Медиа-ангел

      Где-то в заоблачных высях Небесных Дворцов, в бесконечном море сияющих шпилей и парящих островов, в одной из бесчисленных квартир с панорамными окнами от пола до потолка, царила утренняя, предрассветная тишина.       Первым идеальный покой нарушил едва слышный щелчок, за которым последовал мягкий механический шёпот. На прикроватной тумбочке из устройства, напоминающего стилизованную под ретро-лампу колонку, поплыли мягкие инструментальные аккорды — безмятежная, алгоритмически совершенная музыка для пробуждения.       Человек зашевелился в сияющих белых простынях огромной кровати. Винсент Уиттман. Он медленно, неохотно открыл глаза, и на мгновение в полумраке комнаты вспыхнули два разных цвета: слева — холодный, прозрачно-голубой, справа — глубокий, почти изумрудно-зелёный. Несколько долгих секунд он просто лежал на спине, уставившись в безупречно белый потолок, на котором уже начинало мерцать и переливаться голографическое звёздное небо, имитирующее рассвет.       Его разум, все ещё затуманенный остатками снов, медленно загружался в реальность. Он моргнул раз, другой, заставляя мышцы лица прийти в тонус. С глубоким, неохотным вздохом он откинул лёгкое, но невероятно тёплое одеяло и сел на край кровати, опустив босые ноги на прохладный пол, излучающий мягкий свет.       Его спина была обнажена, и теперь его главная особенность — крылья — была видна во всей красе. Но это были не перья и плоть, а сложная кибернетическая конструкция. Основание состояло из белоснежных, почти фарфоровых пластин, плавно переходящих в длинные маховые перья цвета нежного голубого эфира. На стыках и по контуру крыла виднелись вставки матово-чёрного и глубокого синего цвета, сквозь которые пульсировала едва заметная сеть сияющих голубых жил-проводников. Они лежали сложенными за спиной мощными и в то же время изящными дугами, словно крылья были созданы лучшим небесным инженером.       Нимб парил над его головой на высоте около десяти сантиметров. Не сплошной диск, а элегантная, тонко сплетенная голограмма, состоящая из круговых сияющих линий и геометрических узоров. Он источал ровное, успокаивающее сияние холодного синего света, отбрасывая мягкие, движущиеся тени на чёрные волосы Винсента.       Винсент провёл рукой по лицу, стряхивая остатки сна, и встал. Он подошёл к панорамному окну. Взмахом руки он вызвал прозрачную панель, которая начала темнеть, превращаясь в гигантский экран, на котором замелькали сводки новостей Рая, графики патрулирования, курсы благодати и прочая рутинная информация. Он проигнорировал её и лёгким движением пальца вывел вид из окна.       Внизу, в бесконечной перспективе, сияющие купола и летающие сады Небесных Дворцов были погружены в утреннюю золотистую дымку. Где-то вдали проплывал огромный, похожий на кита дирижабль, усеянный огнями. Идиллия. Абсолютная и совершенная.       Винсент стоял, прижав ладонь к прохладному стеклу, его разноцветные глаза равнодушно скользили по безупречному пейзажу. На его лице не было ни трепета, ни покоя. Лишь привычная, тяжёлая маска глубокой, экзистенциальной усталости.       — Новый день, — наконец произнёс он низким, слегка хриплым голосом. — Опять.       Его взгляд скользнул по бегущим строкам с погодой благодати и расписанием хорового пения и наткнулся на цифры в углу экрана. 07:48. Винсент медленно моргнул, переваривая эту информацию. Его внутренние биологические часы, обычно безупречно точные, на этот раз подвели его. Он проспал. Целых восемнадцать минут дольше своего идеального графика.       Чёрт, — выругался он про себя, хотя в Раю это слово звучало почти кощунственно. Собирайся. Работа.       Мысль о работе телеведущим — «Голосом Небесных Дворцов», как его называли, — не вызывала ни энтузиазма, ни раздражения. Лишь привычное, устоявшееся чувство долга. Он развернулся и пошёл в гардеробную, где его ждал безупречный ряд одинаковых костюмов.       Одевание было ритуалом, отточенным до автоматизма. Сначала — белая рубашка с идеальными стрелками на рукавах. Затем — брюки, сидящие безупречно. Пиджак, тяжёлый и сшитый из дорогой ткани, лёг на плечи, и Винсент на мгновение замер, позволяя кибернетическим крыльям занять удобное положение в специальных прорезях за спиной. Небесно-голубой галстук — единственный яркий акцент в его образе. Узел был завязан одним точным движением, без единой ошибки.       Он подошёл к туалетному столику, где в идеальном порядке лежали расчёски и средства для укладки. Его чёрные волосы, которые обычно зачёсывались назад с небрежной, но продуманной точностью, сейчас были слегка взъерошены после сна. Несколько взмахов щёткой — и всё встало на свои места. Маска была готова.       Финальный штрих — очки. Он взял со стола пару квадратных линз в тонкой металлической оправе и водрузил их на переносицу. Они завершили образ: собранный, профессиональный, отстранённый. Телевизионный ангел. Символ прогресса, который он сам принёс в это место, застывшее в вечной благодати.       Перед уходом он на секунду замер у зеркала в прихожей. Отражение было идеальным. Безупречный костюм, безупречная причёска, холодный, уверенный взгляд из-за очков. Голографический нимб парил над головой, отбрасывая синеватое сияние на его чёрные волосы. Всё так, как и должно быть.       Но что-то было не так.       Не в отражении, а... в нём самом, смотрящем на это отражение. У него возникло смутное, мимолётное чувство, что человек в зеркале — это не он. Словно между ним и его образом образовалась невидимая, но ощутимая трещина. В глазах отражения, в едва уловимом изгибе губ, в самой позе было что-то... чужое. Неправильное.       Он прищурился, пытаясь уловить это чувство, разобраться в нём, вытащить его на свет. Но в то же мгновение тупая, давящая боль начала пульсировать в висках. Знакомая боль. Она приходила каждый раз, когда его мысли пытались свернуть не туда, заглянуть за границы дозволенного.       Винсент вздохнул, отводя взгляд от зеркала.       Это просто головная боль, — убеждал он себя, прижимая палец к переносице. От переутомления. Ничего больше.       Боль медленно отступала, унося с собой тот странный, тревожный диссонанс. Он выпрямился, поправил галстук, и его лицо вновь приобрело привычное бесстрастное выражение. Образ собран. Маска надета. Пора на работу.       Не тратя времени на лифты, Винсент широко распахнул панорамное окно. Свежий утренний ветерок, пахнущий амброзией и озоном, ворвался в комнату. Он шагнул в пустоту, и в то же мгновение за его спиной с мягким механическим гулом раскрылись кибернетические крылья. Сине-белые панели скользнули в стороны, выдвигаясь и фиксируясь, а сияющие жилы-проводники вспыхнули ярче, подстраиваясь под гравитационные потоки. С мощным взмахом он уже парил в воздухе, оставив свою квартиру далеко позади.       Воздушные коридоры между сияющими шпилями уже были заполнены ангелами. Белоснежные, пастельные, золотистые крылья мелькали повсюду, словно лепестки гигантских цветов. Винсент, не сбавляя скорости, мастерски маневрировал в этом потоке, кивая знакомым лицам.       — Здравствуй, — говорил он ангелу с лирой в руках.       — Здравствуй, — отвечал он на поклон двух херувимов.       Вежливая, отрепетированная улыбка приклеилась к уголкам его губ на долю секунды. Искренняя, как голограмма его нимба. Но этого было достаточно — окружающие ангелы отвечали ему сияющими, подлинными улыбками, принимая этот суррогат за чистую монету.       Во время полёта его взгляд, привыкший к композиции и цвету, снова и снова цеплялся за окружающую эстетику. Здесь всё было таким... приторным. Золотой мрамор соседствовал с кислотно-розовой мозаикой, лазурные витражи — с лимонно-жёлтыми клумбами, на которых росли синие розы с оранжевыми тычинками. От этой какофонии, от этого слащавого буйства красок его подташнивало. Казалось, его вот-вот вырвет. Но, судя по блаженным выражениям на лицах окружающих, всех всё абсолютно устраивало.       Сколько бы времени ни прошло... — мысленно констатировал он, рассекая крылом струю ароматного пара из какого-то фонтана. Я всё никак не привыкну к этому цирку. С пятидесятых годов одно и то же, словно в первый день.       Он горько усмехнулся про себя, продолжая критически осматривать пейзаж.       Эта цветовая палитра вызвала бы профессиональную истерику у...       Мысль оборвалась. Резко. Болезненно.       В голове вспышкой пронёсся образ. Размытый, как старая фотография. Тоненькая девушка... Её кожа была странного серовато-коричневого оттенка, которого он никогда не видел в Раю. Два пышных, почти невесомых хвоста волос — ядовито-розовых, резко переходящих в тёмный синий индиго. И белые спирали у самых корней. Одна прядь челки, белая как снег, падала на лицо, скрывая черты.       А затем на череп, точно молот, обрушилась Адская боль. Острая, раскалывающая. В глазах потемнело, мир поплыл. Он почувствовал, как из носа заструилось тепло. Инстинктивно поднял руку — пальцы оказались испачканы густой, сияющей золотой кровью.       Винсент едва стабилизировал полёт, замер на месте и зажмурился от мучительной волны. Он повис в воздухе, обхватив виски руками, пока вокруг него беспечно проплывали другие ангелы. Через пару минут «Ад» отступил, оставив лишь тупую, пульсирующую эхом боль и легкую тошноту.       Что я только что... Думал? Или о ком? — в голове стояла звенящая пустота. Образ испарился, не оставив и следа, лишь смутное, неприятное послевкусие. Он вытер тыльной стороной ладони остатки золотой крови с губы, а затем достал из внутреннего кармана смокинга белоснежный платок и тщательно вытер нос.       Неважно. Просто глюк. Перегрузка.       Он глубоко вздохнул, выпрямился и с новым приливом решимости направился к сияющему зданию Корпорации Небесного Вещания.       Как только его ноги коснулись мраморного пола главного холла, к нему тут же бросилась группа коллег. Их лучезарные лица были искажены искренней тревогой.       — Винсент! Ты в порядке? Ты бледный! — воскликнула одна из его съёмочной группы, её крылья трепетали от волнения.       — Друг, мы видели, как ты замер... Кровь? — обеспокоенно спросил другой ангел-режиссёр.       Винсент надел свою лучшую, самую спокойную и обезоруживающую улыбку. Ту самую, что сводила с ума всю Небесную аудиторию.       — Привет всем. Не стоит беспокоиться. Всё в полном порядке, — его голос звучал ровно и убедительно. — Просто небольшая головная боль. Ничего серьезного. За работу.       И, отряхнув свой идеальный смокинг, он уверенно зашагал к своей гримёрной, оставив позади взволнованных, но успокоенных коллег. Пятно золотой крови на платке жгло карман, как немое напоминание о трещине в безупречном фасаде.       Яркие студийные лампы выжгли остатки утренней усталости, превратив её в привычную, фоновую головную боль. Винсент стоял перед командой, его поза была расслабленной, а лицо озаряла та самая безупречно собранная улыбка. Он чётко, по пунктам, изложил план эфира, и его голос — густой, бархатистый баритон — не позволял ни на секунду усомниться в его компетентности.       И всё это время под этим идеальным фасадом в его голове бушевал фонтан едкого, ядовитого цинизма.       Посмотрите на них, — рычал он про себя, глядя на сияющие, внимательные лица своих сотрудников. Идеальные маленькие солдатики Рая. Улыбаются, кивают и соглашаются. Скажи им, что небо зелёное, и они тут же подхватят, лишь бы не нарушать идиллию.       Он ненавидел это общество. Ненавидел эту вечную, приторную сладость в голосах, эту готовность предложить дружеское плечо, которое могло отпрянуть в любой момент, стоило тебе совершить малейшую ошибку. Чистенькие люди, меняющие свои «праведные» мнения как перчатки в зависимости от того, куда дует ветерок из высших Небесных кабинетов. Конечно, не все были такими. Были и те, чья вера была искренней, чья доброта не была напускной. Но их было так мало, что они тонули в этом море лицемерного сиропа.       — ...и в кульминационный момент мы объявим главную новость, — продолжил Винсент вслух, его голос звучал вдохновляюще. — Новость, которая изменит всё.       Он уже видел в уме заголовки. «Искупление возможно! Первый грешник вознёсся!». Имя этого «счастливчика» — сэр Пентиус — им сообщила та самая молодая Серафим.       Эмили. Мысль о ней вызвала у Винсента новую волну раздражения. Эта глупая, наивная дурочка с плюшевыми ангельскими крыльями и градиентными волосами. Посланница радости. Она была так восторженна, так яростно защищала этих «грешников», будто они — просто бедные, заблудшие овечки.       О, если бы ты только знала, детка, — ядовито подумал Винсент, поправляя галстук. Если бы ты хоть на секунду увидела, что эти «бедные и запутавшиеся» творят в своём Аду. Это не несчастные души, Эмили. Это подонки. Монстры, порождённые их собственным выбором. И никакой отель, никакое искупление не отмоет грязь, что въелась в саму их суть.       Он представил, как её сияющие сине-белые глаза расширятся от ужаса, если она столкнется с настоящей, неприкрашенной жестокостью. Её чистый, детский мирок рухнет в одночасье. И какая-то его часть, самая чёрная и извращённая, почти хотела увидеть, как треснет этот хрустальный фасад её веры.       Но тут его ударила собственная мысль. А кто он такой, чтобы судить? Самый большой лицемер из всех. Часами стоит перед камерой и говорит о добродетели, в то время как внутри него кипит только желчь и презрение. Он носит маску праведника, но с лёгкостью лжёт и скрывает истину, когда это выгодно. Лгать ему было не привыкать.       — Винсент? Мы готовы к репетиции? — голос вывел его из раздумий.       Он моргнул, и его улыбка снова стала ослепительной и безмятежной.       — Конечно, дорогая. Абсолютно готовы. Дадим нашим зрителям новости, которых они ждали целую вечность.       Он повернулся к камере, приняв свою фирменную позу. Телевизионный ангел. Символ надежды и прогресса. И пока его нимб источал ровное синее сияние, а крылья гордо расправлялись за спиной, Винсент Уиттман готовился лгать всему Раю с самой искренней улыбкой на лице.

***

      Эфир прошёл безупречно. Слова о милосердии, искуплении и новой надежде лились из уст Винсента так гладко и убедительно, что на секунду он сам почти поверил в эту сказку. Финальная улыбка в камеру, пауза — и студия взорвалась тихими, восхищенными аплодисментами команды. Винсент кивнул, всё ещё сияя, принимая похвалу как должное.       Именно в этот момент на его личном коммуникаторе, встроенном в оправу очков, мягко мигнуло уведомление. Текст, видимый только ему: «Винсент Уиттман. Явиться в зал заседаний Верховного суда. Немедленно. Сэра».       Сэра. Главный Серафим. Начальница. Причина, по которой в Раю до этого момента не было грешников. Холодная, непроницаемая и совершенно непредсказуемая в своем стремлении оградить Рай и Эмили от любой опасности.       — Прошу прощения, друзья, — он обвёл команду своим разноцветным взглядом, снова надевая маску лёгкой, деловой озабоченности. — Меня вызывают в Небесную Канцелярию. Дело срочное.       Он попрощался парой вежливых фраз и покинул студию, оставив после себя гул обсуждений грядущих перемен. В прохладном, стерильном коридоре он на ходу поправил смокинг, смахивая невидимую пылинку. И вот тогда его взгляд упал на рукав.       На безупречно белой ткани, точно капля крови на снегу, сидел мотылёк.       Винсент замер от удивления. Насекомые в Раю, конечно, были — идеальные, сияющие бабочки и стрекозы, больше похожие на ювелирные украшения. Но этот... Он был маленьким, с тонкими, почти невесомыми крыльями густого, бархатисто-алого цвета. Такого оттенка не было ни в одной небесной палитре. Он был вызывающе земным, грешным, чужим.       Что-то внутри Винсента дрогнуло. Не раздражение, не брезгливость, а нечто совсем иное. Осторожно, движением, полным неожиданной даже для него самого нежности, он поднес палец к мотыльку. Тот, словно доверяя ему, перебрался с ткани на палец, едва ощутимо перебирая хрупкими лапками.       Винсент поднял руку, рассматривая крошечное существо. Какое-то странное, давно забытое чувство зашевелилось в его душе, зацементированной слоями цинизма и усталости. Ноющая боль, похожая на тоску. Словно он что-то потерял. Что-то очень важное, связанное с этим алым цветом.       Он не понимал, откуда это взялось. Это чувство было так же чуждо Раю, как и сам мотылёк.       Уголки его губ непроизвольно дрогнули, складываясь в мягкую, непритворную улыбку. Он наблюдал, как мотылёк переползает с ладони на указательный палец, а его крылья трепещут в такт несуществующему ветру.       И в голове всплыло имя.       Валентино.       Откуда? Почему? Он не знал. Но оно возникло мгновенно и намертво приклеилось к этому хрупкому существу.       — Валентино… — прошептал он про себя, и имя показалось странно знакомым на языке, как вкус давно забытого плода. — Тебе бы оно подошло.       Он простоял так ещё мгновение, забыв о вызове Сэры, о работе, о всей этой небесной мишуре. Всё его существо было сосредоточено на алом мотыльке на пальце. Но оставаться здесь долго было нельзя. С глубоким, почти печальным вздохом он осторожно поднёс руку к декоративной вазе с райским цветком у стены.       — Тебе пора, дружок, — тихо прошептал он. — И мне тоже.       Мотылёк, словно поняв, вспорхнул с его пальца и исчез в сияющей листве. Винсент ещё секунду смотрел в пустоту, ощущая призрачную лёгкость на пальце и ту самую непостижимую, но теперь отчётливую пустоту в душе.       Затем он выпрямился, его лицо снова стало гладким и бесстрастным. Он стряхнул с себя невидимые ощущения и уверенно зашагал к лифтам, ведущим в высшие кабинеты Небесной Канцелярии. Но образ алого мотылька и имя «Валентино» жгли его разум, как клеймо.       Он мотнул головой, словно пытаясь отогнать наваждение. Мягкая улыбка разгладилась, уступив место привычной сосредоточенной маске. Алый мотылёк и странное имя «Валентино» были отложены в самый дальний угол сознания, как несвоевременный глюк. Сэра ждала. А когда Сэра ждала, любая задержка, даже ради самого прекрасного существа во вселенной, была равносильна самоубийству.       Мощным взмахом кибернетических крыльев он вернулся в полет, рассекая идеальный воздух Рая по направлению к главному шпилю Небесной Канцелярии. Здание высилось перед ним, ослепительное и подавляющее — воплощение безупречной власти.       Приземлившись на одну из бесчисленных площадок, он прошёл через арку, сканирующую его нимб, и шагнул в стерильную, эхом отзывающуюся тишину главного коридора. Его каблуки отбивали чёткий ритм по сияющему мрамору, эхо бежало вперёд, возвещая о его приближении.       Пока он шёл, его разум, отточенный как процессор, лихорадочно перебирал варианты. Зачем его вызвали?       Есть ли сбои? — он мысленно пробежался по внутренним отчетам. Стабильность 99,9%. Все серверы функционируют нормально. Отклонений нет.       Он чувствовал тонкие вибрации Небесной сети, текущие сквозь него, как кровь по венам. Гул данных был ровным, без помех.       Проблемы с трафиком? — следующий логический шаг. Нет, пиковые нагрузки пройдены, пропускная способность не превышена. Все запросы обрабатываются.       В его мысленном взоре предстали бесконечные реки информации — молитвы, отчёты, потоки благодати — всё текло плавно и упорядоченно.       Вирус? Утечка? — это было бы серьезнее. Но брандмауэры целы. Шифрование не нарушено. Нет следов несанкционированного доступа или вредоносного кода.       Он был живым щитом, фильтром, центральным узлом. Если бы через него просочилось что-то запретное, он почувствовал бы это немедленно.       Тогда что? Его крылья, сложенные за спиной, издали едва слышный щелчок, корректируя положение.       Винсент Уиттман был, по сути, ходячим суперкомпьютером на ангельских ногах. Для полноты картины ему не хватало только монитора вместо головы. Через его кибернетическую сущность, через каждую пластину крыльев, через сам нимб проходили все электрические сети Рая, гигабайты Wi-Fi трафика, трансляции телевещания и радиовещания. Он был живым роутером, сервером и модемом в одном флаконе. Каждую секунду через него проходили тонны информации — от текущих новостей до вечных истин, от личных молитв до стратегических указаний свыше.       Он был нервной системой всего этого сияющего места, и мысль о том, что в этой системе мог возникнуть сбой, который он сам не зафиксировал, пугала.       Он подошёл к массивным, отполированным до зеркального блеска дверям Верховного Суда. Двери были настолько высокими, что, казалось, упирались в само небо. Он на мгновение замер, расправил плечи, поправил галстук. Голографический нимб над его головой вспыхнул чуть ярче, синхронизируясь с системой доступа.       Ну что ж, Сэра, — промелькнула его последняя отточенная мысль. Посмотрим, какой глюк в матрице привлёк твоё внимание.       Двери бесшумно разъехались, впуская его в ледяное сияние кабинета главного Серафима.

***

      Тем временем в глубинах Ада царил хаос, которого не видели даже самые заядлые грешники. Это не был хаос бунтов или демонических вторжений — это был хаос тишины. Гнусной, неестественной, прерывающей сам ритм Адской жизни.       Вокс исчез. Медиа-демон, Повелитель Эфира, чьё имя было у всех на устах, чей образ сиял на миллионах экранов. Он был не просто сильным правителем. Он был воплощением самого принципа технологического прогресса в преисподней. Именно он со своей маниакальной страстью и деловой хваткой принёс в Ад электричество, телевидение и связь. Он опутал своими сетями не только круг Гордыни, но и проник в другие, распространяя своё влияние, как ядовитая лоза. Вокс.тек был повсеместен.       И с его исчезновением всё полетело под откос. Буквально.       Гордыня, этот сияющий неоновый кошмар, погрузилась во тьму. Потухли неоновые вывески, годами ядовито горевшие на улицах. Гигантские экраны, неустанно транслировавшие пропаганду, порнографию и ток-шоу, стали мёртвыми чёрными прямоугольниками. Телефоны превратились в бесполезные пластиковые коробки. Лифты замерли между этажами. Счета застыли, базы данных рухнули, заводы встали. Ад, который так привык зависеть от розетки и сигнала, внезапно оказался парализован. Кто бы мог подумать, что вся эта кипящая, ядовитая жизнь держалась на одном-единственном грешнике, чья воля и сила питали всю эту иллюзию прогресса?       Но был в Аду один уголок, где жизнь текла так же, как и столетие назад. Территория, принадлежащая Рози, добродушной, но не менее опасной Хозяйке Каннибалов. Её домен в круге Гордыни всегда был иным миром. Здесь не гнались за передовыми технологиями. Её подданные не зависели от электроники. Они предпочитали уютный, пугающий полумрак керосиновых ламп, отбрасывающих дрожащие тени на стены, освещённые факелами и свечами в изящных канделябрах.       Их развлечения были куда более... органичными. Балы, где танцы заканчивались пиршеством, салонные беседы, полные скрытых угроз и ядовитых комплиментов, старомодные театры, где трагедии разыгрывались с подлинной кровью. Исчезновение Вокса и крах его Медиа-империи прошли для них почти незамеченными. Разве что стало тише.       Именно по этим нетронутым улицам, освещённым тёплым живым огнём, неспешно прогуливался Аластор. Его неизменная широкая улыбка казалась ещё шире, чем обычно, а в глазах плясали искорки чистой, неподдельной радости. В руке он, как обычно, держал свой старомодный микрофон, и из него доносился мягкий, потрескивающий звук джазовой мелодии — его верного спутника, радио.       Крах всей системы Вокса пошёл Аластору только на пользу. Его родная стихия — радио — триумфально возвращалась в повседневную жизнь. Когда гигантские экраны погасли, люди в отчаянии потянулись к старым, запыленным радиоприёмникам, чтобы услышать хоть какие-то новости, хоть какой-то голос извне. И чей же голос они услышали? Разумеется, голос Аластора. Его харизматичный, искажённый помехами баритон снова стал главным звуком в эфире. Власть перешла от визуального шума обратно к силе чистого звука, к силе внушения и атмосферы. И в этом Аластору не было равных.       — Дорогая Рози, — его голос звучал как мелодия из давно забытой эпохи, — разве не прелестно, как тихо стало вокруг? Наконец-то этот раздражающий технологический шум перестал мешать настоящему искусству.       Он глубоко вздохнул, будто вдыхая не воздух, а саму эту тишину, эту панику, этот регресс. Для Аластора это не было крахом. Это было возвращением к истокам. И он собирался воспользоваться этим сполна.       Аластор шёл по освещенной территории Рози, и его застывшая улыбающаяся маска не дрогнула ни на миллиметр. Каждый крик вдали, каждое эхо хаоса были для него сладчайшим джазовым аккордом в симфонии разложения. Его эра — эра радио, звука и тени — возвращалась с триумфом.       Но под этой ледяной маской удовлетворения бурлила другая, куда более тёмная и яростная стихия. Гнев. Чистый, несравненный и первозданный.       Его Вокс. Его раздражающий, громкий, невыносимо амбициозный «ящик с картинками»... исчез. И единственное логичное объяснение, которое впивалось в разум Аластора острыми когтями, заключалось в том, что его убили.       Эта мысль была подобна игле, вонзившейся в самое сердце его существа. Это невозможно. Это нелепо. Вокс не мог просто исчезнуть. Он не мог пасть от рук какого-то случайного идиота, очередного претендента на трон или даже от объединенных усилий других Оверлордов. Нет. Аластор знал его силу. Знал её на собственном опыте. Их столкновение оставило шрамы не только на городском ландшафте, но и на их вечных душах. Он вложил в Вокса столько сил и внимания! Эта вражда была его избранным проектом, самым захватывающим противостоянием последних десятилетий. Изысканный танец ненависти, отточенный до совершенства.       И ради чего? Чтобы какой-то ничтожный червь осмелился забрать у него его игрушку? Его личную занозу? Его вечного оппонента?       Негодование кипело в нём, как смола. Эта мысль была оскорблением, худшим, чем любой вызов на дуэль. Его Вокс. Его собственность. Его раздражитель. Его единственный достойный соперник в этом жалком столетии. Никто не имел права прикасаться к тому, что Аластор считал своим — даже если это «владение» заключалось в бесконечном желании стереть того в порошок.       Его пальцы сжали трость так сильно, что призрачный узор на костяной ручке едва не треснул. Статический треск вокруг него на мгновение стал резким и угрожающим, словно эфирные волны не выдерживали давления его ярости.       Нет. Он этого так не оставит. Эта дерзость не останется без ответа.       Он выяснит, кто это сделал. Он прочешет все круги, перероет прошлое каждого могущественного демона, вытянет правду из самых молчаливых теней. Он использует всю свою силу, всю свою древнюю хитрость, чтобы вывести виновного на свет.       И когда он найдёт его... О, тогда он позаботится о том, чтобы смерть этого невежды стала шедевром. Не быстрым актом милосердия, а долгим, изощрённым произведением искусства в жанре страдания. Это будет медленно, мучительно и растянется на века. Каждое мгновение агонии будет транслироваться на тех самых погасших экранах империи Вокса как последний, ироничный привет от его вечного соперника.       Потому что Вокс принадлежал ему. И никто, никто не смел отнимать у Аластора его собственность. Даже сама смерть.