Медиа-ангел

      Аластор почувствовал это ещё до того, как вспыхнули огни. Резкий, чистый всплеск энергии, пронзивший привычный унылый гул Ада. Это было непохоже на грубые попытки местных оверлордов встряхнуть остатки сети своими жалкими силами. Нет. Это было нечто иное. Странно знакомое по своей природе, но совершенно чуждое по источнику. Он не ощущал сигнала такой мощности и чистоты с тех самых пор... Ну, с тех самых пор.       Тени мгновенно доложили ему: в отеле «Хазбин» небесные гости. Один из них, ангел мужского пола, и был источником этого возмущения. Любопытно. Крайне любопытно. Он материализовался в тени арки, оставаясь невидимым для собравшейся толпы, и наблюдал. Он смотрел, как этот сияющий франт в безупречном костюме освещает весь отель простым актом воли. Театрально. Наивно. Предсказуемо.       Аластор с наслаждением наблюдал за смесью шока и благодарности на лицах обитателей отеля. Эта маленькая мышка, Чарли, смотрела на ангела так, словно он лично снизошёл в её гостиную. Восхитительно.       Но когда ангел, явно гордый своим трюком, приготовился сделать что-то ещё, Аластор решил, что шоу затянулось. Никто не встряхивает его эфир без приглашения. Никто не раздаёт подарки на его территории, не заплатив надлежащую цену.       Он двинулся вперёд. Его появление было бесшумным и мгновенным. Одной рукой он перехватил запястье ангела. Кожа под тонкой тканью перчатки была прохладной, а пульс — частым и ровным, как тиканье метронома. Электрическим.       Ангел замер, но не вздрогнул и не попытался вырваться. Вместо этого он медленно, с преувеличенным спокойствием, повернул голову. Его лицо обрамлял какой-то синий визор, скрывавший глаза, но губы были растянуты в той самой безупречной, невыносимой улыбке, которую Аластор ненавидел всей душой. Такие улыбки носили продажные политики и лживые проповедники.       — Не торопись так, мой тяготеющий к прогрессу друг, — зазвучал его собственный голос, наполненный статикой и сладким, паточным ядом. — Не нужно столь усердно приносить свой устав в чужой монастырь.       Он видел, как напряглись крылья ангела, услышал тихий механический щелчок внутри них. Хорошо. Пусть знает, с кем имеет дело.       Ангел, однако, не дрогнул. Вместо этого он мягко рассмеялся. Звук был таким же бархатистым и фальшивым, как и его улыбка.       — Монастырь? — повторил он, и в его голосе зазвучала насмешливая нотка. — Простите меня, но наблюдая за тем... технологическим вакуумом, что царил здесь до моего прибытия, я позволил себе предположить, что Ад после исчезновения вашего Медиа-демона предпочёл вернуться к античности. Цивилизация здесь, как я погляжу, явно не в почёте.       Упоминание Вокса, произнесённое с таким лёгким, фамильярным снисхождением, ударило Аластора подобно хлысту. Его собственная улыбка на мгновение сузилась, почти превратившись в оскал. Как смеет это сияющее ничтожество произносить его имя? Как смеет он говорить о нём так, будто это лишь мимолётный факт?       Аластор наклонился чуть ближе, его наполненный статикой голос зашипел, как перегруженное радио.       — О, не беспокойтесь о наших предпочтениях, дорогой гость. Мы прекрасно справляемся и без ваших... новомодных излишеств. А что касается моего коллеги... — он сделал паузу, позволяя слову повиснуть в воздухе, — ...его дела вас не касаются. Вам бы лучше сосредоточиться на своих. На наблюдении. Ведь именно для этого вас прислали, не так ли?       Он намеренно сжал запястье чуть крепче, давая понять, что его терпение не безгранично. Игра только начиналась, и Аластор намеревался вести её по своим правилам.       Аластор смотрел на этого ангела, на его невозмутимую улыбку, и что-то щёлкнуло в самых глубинах его памяти, подобно заскочившей пластинке. Ощущение было мимолётным, но стойким — будто он уже видел эту манеру держать себя, этот специфический, отполированный до блеска цинизм, замаскированный вежливостью. Это было странно. Тревожно.       Пока Аластор мысленно рылся в архивах своих воспоминаний, ангел, не пытаясь освободиться, медленно перевёл взгляд с руки, сжимающей его запястье, обратно на его лицо. Казалось, подобная фамильярность его вовсе не беспокоит. Напротив, его поза выражала любопытство, почти научный интерес.       — Кажется, нас не представили должным образом, — его бархатистый голос ни капли не дрогнул. — Винсент Уиттман. К вашим услугам.       Имя ударило Аластора с неожиданной силой. Винсент.       На одно мгновение, короткое, как статический разряд, его собственная улыбка дрогнула. В его глазах, пылающих красным светом, промелькнуло нечто похожее на шок. Это было невозможно. Это было... слишком жестоким совпадением.       Винсент. Именно это имя. Имя, которое он слышал лишь однажды, выдохнутое в момент редкой, почти несвойственной ему ностальгии Воксом, когда тот, опьянённый мощью своей растущей империи, на секунду позволил маске соскользнуть. Имя, принадлежавшее тому, кем Медиа-демон был когда-то, до Падения. До того, как переродился в Вокса.       Но... нет. Это не мог быть он. Этот сияющий кибернетический франт с Небес? Этот воплощённый идеал праведности? Мысль была настолько абсурдной, что вызвала у Аластора почти физическое отвращение. Нет, тот Винсент, местный телеведущий, умер десятилетия назад. Это должно быть просто совпадение. Причудливая, раздражающая игра случая.       Он быстро взял себя в руки. Его улыбка вернулась на место, став ещё шире и острее, чтобы скрыть минутную слабость. Статика в его голосе усилилась, шипя ядом.       — О, простите мою бестактность! — он отпустил запястье Винсента с преувеличенной вежливостью, отвесив небольшой театральный поклон. — Аластор. Радиодемон. Хозяин этого... заведения, если можно так выразиться.       Он выпрямился, его трость резко стукнула по полу.       — Винсент Уиттман... — он растянул имя, пробуя его на вкус, и нашёл его пресным и безвкусным. — Какое... старомодное имя. Идеально подходит для полуденных Небесных новостей. Так что же привело вас в нашу скромную, лишённую цивилизации обитель, мистер Уиттман? Помимо, конечно, внезапного желания поиграть в электрика?       Он наблюдал за ангелом, за его скрытым взглядом, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию на произнесённое имя. Он искал малейшую трещину в этом ледяном, сияющем фасаде. Потому что если это действительно было совпадением, то оно было слишком уж удобным. А Аластор не верил в совпадения. Он верил в заговоры, в скрытые планы и в старых врагов, возвращающихся под новыми, дьявольски неудобными личинами.       Замечание Винсента о «технологическом вакууме» и его фамильярное упоминание Вокса повисло в воздухе, а затем обрушилось на собравшуюся толпу тишиной, которая была громче любого взрыва. Всеобщее изумление по поводу огней мгновенно сменилось шоком от его слов.       Чарли резко выпрямилась, её глаза снова стали размером с блюдца, но на этот раз от потрясения, а не от восторга.       — П-погодите... Вы... вы знаете о Воксе? И об... Аласторе? — её голос дрожал от непонимания. Для неё Аластор был таинственным и могущественным партнёром, а Вокс — далёким, почти мифическим соперником. Мысль о том, что Небесный ангел обладал такими знаниями, ошеломляла.       Эмили, которая всего мгновение назад сияла от гордости за Винсента, замерла с озадаченным выражением лица.       — Винсент? Но... как? — прошептала она, глядя на него так, словно видела впервые.       Даже Хаск, обычно безразличный ко всему, приподнял бровь, переводя взгляд с Винсента на Аластора и обратно. Вэгги снова нахмурилась, её первоначальное изумление сменилось подозрением. Энджел Даст присвистнул:       — Неплохо, светлячок! Так ты, значит, всё-таки здесь со шпионской миссией?       Черри Бомб перестала качать головой в такт музыке и уставилась на них, а Бакстер пробормотал:       — Любопытно. Значит, досье на Оверлордов Ада хранятся на Небесах...       Но сам Аластор казался самым оскорблённым. Его улыбка оставалась на месте, но в глазах плясали острые красные искры раздражения. Винсент не просто знал. Он знал достаточно, чтобы отпустить колкое замечание. И теперь этот ангел... отворачивался от него. Поворачивался спиной, пусть и метафорически, чтобы обратиться к этой разношёрстной аудитории. Эта внезапная смена акцентов, это ощущение, что его присутствие больше не является центром вселенной для этого небесного гостя, задевало Аластора. Это было... неуважительно.       Винсент, почувствовав на себе всю тяжесть коллективных взглядов, тихо вздохнул — так вздыхает взрослый, вынужденный объяснять детям очевидные вещи. Он обернулся, обращаясь ко всем присутствующим, и его улыбка стала чуть более снисходительной.       — Дорогие мои, — начал он, и его бархатистый голос зазвучал успокаивающе, — как, скажите на милость, я мог отправиться с миссией в... столь специфическое место, будучи совершенно неподготовленным?       Он выдержал театральную паузу, позволяя вопросу повиснуть в воздухе.       — Разумеется, я ознакомился со всей доступной информацией. И должен сказать, наш общий знакомый, сэр Пентиус, оказался невероятно щедрым источником знаний.       Он произнёс это легко, почти небрежно, но эффект был подобен разорвавшейся гранате.       — Он был весьма... красноречив, когда дело касалось так называемых «Ви», и в частности их лидера. О Воксе. Его рассказы о медиаимперии, питаемой его мощью, были поистине... впечатляющими.       Винсент не вдавался в подробности, не говорил, что сам внедрился в сеть Ада. Он просто представил удобную, правдоподобную версию, переложив «вину» на отсутствующего сэра Пентиуса. Это был элегантный трюк, который одновременно объяснял его осведомлённость и напоминал всем, что первый искуплённый грешник теперь на их стороне — на стороне Небес.       В зале снова воцарилась тишина, но на этот раз она была напряжённой, полной переоценки. Ангел с Небес не был просто сияющим дипломатом. Он был информирован. Очень информирован.       Аластор наблюдал за тем, как его колкость — упоминание Вокса — была парирована с такой лёгкостью, что это внушало почти... уважение. Этот ангел не оправдывался, не выказывал нервозности. Он просто перенаправил обвинение на отсутствующего змея, преподнеся всё как рутинный сбор разведданных. Поразительная наглость.       Но что было ещё интереснее: Винсент, закончив объяснение, снова повернулся к нему. Не к Чарли, не к остальным. К нему. И его улыбка, всё такая же безупречная, теперь казалась Аластору чуть более многозначительной. Чуть более... адресной.       — Благодарю за представление, мистер Аластор, — произнёс Винсент, и его бархатистый голос был сладок, как яд. — А теперь, если вы не против... — Его взгляд, невидимый за синим сенсором, скользнул вниз, к руке, всё ещё сжимающей его запястье. — Моя миссия здесь — наблюдение. И для этого мне потребуется возможность... свободно передвигаться.       Аластор на мгновение замер, его красные глаза сузились. Тон был вежливым, но в нём чувствовалась сталь. Это была не просьба. Это было требование, облечённое в форму учтивости. И этот контраст — мягкие слова и непоколебимая воля — снова щёлкнул в его памяти. Он уже сталкивался с этим где-то раньше.       Верный своей театральной натуре, Аластор медленно, с преувеличенной мягкостью разжал пальцы. Он даже сделал лёгкий пренебрежительный жест рукой, словно отгонял назойливую муху, а не могущественного небесного эмиссара.       — Но конечно, мой дорогой друг! — его голос прозвучал пронзительно сладко. — Простите моё... рвение. Мы, обитатели низин, порой бываем столь прямолинейны в своём гостеприимстве.       Он сделал шаг назад, давая Винсенту пространство, но его внимание ни на секунду не покидало ангела. Он наблюдал, как тот, наконец обретя свободу, повернулся к остальным обитателям отеля.       И тут, пока Винсент взаимодействовал с другими, Аластор это уловил. Ту самую манеру.       Он видел, как Винсент обратился к Хаску — короткий, лаконичный кивок, взгляд, оценивающий бармена не как личность, а как часть обстановки. Энджел Даст — вежливая, но отшёренная улыбка, словно он видел перед собой не живое существо, а набор статистических данных о пороке. Чарли — чуть более тёплый, почти отеческий тон, который, однако, не скрывал наставнического превосходства.       Это была не просто вежливость. Это было холодное, просчитанное управление социальным взаимодействием. Каждое слово, каждый жест были выверены и направлены на достижение конкретного эффекта: установить контроль, получить информацию, сохранить дистанцию. Это была речь не проповедника, а... корпоративного директора. Или телевизионного продюсера, привыкшего к тому, что мир вращается вокруг его сценария.       И эта манера... она была пугающе знакомой. Он видел её в самом начале, когда Вокс только начинал строить свою империю. Та же харизма, тот же гипнотический, отполированный лоск, за которым скрывалась стальная, беспринципная воля. Тот же способ смотреть на людей как на инструменты или аудиторию.       Разница была в упаковке. Вокс был кричащим, агрессивным, взрывным. Его гладкость была подобна отполированному лезвию бритвы — она резала и пугала. Гладкость Винсента была иной — холодной, стерильной, как поверхность жидкого азота. Она не резала, она замораживала, вытягивая всю жизнь.       Аластор стоял, опираясь на трость, и его улыбка становилась задумчивой. Совпадение имени... Совпадение манер... Слишком много совпадений для одного вечера. Его первоначальное раздражение сменилось леденящим, хищным интересом. Если этот «Винсент Уиттман» действительно не просто ангел... если за его сияющим фасадом скрывается тень, которую Аластор когда-то знал... о, тогда эта командировка в Ад обещала стать поистине восхитительным зрелищем. И он с нетерпением ждал момента, когда этот ангел сорвёт свою маску. Добровольно или... нет.       Экскурсия по отелю «Хазбин» была для Винсента испытанием на выносливость, сравнимым разве что с попыткой отладить хаотичный, вечно глючащий код. Эмили, подобно предсказуемому и шумному процессору, излучала восторг по любому поводу — от запылённого канделябра до криво висящей картины. Её энергия была почти осязаемой и, как он с прискорбием признал, изматывающей.       — О, Винсент, посмотри! — воскликнула она, хватая его за рукав и указывая на очередную дыру в стене, заделанную чем-то ярко-розовым. — Какая... креативная реставрация! Они вкладывают в это душу!       Винсент ответил кивком и своей неизменной улыбкой, мысленно занося в каталог все нарушения техники безопасности, архитектурные огрехи и откровенно безвкусные решения.       — Изумительно, дорогая Эмили, — пробормотал он, пока его взгляд, скрытый за сенсором, фиксировал очередной оголённый провод. — Поистине... уникальный подход к дизайну.       Но его раздражение, вызванное наивным энтузиазмом Эмили, было лишь лёгким фоном по сравнению с другим, гораздо более острым и захватывающим ощущением. Его внимание, как стрелка компаса, постоянно возвращалось к Аластору.       Радиодемон не принимал открытого участия в экскурсии. Он был тенью, скользящей по периферии, вездесущим статическим фоном. Винсент чувствовал его взгляд — тяжёлый, изучающий, полный молчаливого, насмешливого интереса. Он видел его в конце коридора, беззвучно выходящим из теней, затем сидящим в кресле в пустом холле, словно поджидающим их. Он не произносил ни слова, только его трость выстукивала по полу тихий, ровный ритм, похожий на метроном, отсчитывающий секунды этого невыносимого представления.       И каждый раз, ловя этот взгляд, Винсент чувствовал, как по спине пробегает смешанная дрожь — раздражение и ещё что-то, чего он не мог определить. Мысль о том, что этот могущественный, театральный демон, этот хозяин приспособленного притона порока, может быть тем самым мальчиком с кирпичом, сыном доброй, нежной Лоретты, вызывала в нём когнитивный диссонанс столь сильный, что у него снова начала болеть голова.       Он наблюдал, как Аластор взаимодействует с другими — с Хаском, с Энджелом, с самой Чарли. В его манерах была та же отстранённая вежливость, что и в его собственных, но подкреплённая бездонной, хищной уверенностью. Он видел, как демон вдохновлял принцессу, вплетая свои собственные, куда более коварные нити в её наивные речи. И, к своему величайшему неудовольствию, Винсент должен был признать: идея Чарли, при всей её утопичности, здесь, под его крылом, обретала странные, причудливые, но осязаемые формы. Это не было безнадёжным. И часть его самого, та, что анализировала данные и просчитывала вероятности, не могла не отметить этот факт.       Но больше всего его беспокоило это пристальное внимание. Аластор наблюдал за ним не как за угрозой или гостем. Нет. Он смотрел на него как на интересную головоломку. Как на новый, сложный ребус, который предстоит разгадать. И Винсент, который всю свою Небесную жизнь был тем, кто задаёт вопросы и контролирует повествование, внезапно оказался в роли объекта исследования.       И, должен был признать, это его... забавляло.       Мысль промелькнула быстро, как несанкционированный импульс, и он немедленно подавил её. Нет. Это было неправильно. Неподобающе. Он должен был чувствовать отвращение, праведный гнев, брезгливость. Но глубоко внутри, под слоями усталости и раздражения, шевельнулось крошечное, тёмное чувство удовлетворения. Быть объектом столь пристального, почти одержимого внимания со стороны столь могущественного существа... в этом был своего рода извращённый комплимент.       Он тут же отбросил эти мысли, чувствуя, как предательский жар разливается по щекам. Он сосредоточился на Эмили, на её бесконечном потоке слов, на необходимости поддерживать образ. Но он знал, что он чувствует. И знал, что Аластор с его пронзительной, всё видящей улыбкой, скорее всего, тоже это заметил.       Экскурсия подходила к концу, и Винсент чувствовал себя так, словно его процессор перегрелся от обработки слишком большого количества противоречивых данных. Но помимо усталости и раздражения, его начало преследовать другое, более странное ощущение — дежавю.       Когда они проходили мимо бара, его взгляд скользнул по Хаску, тасующему колоду карт. На секунду ему показалось, что он уже видел эту сцену: сгорбленную спину, усталый взгляд, движение рук. Он отогнал эту мысль.       Статистически вероятный образ завсегдатая бара, — шепнул ему внутренний логик.       Затем их путь пересёкся с Энджелом Дастом, который бросил ему очередное двусмысленное замечание. И снова — смутное чувство, будто этот разговор уже случался. Тот же тон, та же колкая игривость.       Типичное поведение для подобной личности в стрессовой ситуации, — отчитал себя Винсент.       Даже Ниффти, бесцельно подметающая один и тот же участок ковра, и Бакстер, бормочущий над своими пробирками, вызывали в нём эхо какого-то неясного узнавания. Словно он уже видел эту странную труппу в сборе.       Но мысль не шла дальше этих мимолётных ощущений. Более того, каждая такая вспышка псевдопамяти немедленно каралась резким приступом мигрени, заставляя его морщиться за синим сенсором. Его разум, словно защищаясь, наотрез отказывался копать глубже.       Не сейчас, — приказал он себе. Сосредоточься на текущей миссии.       Наконец Чарли, сияющая от гордости за своё заведение, привела их к двум соседним дверям в одном из более-менее приличных коридоров.       — Вот и всё! — объявила она, хлопая в ладоши. — Надеюсь, вам здесь понравится! Эмили, твоя комната прямо здесь, рядом с моей и Вэгги. Думаю, тебе тут будет уютнее.       Эмили радостно закивала, бросив взгляд на дверь, за которой, судя по запаху лака для волос и блёсток, обитала Черри Бомб. Всё это было относительно логично.       Затем Чарли повернулась к Винсенту, и её улыбка стала чуть более нервной.       — А вы, мистер Уиттман... ваша комната... напротив.       Она указала на массивную тёмную дверь прямо напротив комнаты Эмили. И Винсент, проследив за её взглядом, почувствовал, как кровь стынет в жилах. Прямо напротив его будущего пристанища, в конце коридора, находилась ещё одна дверь. Она была непохожа на другие — тёмное дерево, замысловатая, почти готическая резьба, и от неё, казалось, исходила едва уловимая зловещая вибрация. Комната Аластора.       Винсент едва успел подавить волну самых отборных, чисто инфернальных ругательств, готовых сорваться с языка. Его пальцы невольно сжались в кулаки.       Напротив. Чёрт бы это побрал. Напротив?!       Он заставил свои лёгкие сделать медленный, контролируемый вдох, а губы — растянуться в улыбку.       — Любопытное... распределение, — произнёс он, и его голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё кипело. — Не могла бы ты уточнить логику?       Чарли заёрзала на месте, её щёки покраснели.       — О, это... ну... просто небольшая мера предосторожности! — выпалила она, избегая его взгляда. — На всякий случай! Чтобы Аластор мог... ну, ты понимаешь... быть поблизости. Если вдруг что-то случится.       Винсент и Эмили переглянулись. Взгляд Эмили выражал лёгкое недоумение и беспокойство. Взгляд Винсента, скрытый за сенсором, был полон ледяной, безмолвной ярости и циничного понимания. «Мера предосторожности». Разумеется. Его посадили в клетку прямо напротив самого хищника, чтобы тот мог приглядывать за драгоценным небесным «активом».       Он видел искреннюю неловкость Чарли и понимал, что это была не её идея. Это была воля самого Аластора. Демон не просто наблюдал. Он пометил свою территорию. Он поместил его прямо под свой неусыпный контроль.       — Понимаю, — кивнул Винсент, и его улыбка стала твёрдой, как сталь. — Очень предусмотрительно. Благодарю за заботу.       Он повернулся к своей двери, чувствуя, как тяжёлый, насмешливый взгляд Аластора, невидимый, но ощутимый, прожигает ему спину. Комната напротив. Это обещало стать долгим и крайне напряжённым визитом. Он взялся за дверную ручку, и тихий щелчок замка прозвучал как выстрел, возвещающий о начале самой сложной и опасной игры в его жизни.       Дверь за ним захлопнулась, наконец отсекая шумный, раздражающий мир отеля «Хазбин». Винсент прислонился к ней спиной, позволяя себе на мгновение опустить голову и закрыть глаза. Тишина. Благословенная, хоть и зловещая тишина.       Но долго оставаться в таком положении он не мог. Его взгляд упал на комнату. Стандартная, потрёпанная комната с претензией на былое величие. Пыль, выцветший бархат, запах старого дерева и чего-то слащаво-гнилостного, что, казалось, пропитало сам воздух Ада.       Нет. Так не пойдёт.       Он резко выпрямился, и его пальцы пробежали по голографическому интерфейсу на запястье. С тихим жужжанием в воздухе материализовались несколько маленьких дронов, похожих на сияющих металлических насекомых. Без лишних слов, ментальной командой он отправил их в полёт.       Первым делом нужно было стерилизовать пространство. Дроны принялись за работу, испуская невидимые ультрафиолетовые лучи, выжигающие пыль и микробы. Одновременно они распыляли тонкий, едва уловимый аромат — чистый, холодный, лишённый всяких эмоциональных ноток, запах озона и стерильного полимера. Запах его личной лаборатории на Небесах. Запах контроля.       Пока дроны жужжали, его взгляд упал на прикроватную тумбочку. И он замер. На ней стояло старое деревянное радио в стиле ар-деко. Точно такое же, как то, что когда-то подарила ему Лоретта и которое теперь пылилось у него в шкафу.       Вид этого радио почему-то вызвал в нём не волну ностальгии, а всплеск острой, почти физической раздражительности. Ему и так хватало этого «статичного фата» за дверью с его вечными помехами и театральными выходками. Мысль о том, чтобы слушать ещё и чьё-то шипящее, трещащее радио, была невыносимой.       Он резко шагнул к тумбочке, схватил радио и, не глядя, засунул его в самый дальний, тёмный угол шкафа, задвинув грудой таких же бесполезных пыльных подушек.       Пусть лежит там, — раздражённо подумал он.       И именно в этот момент он осознал, насколько несвойственно он себя ведёт. Его движения были более резкими, мысли — более ядовитыми. Пока внешне он всё ещё сохранял маску спокойствия, внутри всё клокотало. И всё из-за него. Из-за Аластора.       Эти странные, обрывочные чувства, что поднимались в нём при каждом взгляде на Радиодемона... это необъяснимое раздражение, смешанное с чем-то ещё, чем-то острым и захватывающим, что он отказывался признавать... это было опасно. Это выбивало его из равновесия. Он был процессором, логической машиной. А эти чувства были как вирус, как сбой в программе.       Винсент глубоко вдохнул, пытаясь вернуть контроль. Он подошёл к столу у стены — единственной более-менее чистой поверхности после работы дронов — и провёл рукой над его поверхностью. В воздухе вспыхнул большой голографический экран, а под его пальцами материализовалась клавиатура из чистого света.       — Запись в журнале №1. Статус: Прибытие. Локация: Отель «Хазбин», Ад, — продиктовал он, и слова тут же появились на экране.       Он начал печатать, его пальцы летали по клавишам с привычной скоростью. Он описывал высадку, восстановление энергосети, первых встреченных обитателей. Его отчёт был сухим, фактическим, лишённым всяких эмоций. Он превращал хаос в структурированные данные.       Но даже когда он печатал, он чувствовал тяжесть за дверью. Ощущение, что кто-то стоит за тёмным деревом. Слушает. Улыбается своей широкой, статичной улыбкой. И из-за этого каждое напечатанное слово давалось с трудом. Он не просто писал отчёт. Он возводил цифровую стену между собой и тем, что поджидало его за пределами этой комнаты. Стену, которая, как он чувствовал, была на удивление хрупкой.       Винсент продолжал печатать, выводя аккуратные строки отчёта на голографический экран. Его пальцы двигались автоматически, пока разум был занят подготовкой к следующему дню.

...ознакомление с методологией искупления, запланированное на завтра, по словам принцессы Шарлотты, должно продемонстрировать...

      Он на секунду замер, подбирая слово.       ...эффективность подхода отеля «Хазбин», — закончил он, мысленно добавив про себя: При условии, конечно, что эта «методология» представляет собой нечто большее, чем примитивные упражнения на доверие, групповое пение или, упаси Боже, арт-терапию.       Он мысленно представил, как Энджел Даст с энтузиазмом размазывает краску по холсту, и почувствовал тошноту от самой этой картины. Нет, реальное изменение природы грешной души требовало куда более глубокой, системной работы. Возможно, даже чего-то граничащего с... перепрограммированием.       Его взгляд, оторвавшись от светящихся строк, замер на единственном окне комнаты. За ним лежал Ад. Не сияющий огненный хаос из проповедей, а нечто иное — огромные, окутанные тьмой пространства, испещрённые редкими, унылыми огнями. Гигантские призрачные силуэты руин и башен выделялись на фоне вечного багрового неба.       И тут его внимание привлёк один объект. Вдалеке, но доминируя над горизонтом, высилась огромная тёмная башня. Её очертания были угловатыми, современными, но сейчас она была почти полностью погружена во тьму. Только на самых верхних этажах мерцали несколько аварийных огней, тусклых и одиноких, как последние искры угасающей жизни. Вокс.тек. Логово «Ви». Тот самый нервный центр, который он принудительно оживил несколько часов назад.       Он смотрел на эту башню, и в его мозгу что-то вспыхнуло. Не образ, не воспоминание. Скорее... ощущение. Чувство головокружения от высоты. Звук ветра, бьющегося в стеклянные стены. И... запах. Резкий, сладковатый запах дорогого одеколона, смешанный с озоном и...       А-А-АГХ!       Боль ударила внезапно и беспощадно. Не привычная давящая мигрень, а оглушительный, раскалывающий удар, словно кто-то вбил раскалённый гвоздь прямо ему в висок. Он схватился за голову, сглатывая спазм в горле. Голографический интерфейс перед ним нервно мигнул и погас. В ушах зазвенело.       Когда боль отступила, оставив после себя лишь тупой, пульсирующий гул, Винсент медленно выпрямился. Он тяжело дышал. Он посмотрел на тёмный экран, затем снова в окно, на ту самую башню.       И... ничего.       Пустота.       Он попытался напрячь память, поймать обрывок того, что только что промелькнуло в его сознании. Высота? Ветер? Запах? Но впереди была лишь гладкая, непроницаемая стена. Словно невидимый цензор внутри его собственного разума взял красный штамп и пометил эти данные: «ВОССТАНОВЛЕНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ».       Он удивлённо моргнул, всё ещё чувствуя отголосок боли.       О чём я только что думал? — спросил он себя и получил в ответ лишь тишину. Мысль, ощущение, какими бы мимолётными они ни были, испарились без следа, оставив после себя лишь физическую память о боли и смутное, неприятное чувство утраты. Словно что-то важное украли прямо у него из-под носа.       Он с силой провёл рукой по лицу и заново активировал интерфейс. Отчёт нужно было закончить. Он не мог позволить этим... сбоям отвлекать его. Он сосредоточился на тексте, на фактах, на миссии. Но где-то на периферии его сознания теперь жил новый, тревожный вопрос.