Акт милосердия

Гарри шел по коридору седьмого этажа, и эхо его собственных шагов казалось ему чужим. Только что закончилась схватка в когтевранской гостиной. В ушах Гарри все еще стоял звук дуэли — свист заклинаний, треск ломающейся мебели, ледяной голос Снейка, который спорил с Макгонагалл, а потом, поняв, что проигрывает, просто сбежал, растворившись в тени. Снейп сбежал. Эта мысль царапнула что-то внутри, но не вызвала привычного ликования. Слишком много всего навалилось. Много смертей было позади, чтобы радоваться бегству одного человека. Вокруг было пусто. Эвакуация младшекурсников шла полным ходом, старшие разбирали позиции у входов, преподаватели колдовали защитные чары. Гарри остался один. Именно так, как он хотел. У него было дело. Диадема. Он почти видел ее перед мысленным взором — тот грязный, забытый всеми предмет, который мелькнул среди хлама в Выручай-комнате в прошлом году, когда они прятали учебник по зельям. Тогда он не придал этому значения. Сейчас — это была единственная ниточка, ведущая к крестражу. Волан-де-Морт дал время до полуночи. Часы показывали без четверти двенадцать. Гарри знал, что, скорее всего, не успеет, но это знание не вызывало паники. В груди вместо страха плескалась тяжелая, густая, как старое вино, злость. Она копилась годами. Капля за каплей. Смерть Сириуса, падение Министерства, слезы Гермионы, когда она читала списки пропавших без вести, тела Колина Криви, который должен был быть жив и снимать битву на камеру, а не лежать где-то в Большом зале с остановившимися глазами. В голове было столько мыслей и ни за одну не удавалось ухватиться. Наверное, он двигался на чистом адреналине, иначе как объяснить ту легкость, с которой он готов принять собственную смерть заранее, но не потерю близких. Было невыносимо о них думать, Гарри тут же блокировал воспоминания, давая волю злости, которая его медленно обволакивала. Старая знакомая агрессия. Это то, что в нем было всегда в огромном количестве. Едва заметный и сдавленный звук заставил его замедлить шаг, а затем и вовсе остановиться. Если бы не его гипербдительность, Гарри бы не услышал тихий непонятный звук, похожий на плач, доносящийся из заброшенного мужского туалета. Гарри ступал тихо и медленно. Толкнул дверь и та без скрипа его пустила внутрь. Вода капала из сломанного крана, и этот размеренный звук капель перекрывал далекий грохот разрушающей магии. Драко Малфой стоял, привалившись поясницей к грязной раковине. Его светлые волосы, обычно уложенные волосок к волоску, слиплись. Прядь прилипла ко лбу, открывая воспаленные, безумные от ужаса глаза. Он не сражался, а просто спрятался. Забился в вонючую щель, словно крыса, почуявшая смерть. Гарри смотрел на него секунду, другую. Внутри — там, где раньше жила вспыльчивая, мальчишеская ненависть — сейчас ворочалось что-то гораздо более сложное, чего он и сам себе не мог бы объяснить. Не гнев. Гнев горяч и быстр. Это была медленная, вязкая злоба, похожая на движение ледника. Она не затмевала разум, наоборот — она обостряла все чувства до предела. Драко не просто враг. Он жалкий трус, который недостоин внимания, но прямо сейчас он не может совладать с собой. Гарри вспомнил Дамблдора, замершего с поднятыми руками на вершине той башни. Вспомнил, как дрожали тонкие губы Малфоя, направляющего палочку на безоружного старика. И сейчас, видя это жалкое существо в грязном туалете, Гарри не чувствовал жалости. Он чувствовал голод. Заметив его Драко дернулся так, словно ударило током. Расширенные зрачки метнулись к фигуре, выступившей из тени. — Поттер? — голос сорвался на фальцет. Инстинктивно, вбитый отцом и годами в рядах Пожирателей, Драко выпрямился, хватаясь за палочку. — Не подходи! Гарри сделал шаг вперед. — Ты спрятался, — голос Гарри звучал глухо. — Пока там умирают дети, пока Колин Криви тащат из-под завалов, ты сидишь здесь и льешь слезы, словно это твои близкие умирают. — Это не моя война! — выкрикнул Драко, пятясь вдоль ряда раковин. Адреналин, застилавший ему разум ужасом, требовал действия. Мозг труса в критический момент всегда выбирает атаку, потому что бежать снова, значит окончательно потерять лицо перед самим собой. — Протего! Между ними вспыхнул щит. Гарри даже не вытащил палочку. Он просто стоял и смотрел сквозь магический барьер, как сквозь грязное стекло. — Ты позволил им войти в замок, Малфой. Ты впустил их в мой дом. В единственное место, которое я мог назвать домом, ублюдок. — Убирайся! — взвизгнул Драко, и с его палочки сорвался багровый луч ступефая. Гарри отбил его взмахом левой руки, словно назойливую муху. Магия, исходившая от него сейчас, была сырая, необузданная. Щит Драко лопнул с хрустальным звоном, осыпав пол осколками магического света. В коридоре грохнул очередной взрыв. Хогвартс сотрясался. С потолка туалета посыпалась известка. Драко потерял равновесие, ударился бедром о край раковины, но устоял. На лице его застыла маска отчаяния и злости. — Круцио! — выплюнул он. Заклинание сорвалось с кончика его палочки, но луч был жидким, водянистым, цвета грязной охры, а не ядовито-алого. Оно ударило Гарри в грудь и… рассеялось. Поттера даже не качнуло. Трус не может причинить настоящую боль, он может лишь имитировать желание причинить ее. Гарри это понял еще на пятом курсе, когда Беллатриса учила его принимать аруциатус. Боль требует веры в свою правоту, требует наслаждения чужим страданием. Драко Малфой не верил ни во что, кроме страха за свою шкуру и за мать. Его круцио был пустым звуком. Именно эта попытка ударить запрещенным проклятием — таким же, каким мучили родителей Невилла, каким убивали его, Гарри, друзей — стала последней каплей. Щелчок. В голове Гарри действительно что-то щелкнуло. Звук был тихий, внутренний, словно сломалась последняя пружина сдерживающего механизма. Злоба, копившаяся месяцами, вдруг перестала быть медленной лавой. Она стала ледяной сталью. Гарри больше не хотел его убивать. Авада была бы милосердием. Быстрая вспышка зеленого — и все. Малфой не заслужил быстрой смерти. Он заслужил почувствовать себя тем, чем он и был на самом деле — ничтожеством, грязью, вещью. Он заслужил боль, причиненную не палочкой, а голыми руками. Живую, честную, физическую боль, от которой нельзя спрятаться за именем отца. — Ты не хочешь никого убивать? — прошептал Гарри, и от этого шепота в холодном помещении туалета пошел пар изо рта, словно в январе. — Я тебе верю, Драко. Ты не хотел убивать Дамблдора. Ты хотел, чтобы это сделал за тебя Снейп. Ты не хочешь делать больно? Ты просто хочешь, чтобы это делали другие, пока ты стоишь в стороне и морщишь свой аристократический нос от запаха крови. Гарри сделал последний разделяющий их шаг. Кулак врезался в солнечное сплетение Малфоя с такой силой, что тот сложился пополам, хватая ртом воздух и не издавая ни звука, кроме сдавленного сипа. Волшебная палочка из белого боярышника покатилась по мокрому каменному полу и остановилась у сливного отверстия. — Ты даже дышать громко боишься, — выдохнул Гарри, глядя на согнутую спину в дорогой, но теперь безнадежно испорченной мантии. Он схватил Драко за воротник, рывком поднимая его и припечатывая к холодной стене между умывальниками. Их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. Гарри видел, как бешено бьется жилка на бледной шее Малфоя, как дрожат его ресницы. В серых глазах плескался животный ужас. Драко пытался вырваться, его руки уперлись в грудь Гарри, но это было все равно что пытаться сдвинуть каменную горгулью с места. Гарри не слышал себя, перед глазами словно встала пелена, которую не так легко было рассеять. Для него сейчас существовал только этот полутемный склеп, вода, капающая из крана, и это трепещущее тело, которое так приятно было держать в кулаке. Сейчас больше всего на свете хотелось растоптать Малфоя. — Твоя палочка валяется в луже, как и твоя честь, — проговорил Гарри, и в его голосе не осталось ни капли мальчишки, который когда-то покупал сладости на вокзале Кингс-Кросс. — А теперь, Малфой, я покажу тебе, что чувствует человек, которому действительно больно и страшно. Только лечить это будет не мадам Помфри. И никакие деньги твоего папаши не помогут тебе излечиться. Рука Гарри, жесткая и неумолимая, сжала скулы Драко, заставляя того запрокинуть голову и удариться затылком о стену. Гарри смотрел на него сверху вниз, и в зеленых глазах не было души. Там был только хищник, загнавший жертву, из которой нет другого выхода, кроме как через унижение. Драко сглотнул. Он понял: то, что случится дальше, будет страшнее круцио. Потому что круцио ломает тело, а Гарри Поттер сейчас собирался сломать его суть. В замке вдруг наступила тишина. Такая звенящая тишина, какой не бывает даже в самые спокойные ночи Хогвартса. Битва замерла, словно само время взяло передышку. Где-то внизу, в большом зале, перевязывали раненых, считали мертвых, перезаряжали палочки. Час на то, чтобы оплакать павших и подготовиться умирать. И Гарри половину этого времени уделит Малфою, и вряд ли он пожалеет. Он держал Драко за горло. Не душил — пока. Просто фиксировал. Большой палец лежал на кадыке, чувствуя, как тот дергается при каждом судорожном глотке воздуха. Драко смотрел на него снизу вверх, и в серых глазах читалась сложная, почти нечитаемая смесь: ужас, ненависть и что-то еще, глубоко запрятанное, постыдное, от чего он сам открещивался годами. Он любил Поттера. Не так, как любят в глупых девчачьих романах. А так, как любят недостижимую звезду, на которую больно смотреть, но невозможно отвести взгляд. Любил с первого курса, когда тот отказался от его дружбы. Любил со второго, когда тот унизил его на квиддичном поле. Любил все эти годы с яростью и завистью, с желанием быть им или уничтожить его. И сейчас, чувствуя тяжелую руку Поттера на своей шее, Драко ненавидел себя за то, что даже в этом унижении находил извращенное удовлетворение — Поттер наконец смотрит на него. — Ты не сделаешь этого, Поттер, — прохрипел Драко, пытаясь придать голосу привычную язвительность. Получилось жалко, но он старался. — Ты же, мать твою, герой. Золотой мальчик. Ты не можешь… — он дернулся, пытаясь вырвать ворот мантии из кулака Гарри. — Ты не способен опуститься до уровня пожирателя. Гарри молчал. Это молчание было страшнее любых угроз. Драко чувствовал, как дрожит воздух вокруг них, насыщенный сырой, первобытной магией, которую Поттер даже не пытался контролировать. — Отпусти меня, — голос Драко сорвался на шепот. Он уперся ладонями в грудь Гарри и толкнул. Бесполезно. Тот даже не покачнулся. — Ты слышишь? Отпусти, или я… — Что? — наконец произнес Гарри. Голос был ровным, как замерзшее озеро. — Убьешь меня? Позовешь папочку? О, подожди, Люциус сейчас немного занят — лижет сапоги своему хозяину. Это было ударом ниже пояса. Драко дернулся, как от пощечины, и его рука сама взлетела, целясь кулаком в челюсть Поттера. Удар получился слабым, смазанным с такого неудобного угла и с дрожащими от холода и страха мышцами. Гарри даже не уклонился. Он принял удар, мотнул головой и… улыбнулся. Это была страшная, неживая улыбка человека, которому уже нечего терять. — Еще раз, — сказал Гарри. — Ударь еще раз, Малфой. Покажи, на что способен хорек, когда его загоняют в угол. Драко ударил снова. На этот раз целясь в нос. Костяшки врезались в скулу Гарри, и тот на мгновение поморщился, но тут же ответил. Его кулак, тяжелый, как молот, влетел Драко в нос. Хрустнуло. Из ноздрей хлынула горячая кровь, заливая безупречно белую рубашку алыми кляксами. Глаза Драко наполнились влагой от боли, но он не закричал, только зашипел, хватая ртом воздух с металлическим привкусом. — Это за Дамблдора, — тихо сказал Гарри, и в его голосе не было ни торжества, ни гнева. Только усталая, неизбывная тяжесть. — А это… Второй удар пришелся в губы. Кожа лопнула, и Драко почувствовал, как его собственная кровь смешивается со слюной. Он сплюнул красным на пол. — Это за то, что ты впустил своих шавок сюда. Драко попытался вырваться всерьез. Он брыкался, царапался, бил коленом, но каждое его движение встречало жесткое, неумолимое противодействие. Гарри дрался как маггл: грязно, жестоко, не ради удовольствия, а потому что это был единственный язык, который, как он считал, Малфой способен понять. Язык боли, причиненной не палочкой, а плотью о плоть. В какой-то момент Гарри отшвырнул Драко от стены. Тот пролетел пару футов и рухнул на колени перед рядом писсуаров, больно ударившись коленными чашечками о каменный пол. Мантия задралась, открывая дорогие брюки и начищенные туфли. Все это теперь было залито кровью и грязью. — Покажи метку, — сказал Гарри. Он стоял над ним, возвышаясь, Драко, стоя на коленях, поднял голову. Из разбитых губ сочилась кровь, стекая по подбородку и капая на пол. Ни за что в жизни он не собирался унижаться перед Поттером, даже когда от боли он еле дышал. — Иди в задницу, Поттер. — Покажи. Метку. Драко сжал левую руку, прижимая предплечье к груди. Там, под дорогой тканью, пульсировала черная змея, выползающая из черепа. Он ненавидел ее. Он боялся ее. Она жгла его каждую ночь кошмарами о том, кем он стал против своей воли. И он ни за что, никогда, никому не показал бы это клеймо позора добровольно. Особенно ему. — Поцелуй мой герб, Поттер, — выплюнул Драко вместе с кровавой слюной. — Или что ты там делаешь со своими грязнокровными друзьями. Вот теперь Гарри замолчал окончательно. Глаза его стали совсем черными, радужка поглотила зрачок. Он сделал шаг вперед, схватил Драко за шиворот, рывком поднял с колен и швырнул животом на холодный край умывальника. Удар выбил воздух из легких. Пока Драко пытался вдохнуть, Гарри навалился сзади, одной рукой прижимая его спину, а второй сдирая мантию. Ткань затрещала, пуговицы брызнули в стороны и застучали по полу. — Ты не покажешь, — голос Гарри звучал прямо над ухом, горячий и ровный. — Тогда я посмотрю сам. Рубашка под мантией была из тончайшего белого шелка. Гарри рванул ее у ворота, и тонкая ткань разошлась до пояса, обнажая бледную, покрытую мурашками спину и острые лопатки. Драко забился, как пойманная птица, Гарри уже перехватил его левую руку, выворачивая предплечье к свету факела. Черная Метка. Она была отвратительна. Чернильные линии, впитавшиеся не в кожу, а в саму душу. Гарри смотрел на нее, и в груди поднималась новая волна той ледяной злобы. Не только на Драко, на весь этот мир, который заставляет детей становиться убийцами, который клеймит их, как скот, и бросает в мясорубку войны. — Я выжгу ее, — прошептал Гарри с обещанием, — Я выжгу эту дрянь с твоей кожи, даже если для этого мне придется содрать ее по кускам. Драко замер. Он больше не вырывался. Его грудь тяжело вздымалась, прижатая к холодному камню, а в горле стоял ком из невыплаканных слез и крови. Он вдруг понял: Поттер не шутит. Поттер спятил. — Больной ублюдок, оставь меня в покое, твою мать. Гарри отстранился ровно настолько, чтобы вытащить свою палочку. Драко почувствовал движение и попытался снова лягнуть его, но Гарри уже выставил блок коленом, прижимая его ноги к умывальнику. — Не смей, Поттер! — голос Драко сорвался на крик. — Ты не посмеешь! Ты… ты не пожиратель! Остановись! Гарри взмахнул палочкой. Невербальное, отточенное в боях заклинание. Очищающее. Драко почувствовал, как по коже проходит волна холодного воздуха, смывая кровь, грязь, пот. Это было настолько неожиданно и настолько заботливо, что его мозг на секунду отключился от шока. А потом пришло осознание. — Нет… — прошептал Драко, словно самому себе не веря. — Нет, Поттер, нет… Второе заклинание. Смазка. Холодная, скользкая субстанция появилась на пальцах Гарри, и Драко забился с новой силой, ужаленной змеей. — Прекрати! — он уже не огрызался, он кричал в голос, надеясь, что кто-нибудь услышит. Но битва за стенами возобновилась — далекий грохот заглушил его крик. — Поттер, остановись, прошу тебя! Гарри не слышал. Или слышал, но не мог остановиться. Внутри него кипел вулкан из всего пережитого за последние сутки. Десятки лиц тех, кого он не смог спасти и кого еще потеряет до рассвета. Все это требовало выхода, и Малфой, так удачно подвернувшийся в этом грязном туалете, стал лучшим событием. Гарри не испытывал вожделения. Его тело не реагировало на происходящее с мужским интересом. Это был не секс. Самая унизительная казнь, какую он только мог придумать для человека, который ставил чистоту крови превыше всего. Сделать его грязным. Использовать, как вещь. Показать ему, что все его аристократические замашки ничего не стоят перед грубой силой. Брюки Драко полетели вниз, путаясь в лодыжках. Драко вцепился пальцами в край раковины, пытаясь оттолкнуться, но Гарри навалился всей тяжестью, не давая пошевелиться. Холодный камень жег голую кожу бедер. По лицу Драко, смешиваясь с кровью из разбитого носа, потекли злые, неконтролируемые слезы. Он задыхался от того, что не мог дышать носом, хватал ртом воздух. Ему не хотел плакать. Он презирал себя за эту слабость, но и сдержаться не мог. — Пожалуйста… — выдохнул он в камень. — Поттер… Гарри… не надо… Гарри на мгновение замер. Его собственная рука дрожала. Где-то в глубине души, за пеленой ярости, еще жил тот мальчик, который мечтал о семье и справедливости. Он понимал, что становится тем, кого презирает в первую очередь. Ярость захлестнула Гарри с новой силой. Он вошел в него резко, грубо, не заботясь ни о чем, кроме того, чтобы причинить максимум боли и унижения. Драко закричал. Глухо, в камень, сжав зубы до скрежета. Боль была острой, разрывающей, помноженной на абсолютное, всепоглощающее унижение. Он, наследник рода Малфоев, стоит на коленях в грязном туалете, и его имеет Золотой мальчик, пока снаружи рушится мир. И самое ужасное то, что в этом аду его предательское тело помнило, кого именно оно чувствует внутри. Гарри Поттера. Мальчика, который выжил. Мальчика, на которого он смотрел все эти годы с замиранием сердца. И от этого осознания унижение становилось стократ сильнее. Гарри двигался размеренно, безжалостно. Каждый толчок был похож на удар кинжалом. Он не стонал, не дышал часто. Он просто делал то, что считал справедливым возмездием. Иногда его рука сжималась на шее Драко сильнее, иногда он останавливался, тяжело дыша и пытаясь совладать с той бездной, в которую падал. Но остановиться не мог. Эмоции брали верх. Слезы Драко, его сдавленные всхлипы, его попытки уползти, все это только подливало масла в огонь. Он хотел, чтобы Малфой сломался. Чтобы перестал огрызаться и признал свое поражение. Когда все закончилось, Гарри отстранился так же резко, как и начал. Драко без сил сполз по фасаду умывальника на пол, в лужу собственной крови и воды. Он дрожал всем телом, но не смотрел на Гарри. Он смотрел в стену перед собой пустыми, заплаканными глазами. Но Гарри еще не закончил. Он наклонился, схватил Драко за волосы, светлые, слипшиеся от пота и крови, и рывком заставил его подняться на колени. Драко не сопротивлялся. У него больше не было сил. Ни физических, ни моральных. — Открой рот, — приказал Гарри. Голос его сел, стал хриплым, но не потерял той ледяной твердости. Драко медленно, словно в трансе, поднял глаза. По его щекам текли неконтролируемые слезы, смешанные с кровью, и он уже не пытался их скрыть. Он посмотрел на Гарри снизу вверх, и в этом взгляде не было ненависти. Драко не выбирал быть пожирателем. Он не выбирал, черт возьми. Вот только его словам не поверит никто, потому что метка уже на руке, и Поттер его наказывает самым из отвратительный способов. Драко хотелось сказать и заорать твари в лицо, что он не выбирал им становится, но вслух он сказал только одно, одними губами: — Пожалуйста… Гарри надавил большим пальцем на его подбородок, заставляя челюсть опуститься. В тусклом свете факела его лицо казалось высеченным из мрамора — безжалостным, отстраненным, чужим. — Ты будешь помнить эту ночь, Малфой, — тихо сказал Гарри, наматывая светлые волосы на кулак. — Каждый раз, когда посмотришь на свою метку. Каждый раз, когда решишь, что чистота крови делает тебя выше других. Ты будешь помнить, что ты — всего лишь грязь под ногами. Моя грязь. Рука Гарри в волосах Драко сжалась крепче, причиняя тупую, ноющую боль у самых корней. Драко не успел ни отвернуться, ни сжать зубы — большой палец Поттера грубо надавил на угол челюсти, заставляя рот открыться шире, и в следующую секунду горячая, тяжелая плоть уже ворвалась внутрь, лишая возможности дышать. Словно ему и так было легко из-ща разбитого носа. Первый же толчок достал до горла, и тело Драко среагировало раньше разума. Рвотный рефлекс скрутил внутренности тугим узлом. Он дернулся назад, пытаясь отстраниться, но кулак в волосах держал крепче любой цепи. Глаза наполнились влагой — уже не от эмоций, а от чистой физиологии. Слезы потекли по щекам, смешиваясь с запекшейся кровью, грязью и слюной, оставляя на бледной коже мокрые дорожки. — Дыши носом, Малфой, — голос Гарри звучал сверху, ровный, почти поучительный. — Или ты даже это не умеешь без домовых эльфов? Драко попытался вдохнуть, но воздуха не хватало. Горло сжималось спазмами вокруг инородной плоти, язык инстинктивно пытался вытолкнуть вторгшееся, но только усугублял собственное положение. Он уперся ладонями в бедра Гарри, пытаясь оттолкнуть его, но мышцы рук дрожали от перенапряжения и шока. Пальцы скользили по грубой ткани брюк, ногти царапали, не оставляя следов. Гарри даже не замечал этих жалких попыток сопротивления. Он начал двигаться. Медленно, размеренно, с каждым толчком заходя все глубже. Драко чувствовал, как твердая плоть упирается в заднюю стенку глотки, перекрывая и без того скудный доступ воздуха. Перед глазами поплыли черные круги. Он сжимал бедра Поттера изо всех сил, оставляя на ткани следы от ногтей, но тот был словно каменный. — Знаешь, о чем я думаю? — голос Гарри доносился откуда-то сверху, словно сквозь толщу воды. — Твой рот давно пора было почистить. Всю эту грязь, которую ты выплевывал годами, грязнокровки, предатели крови, нищеброды. А теперь посмотри на себя. Ты стоишь на коленях в луже собственной крови, и у тебя во рту то, от чего твой папочка пришел бы в ужас. Драко захрипел, пытаясь то ли возразить, то ли просто вдохнуть. Слюна и предэякулят стекали по подбородку, капая на голую грудь. Он чувствовал себя грязным. Бесконечно, непоправимо грязным. И самым страшным было то, что даже в этом унижении его тело предавало его — он чувствовал вкус Поттера, чувствовал его запах, и что-то глубоко внутри, в самой темной и постыдной части души все еще не давало ему возненавидеть Поттера. — Ты всегда был девчонкой, Малфой, — продолжал Гарри, и в его голосе уже не слышалась злоба, лишь факты. — Прическа, духи, манеры. Надо было нагнуть тебя еще на пятом курсе. Поставить на место. Оказалось, это так легко. Ты ломаешься, как фарфоровая кукла. Каждое слово било сильнее пощечины. Драко сжал глаза. Он, Драко Люциус Малфой, наследник одного из древнейших родов, стоит на коленях в школьном туалете с членом во рту, и не может даже укусить, потому что челюсть уже свело судорогой, а страх перед тем, что Поттер может сделать в ответ, парализовал волю сильнее любой магии. Гарри вдруг остановился. На несколько бесконечных секунд Драко получил возможность дышать — только носом, с всхлипами и хрипами, но дышать. А потом рука в волосах дернула его голову вперед с такой силой, что нос уткнулся в жесткие волосы в паху, а плоть вошла до самого основания, перекрывая горло полностью. Драко забился в панике. Он колотил кулаками по бедрам Гарри, царапал, пытался оттолкнуться, но тот держал мертвой хваткой. В глазах потемнело. Легкие горели огнем. А потом Гарри кончил прямо в сжатое спазмом горло, горячей, соленой волной, и Драко не оставалось ничего, кроме как глотать, давясь и захлебываясь, чтобы не задохнуться насмерть. Когда Гарри наконец отпустил его волосы, Драко рухнул на четвереньки. Его рвало пустым желудком, желчью и остатками чужого семени. Тело сотрясали конвульсии. Он стоял на коленях в луже собственной блевотины и крови, и в этот момент ему хотелось только одного — умереть. Прямо здесь. Прямо сейчас. Чтобы это наконец прекратилось. Но Гарри не дал ему даже этой передышки. — А теперь, — его голос раздался снова, и в нем появилась новая, звенящая нота предвкушения. Драко не знал, что у Поттера садистические наклонности, — мы закончим то, с чего начали. Он схватил Драко за левое запястье и рывком вывернул руку ладонью вверх. Черная Метка на бледной коже казалась особенно отвратительной в тусклом свете факела — змея словно шевелилась, выползая из черепа. — Я обещал выжечь эту дрянь, — произнес Гарри, и его палочка снова оказалась в руке. — И я держу слово. — Нет… — прохрипел Драко, пытаясь вырвать руку. — Поттер, нет! Это убьет меня! Ты не понимаешь, она связана с… — Диффиндо, — произнес Гарри. Режущее заклинание сорвалось с кончика палочки невидимым лезвием. Оно коснулось края Метки, там, где чернильная линия встречалась с нетронутой кожей, — и Драко закричал. Крик был нечеловеческий, словно вой раненого зверя, высокий, пронзительный, эхом отразившийся от каменных стен. Кровь хлынула из раны, горячая, алая, заливая предплечье и капая на пол. Но Гарри не остановился. Он вел палочкой вдоль контура метки, и магическое лезвие следовало за движением, срезая кожу слой за слоем, выжигая чернильную магию из плоти. — Сукин сын. Запахло паленым мясом. Кровь шипела, соприкасаясь с магическим жаром заклинания. Драко выгнулся дугой, его тело билось в конвульсиях, но Гарри держал руку железной хваткой, не давая дернуться. — Тише, — сказал Гарри, и в его голосе не было ни капли жалости. — Боль — это очищение. Ты сам хотел стать чистым, Малфой. Вот я тебе и помогаю. Лезвие прошло по контуру черепа, по изгибу змеиного тела. Кожа расходилась, обнажая красное, кровоточащее мясо. Драко уже не кричал — он хрипел, захлебываясь болью. Перед глазами плыли цветные пятна, сознание начало меркнуть, уходя в спасительную черноту. А потом он отключился. Голова безвольно упала на грудь, тело обмякло, и только судорожные, поверхностные вдохи говорили о том, что он еще жив. Гарри остановился. Посмотрел на безжизненное тело у своих ног, на залитую кровью руку, на недоделанную работу — половина метки еще чернела на коже, наполовину скрытая запекшейся кровью. И что-то внутри него требовало завершения. Нельзя останавливаться на полпути. Он наклонился, схватил Драко за подбородок и отвесил тяжелую, хлесткую пощечину. Звук удара гулко разнесся по туалету. Голова Драко мотнулась в сторону, и он распахнул глаза — мутные, непонимающие, полные такой вселенской муки, что любой нормальный человек отвел бы взгляд. Но Гарри уже не был нормальным. — Я не разрешал тебе отключаться, — сказал он, глядя в эти серые, залитые слезами и болью глаза. — Ты будешь в сознании до конца. Ты запомнишь каждую секунду. Драко попытался что-то сказать, но из горла вырвался только влажный, булькающий хрип. Он уже не просил. Не умолял. Он просто смотрел на Гарри, и в этом взгляде читался только один вопрос: «почему?» Но Гарри не собирался отвечать. Он снова поднял палочку и приставил ее кончик к оставшейся части Метки. — Продолжим, — сказал он. И лезвие снова впилось в живую плоть. Когда Гарри наконец остановился, его рука дрожала. Палочка выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на каменный пол, подкатившись к луже разбавленной крови. Драко лежал у его ног, и зрелище это было... Левое предплечье представляло собой сплошное кровавое месиво. Черной метки больше не существовало. Вместо нее была рваная, глубокая рана, из которой толчками вытекала темная, почти черная в полумраке кровь. Она растекалась по полу, смешиваясь с водой из сломанного крана, и образовывала причудливые алые узоры на сером камне. Нос Драко был вероятно сломан и неестественно свернут набок, губы разбиты в клочья, один глаз заплыл багровым отеком. Из уголка рта стекала тонкая струйка слюны с кровью и остатками того, чем Гарри наполнил его глотку несколькими минутами ранее. Он был полностью обнажен, если не считать обрывков рубашки, прилипших к плечам, и его бледное, избитое тело сотрясала мелкая, непрекращающаяся дрожь. Драко не терял сознание снова — Гарри выполнил свое обещание. Он был в сознании. Его единственный здоровый глаз был открыт и смотрел в потолок невидящим, остекленевшим взглядом. Из него не текли даже слезы. Он не моргал. Он, казалось, даже не дышал, только эта дрожь подтверждала, что жизнь еще теплилась в истерзанном теле. Гарри стоял над ним, тяжело дыша. Грудь вздымалась, в висках стучала кровь. Он ждал, что придет оно — удовлетворение. Чувство свершившегося правосудия. То, ради чего он переступил через все, во что верил, через все, чему учил его Дамблдор, через саму свою человечность. Ничего не пришло. Только пустота. Огромная, звенящая, бездонная пустота, которая разверзлась где-то в груди и теперь поглощала все — гнев, боль, страх за друзей, ненависть к Волан-де-Морту, даже воспоминания о погибших. Все это схлынуло, оставив после себя выжженную землю. Гарри посмотрел на свои руки. Они были в крови. Чужой крови. Она уже начала подсыхать, стягивая кожу на костяшках. Под ногтями тоже было красное. Он машинально потер пальцы друг о друга, но только размазал липкую влагу. Где-то вдалеке, за толстыми стенами Хогвартса, снова загрохотало. Битва возобновлялась. Волан-де-Морт дал им час. Гарри должен был быть там. Его ждали. Они считали его героем. Похоже его начинает мутить. Он наклонился, подобрал палочку с пола. Рукоять была скользкой от крови. Он вытер ее о полу мантии, но легче не стало. — Я не убью тебя, — сказал он, и его собственный голос показался ему чужим, глухим и безжизненным. — Смерть была бы слишком легким выходом, Малфой. Драко не ответил. Его глаз даже не шевельнулся. Только дрожь усилилась, и из разбитых губ вырвался тихий, скулящий звук. Гарри отвернулся. Он не мог больше смотреть на это. Не потому, что ему стало жаль — нет, жалость так и не пришла. Просто смотреть было... тяжело. Словно он смотрел в зеркало и видел там незнакомца с зелеными глазами и руками по локоть в крови. Он вышел из туалета, не оглянувшись. Дверь за ним закрылась с тихим, почти деликатным скрипом, отрезая звуки агонии от остального мира. В коридоре пахло гарью и озоном. Стены дрожали от далеких взрывов. Гарри сделал глубокий вдох — воздух обжег легкие — и пошел в сторону Большого зала. Туда, где его ждала его война. Битва поглотила его целиком. Зеленые и красные лучи, крики, кровь, каменная крошка, падающая с потолка Большого зала. Лица — знакомые и незнакомые — мелькали перед глазами, искаженные гримасами боли и ярости. Он видел, как падает Фред, и успел только на мгновение встретиться взглядом с Перси, склонившимся над телом брата. Видел, как бьется Тонкс, как Беллатриса хохочет, уворачиваясь от проклятий Молли. Видел Рона и Гермиону, сражающихся спина к спине, и на секунду почувствовал укол чего-то похожего на гордость, но даже это чувство было далеким, приглушенным, словно доносилось из-за толстого слоя ваты. Он больше не думал о Драко. Не позволял себе. Мозг сам заблокировал воспоминания о туалете, запрятал их глубоко в подсознание, за семью печатями. Там, где хранились другие вещи, о которых он не хотел помнить: смерть Сириуса, тело Добби на руках, глаза Дамблдора в момент падения с башни. У него была задача. У него была цель. Все остальное не имело значения. А потом был лес. Запретный лес. И Волан-де-Морт, и зеленая вспышка, и белое пространство вокзала Кингс-Кросс, и Дамблдор, говорящий загадками, как всегда. И возвращение. И финальная дуэль. И победа. Когда тело Волан-де-Морта рухнуло на пол Большого зала — просто тело, просто труп, обычный, смертный, жалкий, — Гарри почувствовал... ничего. Совсем ничего. Он стоял посреди руин, держа в одной руке Бузинную палочку, а в другой — свою, остролистовую, и смотрел на человека, который убил его родителей и разрушил его жизнь. И не чувствовал ни торжества, ни радости, ни даже облегчения. Только ту же самую пустоту, что и там, в туалете, над истекающим кровью Малфоем. Он обвел взглядом Большой зал. Выжившие обнимались, плакали, смеялись сквозь слезы. Кто-то кричал от радости, кто-то рыдал над телами павших. Жизнь продолжалась — рваная, искалеченная, но продолжалась. И в этот момент он увидел Нарциссу Малфой. Она стояла у дальней стены, в стороне от всеобщего ликования. Ее светлые волосы были распущены и спутаны, дорогая мантия испачкана сажей и кровью. Она не смотрела на ликующую толпу, ее глаза метались по залу в панике. Она искала его. Гарри знал, кого. Знал и то, что Драко здесь нет. И не будет. Потому что Драко лежит в туалете на третьем этаже, истекая кровью, сломанный морально и физически, и, возможно, уже мертв от потери крови. Или жив. Гарри не знал. И не хотел знать. Нарцисса поймала его взгляд. На мгновение их глаза встретились. В ее взгляде читалась мольба — такая же, какой она смотрела на него там, в Запретном лесу, когда спросила, жив ли ее сын. И Гарри, как и тогда, коротко кивнул. Драко жив, говорил этот кивок. А где он и в каком состоянии, это уже не мое дело. Нарцисса, не дожидаясь больше ни слова, бросилась прочь из зала. Ее каблуки застучали по каменным плитам, эхом разносясь в наступившей тишине. Никто не попытался ее остановить. Всем было не до Малфоев. Война кончилась, и мертвые важнее живых пожирательских жен. Гарри отвел взгляд. Он не пойдет за ней, повернулся к Рону и Гермионе, которые уже спешили к нему с измученными, но счастливыми лицами. Он заставил себя улыбнуться. Суд над семьей Малфой состоялся через две недели. Визенгамот заседал в отремонтированном зале Министерства магии — не в том, где судили Гарри на пятом курсе, а в другом, побольше, способном вместить толпу репортеров, зевак и свидетелей. Атмосфера была напряженной. Война кончилась, но жажда возмездия еще не угасла, напротив, она разгоралась с новой силой, находя выход в судах над пойманными Пожирателями смерти и их пособниками. Люциус Малфой сидел на скамье подсудимых с каменным лицом. Его аристократическая бледность теперь казалась не признаком благородства, а печатью обреченности. Он знал, что его ждет Азкабан — на этот раз надолго, возможно, навсегда. Рядом с ним, выпрямив спину и не опуская глаз, сидела Нарцисса. Она держалась с достоинством, которое вызывало невольное уважение даже у самых ярых ненавистников Пожирателей. И, наконец, чуть поодаль, на отдельном стуле, сгорбившись и глядя в пол, сидел Драко. Гарри увидел его впервые после той ночи. Он изменился. Похудел еще сильнее — щеки впали, скулы заострились, делая лицо похожим на череп, обтянутый бледной кожей. Нос был на месте, но теперь его пересекал тонкий белый шрам, чуть заметный в свете магических ламп. Левый рукав мантии был наглухо застегнут и опущен ниже запястья, полностью скрывая предплечье. Но Гарри знал, что под тканью скрывается не черная метка. Там скрывается шрам, уродливый, рваный, пересекающий руку от запястья до локтя. Результат его «очищения». Драко ни разу не поднял глаз. Даже когда оглашали обвинения. Даже когда вызывали свидетелей. Он сидел, сгорбившись, опустив плечи, и смотрел в одну точку на полу. В нем не осталось ничего от того надменного мальчишки, который когда-то дразнил Гарри в Хогвартс-экспрессе. Это был сломленный человек. Морально уничтоженный. И Гарри, глядя на него с галереи для зрителей, чувствовал, как внутри поднимается глухое, непонятное раздражение. Затем он давал показания по делу Нарциссы и Драко. Его вызвали как свидетеля защиты — редкий случай, когда главный герой войны заступался за семью Пожирателей. Но у Гарри были причины. — Миссис Малфой спасла мне жизнь, — сказал он, глядя прямо в глаза главному судье. — В Запретном лесу она солгала Волан-де-Морту, подтвердив, что я мертв. Она рисковала собой и своей семьей ради того, чтобы я мог вернуться и закончить битву. Без нее я бы не стоял здесь сегодня. Зал загудел. Репортеры заскрипели перьями. Нарцисса на скамье подсудимых едва заметно вздрогнула, но не повернулась к Гарри. Только ее пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. — Что касается Драко Малфоя, — продолжил Гарри, и его голос чуть дрогнул, но он справился, — он был вынужден принять метку под давлением. Ему угрожали смертью его родителей. Он никогда не хотел быть Пожирателем смерти. В Малфой-мэноре он не опознал меня, когда мог бы, и это стоило бы мне жизни. Он не убил Дамблдора, хотя имел такую возможность. Он... не убийца. Слова давались тяжело. Драко на скамье подсудимых не шевельнулся. Только его левая рука, скрытая рукавом, чуть дернулась — и замерла. Он не посмотрел на Гарри. Ни разу за все время дачи показаний. Он продолжал смотреть в пол, словно то, что говорил Поттер, не имело к нему никакого отношения. И это раздражало Гарри больше всего. Визенгамот вынес приговор. Люциус Малфой — пожизненное заключение в Азкабане с правом пересмотра через двадцать лет. Нарцисса Малфой — оправдана, с учетом показаний Гарри Поттера и отсутствия прямых доказательств ее участия в преступлениях пожирателей. Драко Малфой — признан виновным в пособничестве, но с учетом смягчающих обстоятельств (несовершеннолетие на момент принудительной вербовки, отсутствие доказанных убийств, показания главного свидетеля обвинения Гарри Поттера) приговорен к одному году условно и обязательному завершению обучения в школе чародейства и волшебства Хогвартс под надзором назначенного Министерством куратора. Условно. Завершение обучения. Под надзором. Это был смехотворно мягкий приговор. Многие в зале недовольно загудели. Кто-то выкрикнул оскорбление в адрес Малфоев. Но Гарри уже не слушал. Он смотрел на Драко, который наконец-то поднял голову — когда судья зачитал вердикт. Их взгляды встретились. Серые глаза Драко были пустыми. Не было в них ни благодарности, ни ненависти, ни облегчения. Только бесконечная, выжженная усталость. И что-то еще, что-то, что Гарри не смог расшифровать. Драко отвел глаза первым. Он медленно, словно через силу, встал со стула и последовал за матерью, которую уже уводили из зала суда. Суд вынес приговор. Но Гарри осуществил его раньше.