поставил её на пол — движения всё ещё были полны той же первобытной страсти, но теперь смягчены нежностью. Щупальца, только что властно обвивавшие её тело, послушно скользнули прочь и скрылись под одеждой циркача. Несколько мгновений они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, их сердца бились в унисон. Он провёл рукой по её волосам, слегка растрепав их, и прошептал, уткнувшись губами в её висок: — Всегда моя. Его голос всё ещё звучал хрипло, но в нём теперь слышалась не только страсть, но и что‑то более глубокое — признание, обещание, клятва. В последний момент он слегка прикусил кожу на её шее, оставив едва заметную метку — знак того, что она принадлежит только ему. Лина нахмурилась, прерывисто дыша, но в глазах мелькнуло что‑то ещё.       Они перевели дыхание, быстро привели себя в порядок и стали выходить со склада. Девушка всё ещё смущалась после случившегося: щёки горели, взгляд скользил в сторону, избегая его. Вышли по очереди. Ноги у неё слегка дрожали, и она невольно замедлила шаг, стараясь восстановить равновесие. Застегнула воротник рубашки до самого верха — тщательно, почти судорожно, — чтобы скрыть оставленную им метку. Арлекин заметил это и лишь усмехнулся: в этой попытке скрыть очевидное было что‑то трогательно‑забавное. После закрытия цветочного магазина Арлекин проводил Мизуки и Лину до дома — была уже глубокая ночь. Он шёл чуть спереди, периодически оборачиваясь, чтобы убедиться: они идут следом, с ними всё в порядке. В темноте его силуэт казался особенно внушительным, почти грозным, но в этом жесте — в самом факте сопровождения — читалась забота. Он не хотел, чтобы с ними что‑то случилось. По дороге почти не разговаривали. Лина то и дело касалась воротника, словно проверяя, надёжно ли скрыт след на шее. Её спутница, кажется, ничего не заметила, или сделала вид, что не заметила, — лишь шла рядом, погружённая в свои мысли. У подъезда Арлекин остановился, повернулся к ним: — Думаю дальше вы сами сможете добраться до квартиры ,а мне уже пора идти. До встречи Сказав это, он пошёл в сторону цирка. Он до сих пор был довольным, хоть и не показывал этого. Ночной воздух освежал, а тихие звуки спящего города лишь подчёркивали внутреннее умиротворение. Когда он добрался до территории цирка, шаги стали увереннее — он шёл по знакомому пути к своему шатру, и каждый шаг отдавался в душе тихим удовлетворением. И зная ,что она его и не достанется этой псине так просто .