Медиа-ангел

      Гостиная Лоретты была залита тёплым золотистым светом. На столе дымился чай, за окном тихо шелестели листья персикового дерева, и только скрежет металлических пальцев Лют, нервно теребивших пряжу, нарушал идиллию.       Ну, «идиллия» — это, конечно, сильно сказано. Она существовала только на словах, а на деле в комнате находились мать маньяка и ветеран войны с замашками тирана и явным намёком на ПТСР.       Негусто. Но эй! Это уже звучало как начало годного анекдота. Про Небеса можно было бы забабахать отличный стендап...       Лют не была фанаткой чего-либо... вроде вязания. Да... Если бы Адам или кто-то другой увидел Лют сейчас, они бы не поверили своим глазам.       Да и кто бы поверил? Женщина, которая при желании могла бы прошибить каменную стену, сейчас сидела и распутывала моток ниток. То ещё зрелище.       Кстати, о стене... Это была чистейшая правда, ведь многие экзорцисты до сих пор помнят, как во время Третьей Небесной войны Лют в пылу битвы с одним из принцев Гоэтии протаранила каменную стену замка насквозь.       ГРЁБАНУЮ КАМЕННУЮ СТЕНУ! В тот момент она обзавелась собственным фан-клубом в лице своих сослуживцев.       Да, конечно, она тогда сломала ребро, за что получила по шапке от Адама, которого этот идиот заставил поволноваться.       Лоретта сидела в своём кресле-качалке, спицы мерно постукивали, создавая очередной шедевр из мягкой шерсти. Она не смотрела на Лют, но чувствовала каждое её движение — напряжение в плечах, стиснутые челюсти, взгляд, который метался по комнате, останавливаясь то на окне, то на двери.       Лют была воином; ей всегда нужно было что-то делать, а не... сидеть с пряжей в руках. Какой позор и стыд. Лют. Ангел, который существовал гораздо дольше, чем... Блядь. Она даже не могла придумать достойного сравнения!       Эта домашняя атмосфера её душила! ДУШИЛА. Вот и всё. Честно говоря, она сама не до конца понимала, как здесь оказалась.       В один момент она просто выходила с сеанса терапии, злая как чёрт. На кой хрен ей вообще нужен этот терапевт, если от него ни черта толку?!       Они просто сидят там, притворяясь мебелью. На мебель Лют могла бы и дома посмотреть...       — Ты слишком сильно её сжимаешь, — спокойно заметила Лоретта, не отрываясь от вязания. — Пряжа порвётся.       Лют посмотрела на свои руки. Позолоченные пальцы её протеза сжимали моток так крепко, что он и впрямь начал деформироваться. Она ослабила хватку, но напряжение никуда не делось.       — Я не могу успокоиться, Лоретта, — проворчала Лют, тщательно фильтруя свой словарный запас. — Это...       Да, прямо сейчас она пыталась подбирать слова. Почему? Да потому что кто, блядь, знал, что Лоретта окажется такой консервативной, когда дело доходит до... э-э... ненормативной лексики...       Иными словами, эта с виду хрупкая женщина удерживала Лют на месте несколько часов кряду, объясняя, почему таким словам не рады в «культурном» обществе.       Если бы здесь был Адам, тогда началась бы настоящая битва. Лют бы с удовольствием на это посмотрела. Интересно, кто бы победил?       Лют тогда испытала немало унижения; даже если этого никто не видел, это было пятно позора, которое она теперь никогда не смоет.       — Я знаю, дорогая, — мягко прервала её Лоретта, в её голосе слышалась усталость. — Я тоже не в восторге от того, как он себя ведёт. Не так я его воспитывала.       Лют фыркнула, на её губах появилась кривая усмешка.       — Ты его воспитала. И он вырос... — Ублюдком. Она вовремя осеклась, выбирая слово помягче. — ...Непредсказуемым. Но мы сейчас не об этом. Хотя да, о нём тоже, но косвенно.       Лоретта наконец подняла взгляд. В её глазах застыл немой вопрос.       Лют отложила пряжу и откинулась на спинку, понизив голос, как будто их могли подслушать даже здесь, в этой уютной гостиной, вдали от посторонних ушей.       — Я кое-что заметила... — сказала она. — В поведении Сэрафимы. После того как Винсент в прошлый раз вернулся из Ада. Для техобслуживания.       Лоретта продолжала вязать, но её пальцы слегка замедлились.       — Она стала... нервной, — продолжала Лют. — Ходит взад-вперёд, что-то бормочет себе под нос. Я слышала обрывки.       Она сделала паузу, давая словам осесть. Обычно Лют не любила, когда кто-то говорит и делает такие театральные паузы.       Обычно она была сторонницей прямоты. Нужно что-то? Скажи прямо, не ходи вокруг да около.       Но сейчас ей самой нужно было время подумать...       — Она боится, Лоретта. Сэрафима чего-то боится. И это «что-то» связано с Адом...       Лоретта вздохнула. Неодобрительно. Она уже понимала, к чему клонит Лют, и ей это не нравилось.       — Лют... — начала она осторожно.       — Я не предлагаю ничего плохого, — быстро перебила воительница, в её голосе зазвучали знакомые командные нотки. — Я просто констатирую факт: у нас нет другого выбора. Мы не можем просто сами отправиться в Ад — это нарушило бы все протоколы. Сэрафима этого не позволит. Но если она сама решит нас отправить...       Она хищно улыбнулась, и Лоретта, увидев эту улыбку, покачала головой.       — Ты хочешь манипулировать ею, — сказала она прямо.       — Я хочу подтолкнуть её... — поправила Лют. — Есть разница. Шантажировать Сэрафиму напрямую — это самоубийство. Она слишком старая, слишком умная, слишком могущественная. Но создать ситуацию, в которой она сама решит, что нам нужно быть в Аду... это возможно.       На мгновение перед глазами Лют появилось лицо напуганного ангела, ангела, прижимающего руку к тому месту, где раньше был его правый глаз.       Лют нервно выдохнула и попыталась прогнать видение. На этот раз ей это удалось.       Отличная работа, Лют, на этот раз тебе наконец-то удалось не опозориться! Ты должна собой гордиться.       Лоретта молчала. Спицы остановились. Интрига. Вот что предлагала Лют. Лоретта ненавидела само это слово с тех пор, как услышала его там. На Земле.       От... Неважно. Это всё осталось в далёком прошлом... Всё было позади.       Да-а-а, всё было позади, Лоретта, и благодаря кому? Ты действительно должна поблагодарить своего дорогого сына-каннибала за то, что он в своё время проломил ЕМУ голову кирпичом и выбросил тело в ближайшее болото.       Ах, какие чудесные воспоминания! Первое убийство для начинающего луизианского киллера! Разве этим нельзя гордиться? Мм...       — Подумай об этом, — Лют пожала плечами, откидываясь на спинку дивана. — Винсенту нужна помощь. Восстановление инфраструктуры Ада — это колоссальный объём работы. Эмили, при всей её... доброте, не инженер. А мы — ну, или я — могли бы быть полезны. Не только технически. Отелю нужны новые люди. Свежий взгляд. Кто-то, кто не впутан в местные дрязги.       Чем Лют могла быть полезна как инженер? Да тем, что Винсент, блядь, так её достал тем, какой он умный, «крутой» и как шарит в технологиях...       Поэтому Лют очень, очень долго и упорно работала, чтобы поставить этого выскочку — пусть и глубоко любимого выскочку — на место.       Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Впервые в жизни она была так глубоко благодарна Адаму за то, что он когда-то заставил её, как и остальных, пройти те тесты на профпригодность.       — Из нас двоих только у меня есть доступ к Сэрафиме. Только я могу с ней поговорить. Кто может... осторожно... подкинуть ей пару идей? — насмешливо продолжала Лют, одновременно убирая назад одну из отросших прядей волос.       Надо будет подстричься позже...       Лоретта положила вязание на колени и посмотрела на Лют долгим, тяжёлым взглядом.       — Ты хочешь, чтобы я благословила эту авантюру. — Это был не вопрос, а утверждение.       — Я хочу, чтобы ты хотя бы не мешала, — честно, но с раздражением ответила Лют. — И помогла придумать, как сделать всё это... законным. Насколько это вообще возможно.       В гостиной воцарилась тишина. Только тикали часы на стене, да где-то вдалеке пели небесные птицы. Лоретта снова взяла спицы. Но теперь её движения были медленнее, более вдумчивыми.       — Я подумаю об этом, — честно сказала она, потому что не была уверена, что это вообще сработает...       Лют кивнула. Хищная улыбка исчезла с её лица, сменившись чем-то более тёплым. Почти благодарным.       — Спасибо, Лоретта. Я знала, что ты поймёшь.       — Я не сказала «да», — предупредила её женщина. — Я сказала: «Я подумаю».       — Этого достаточно, — Лют поднялась, поправляя протез. — Пока что достаточно.       Лют встала с дивана. Её рука блеснула в лучах «солнца». Она направилась к выходу. Ей нужно было прогуляться.

***

      На Небеса опустился вечер, тихий и спокойный, но внутри Лоретты бушевал шторм. И это ещё мягко сказано.       Она сидела в своём любимом кресле у окна — в том самом, из которого открывался вид на бесконечные золотые сады, — но сегодня этот пейзаж не приносил покоя. Вязание лежало на коленях, спицы замерли в неподвижных руках. Она смотрела куда-то сквозь стекло, не видя ни сияющих куполов, ни парящих вдали ангелов.       Что с тобой случилось, сын мой? — вопрос крутился в голове бесконечной петлёй, не находя ответа. Она перебирала воспоминания, пытаясь отыскать ту точку, ту секунду, тот миг, когда её мальчик, её добрый, чувствительный, нежный мальчик начал превращаться в чудовище, которое описала Лют.       Где она ошиблась? Где оступилась? Почему не заметила раньше?       О, нет, нет, нет... Лоретта, ты не была в этом виновата... По крайней мере, не напрямую, но мы тебя, конечно, не виним! Предрассудки тогда процветали, как и многое другое...       Возможно, было бы лучше, если бы он ушёл тогда сам, испугавшись осуждения общества. Но в итоге он всё равно ушёл, пускай и с чужой помощью.       Лоретта закрыла глаза, и память услужливо подхватила её, потащила назад — в те времена, когда они жили на Земле. Когда дом был не домом, а полем боя. Когда каждый шаг был опасен, каждое слово могло стать поводом для крика, а крик — для удара.       Эдвард.       Лоретта старалась даже не произносить его имя вслух — оно отдавало горечью и ржавчиной. Высокий, сильный, красивый мужчина, который мог быть очаровательным с незнакомцами и монстром со своей семьёй.       Его любовь измерялась кулаками, забота — синяками, а воспитание — воплями, от которых у маленького Аластора дрожали ноги.       Лоретта помнила каждый след на теле сына. Каждый раз, когда закрывала его собой, принимая удары на себя. Каждую ночь, когда прижимала к себе плачущего мальчика и шептала:       — Всё будет хорошо. Я с тобой. Мама здесь.       Кого она тогда пыталась утешить — себя или ребёнка — она уже не помнила. Потому что предпочитала забыть и никогда не вспоминать об этом снова, как страшный сон.       Да... Страшный сон длиной в 14 лет. Аластор был чудесным ребёнком. Когда-то.       Не таким, как другие. Тихим, задумчивым, не по годам взрослым. Он рано научился читать и писать, рано понял, что мир вокруг несправедлив, а дом — не всегда безопасное место.       Он редко улыбался, но когда это случалось — всё вокруг становилось светлее. Он обожал свою мать. Доверял ей. Смотрел на неё такими большими, преданными глазами, что сердце разрывалось от нежности и боли одновременно.       Она учила его играть на своей старой скрипке, на той самой, на которой когда-то играла сама... Но... после того как она встретила своего... мужа, она перестала играть.       Потому что ЕМУ ЭТО НЕ НРАВИЛОСЬ. В его мировоззрении тот факт, что ЖЕНЩИНА играет на музыкальном инструменте, просто не укладывался.       — Мам, когда я вырасту, я буду тебя защищать, — шептал Аластор в её воспоминаниях, прижимаясь к её боку. — Никто больше никогда не посмеет тебя тронуть. Никогда.       Лоретта тогда улыбалась сквозь слёзы и гладила его тёмные волосы. Она верила ему. Верила, что однажды всё изменится. Что они сбегут из этого ада, начнут новую жизнь, и её мальчик будет счастлив.       Отчасти это было правдой. Потому что однажды Эдвард исчез.       Думаю, за это тебе стоит поблагодарить своего милого, чувствительного сына!       Лоретта не искала его. Не плакала. Не горевала. Где-то глубоко в душе она чувствовала облегчение — такое сильное, что было стыдно. Но стыд быстро прошёл, сменившись тихой, спокойной радостью. Они были свободны.       Она помнила тот вечер.       Аластор пришёл домой поздно. Обычно он не задерживался, и Лоретта уже начала волноваться — прижималась лицом к холодному стеклу, всматриваясь в темноту снаружи. И когда дверь наконец открылась, она чуть не закричала.       Он был весь в крови. Рубашка разорвана, губа разбита, под глазом наливался синяк, а из раны на лбу всё ещё сочилась кровь. Он едва стоял на ногах, покачиваясь, но в его взгляде — этом странном, чёрном, глубоком взгляде — не было боли. Не было страха.       Она тогда не поняла.       Она бросилась к нему, схватила за плечи, зашептала:       — Аластор! Аластор, что случилось?! Кто это сделал? Кто...?!       Он не ответил. Просто стоял, тяжело дыша, сжимая что-то в правой руке. Кирпич. Обычный красный кирпич, покрытый тёмными пятнами.       Ах, какой чудесный вечер! Первое убийство, первое начинание будущего луизианского киллера! Как прелестно...       Его рука дрожала, но хватка была мёртвой — такой у детей не бывает. У детей не бывает такой хватки.       Его руки тряслись от выброса адреналина, который в огромных количествах разлился по телу в тот момент, когда Аластор проломил голову своему отцу. И сбросил тело в болото.       Забавный факт: тело обнаружили только спустя 50 лет после смерти самого Аластора, во время работ по осушению болот для строительства курорта.       И там был этот маленький «сюрприз». Кстати, довольно неплохо сохранившийся.       — Сынок, положи это, — сказала она тогда, увлекая его к дивану, чтобы промыть раны. — Зачем тебе это? Пожалуйста, выбрось.       Аластор посмотрел на неё. Долго. Очень долго. А потом, как-то странно, по-взрослому улыбнулся. Улыбнулся и швырнул кирпич в угол. Тот упал с глухим стуком, оставив на полу тёмный след — то ли крови, то ли грязи.       Лоретта надеялась на последнее. Лоретта тогда на многое надеялась. На благоразумие своего теперь уже бывшего мужа, на помощь хоть от кого-нибудь — но помощь так и не пришла.       Но.       Больше всего она надеялась на Бога, но так и не была услышана. Её молитвы так и не дошли до них.       И Аластор видел это; он давно перестал молиться. С тех пор, как увидел, что молитвы матери остаются без ответа. Именно тогда он обратился к духам Вуду.       Которые охотно откликнулись на зов кровожадного мальчика.       — Конечно, мама, — сказал он. И позволил ей перевязать себя.       Лоретта не спрашивала, где он был. Не спрашивала, что случилось. Не спрашивала, чья это кровь — его или чужая. Такое случалось и раньше.       Дети бывают жестоки. Но на этот раз расовые предрассудки и дети были ни при чём.       Она просто обработала раны, зашила разорванную кожу, погладила его по голове, как маленького, и успокаивающе зашептала:       — Всё хорошо. Ты дома. Я с тобой.       Она не догадывалась. Она не хотела догадываться.       Сидя сейчас в своём кресле, в золотистом свете Небес, Лоретта так крепко сжала спицы, что они впились ей в ладони. Слёзы катились по щекам, но она их не замечала.       Она всё ещё любила его. Она не могла иначе. Какой матерью она была бы, если бы ненавидела собственное дитя?       Она любила его, да, но не могла его понять. Почему и за что?       Она закрыла лицо руками, сгибаясь пополам.       Аластор был чудесным ребёнком. Лучшим. Самым добрым. Самым заботливым. Но мир сломал его — год за годом, удар за ударом, крик за криком. И она, его мать, не смогла его защитить. Не смогла вытащить его из этого Ада достаточно быстро. А когда он сам нашёл выход — грязный, кровавый, чудовищный выход — она отвернулась. Не потому, что хотела. Она просто этого не видела. Не понимала. Не хотела понимать.       — Прости меня, сын мой, — прошептала Лоретта в пустоту. — Прости меня, Аластор. Я не смогла тебя защитить.       В этот раз она не плакала. Слёзы всё равно не исправили бы ситуацию.       Но она могла. И собиралась. Если это означало выбить всю дурь из собственного ребёнка — она это сделает. Можешь в этом не сомневаться.

***

      Следующие несколько недель Лют вела себя как обычно. Ровно, профессионально, без единого намёка на скрытые мотивы.       Хотя мотивы были. Их нельзя было назвать хорошими, но и плохими, даже с натяжкой, тоже не назовёшь. Но будем честны, любой на её месте поступил бы так же!       И нечего тут строить из себя святош.       Она приходила на тренировки, проводила разборы полётов, проверяла боеготовность экзорцистов, время от времени отправляла их к психологам, а некоторых — к психотерапевтам.       Не будем забывать и о столь ненавистной бумажной волоките! Лют не шутила, когда говорила, что у неё на неё аллергия. Плюс она продолжала навещать могилы павших сестёр.       Сэрафима, занятая своими делами, не замечала ничего необычного. Ну, разумеется, у неё и других забот хватало...       Зато кое-что заметила Лют. В самой Сэрафиме. Будто что-то было не так. Какая-то трещина, которую Высший Серафим усердно маскировала — или не очень усердно.       То есть, учитывая, что это заметила даже Лют. ДАЖЕ ЛЮТ. Уильям, будь он там, наверняка бы тоже это учуял.       Иногда Сэрафима подолгу смотрела в пустоту, когда думала, что никто не видит. Иногда что-то бормотала себе под нос — обрывки фраз, смысл которых ускользал.       И вообще, с Сэрафимой что-то было не то... Будто это... она, но... не она. Звучит очень глупо, а Лют была не сильна в описаниях.       Тогда Лют не придала этому особого значения — у всех бывают плохие дни. Но в памяти отложила. На всякий случай.       Но даже при этом она не меняла своего поведения — оставалась такой же резкой, прямой и местами грубой. Но в разговорах с Сэрафимой, которые выпадали ей чаще других, она начала плести маленькие, почти незаметные нити.       — Винсент пишет, что Кольцо Гордыни почти восстановлено, — как бы невзначай бросала она, поправляя доспех. — Но ему нужна помощь с кольцами Лени и Зависти. Тамошние грешники совсем одичали, они не шарят в технологиях. Было бы неплохо отправить кого-то, кто разбирается в инфраструктуре.       Сэрафима кивала, но взгляд её был рассеянным. Это бесило, но поделать было нечего.       — Я подумаю об этом, — отвечала Сэрафима своим обычным тоном. — Не торопи события, Лют. Дипломатия требует времени.       Лют не торопила. Она ждала.       Иногда она заводила речь об отеле, о том, как Чарли пытается искупить грешников — плевать, что Лют не верила в эту чушь, ей просто нужен был предлог.       И о том, что Эмили, по словам Винсента, невероятно помогает проекту своим оптимизмом. Сэрафима светлела при упоминании Эмили, но тут же снова уходила в себя.       — Эмили нужна поддержка, — мягко намекала Лют; ну, насколько Лют вообще могла быть мягкой. Боже... загадка, как она умудрялась всё это время держаться и не материться. — Ей там тяжело одной. Винсент, конечно, рядом, но он... он слишком рационален для некоторых вещей.       Сэрафима снова кивала, нервно теребя край одежды.       Всё шло своим чередом. Но однажды ночью всё изменилось.

***

      — Уйди, чудовище! Она давно мертва! Ты — не она! — Лют проснулась от собственного крика.       Она села в постели, жадно хватая ртом воздух, её правая рука — та, которой больше не было — полыхала огнём. Нет, не полыхала. Просто так казалось. Фантомная боль, которая хуже настоящей.       Протез лежал на тумбочке.       Кошмар всё ещё стоял перед глазами.       Вэгги.       Они в шестом секторе. Зачистка. Обычная зачистка, одна из тысяч. Но что-то пошло не так...       Ну почему хоть раз в её грёбаной жизни всё не могло пройти, ну, хотя бы капельку не ужасно?!       Вэгги кричала. Её крылья были сломаны, обломки костей торчали из спины.       Кошмар... — шептало сознание. На самом деле всё было плохо, но не настолько жутко. Лют позаботилась о том, чтобы удалить кости вместе с крыльями.       Тошнота подкатила к горлу; Лют бросилась в ванную, и её вырвало в унитаз... Она убивала, много раз, и до этого, и до зачисток, даже во время войны! ОНА БУКВАЛЬНО БЫЛА СОЗДАНА ДЛЯ УБИЙСТВА! Так почему же...       О-хо-хо, ну да... Создана для битв и войны, да, для убийств. Да, Лют убивала раньше, но вот в чём проблема... Это были демоны и грешники, а не её боевые сёстры.       Вэгги всегда была сильной. Слишком сильной для своего положения — одна из самых молодых, но при этом самых ответственных ангелов по зачистке секторов.       В случае с Вэгги это был шестой сектор, один из самых опасных районов Кольца Гордыни.       Лют прижалась лбом к ободку унитаза, чувствуя, как холод унимает головную боль.       Она помнит нимб Вэгги в тот момент. Её нимб, чёрный, с индивидуальным дизайном, пульсировал в такт сердцебиению, отражая её высокий ранг и ответственность.       Лют помнила, как Вэгги тогда на неё посмотрела. Её снова вырвало... Сколько бы она ни пыталась отмыть руки, ей никогда не оттереть золотую кровь.       Даже сейчас, когда одной руки не было, она всё ещё чувствовала тяжесть меча.       — Почему? — шептал искажённый голос Вэгги, полный боли.       Лют ненавидела это чувство... Ненавидела терять СВОИХ людей. Она пыталась забыть, правда пыталась.       Но. Но. Но.       Вэгги была не просто сослуживицей — она была подругой. Сестрой по оружию. Тем, кто сотни раз прикрывал ей спину.       А потом она увидела, как Вэгги зажимает кровоточащую дыру там, где раньше был глаз. Видела, как она что-то кричит, чего Лют не слышала из-за звона в ушах.       Нимб Вэгги исчез.       ВЭГГИ ПАЛА, СОВСЕМ КАК КОГДА-ТО ЛЮЦИФЕР. ВЭГГИ МЕРТВА.       Лют не помнила, что было дальше. Помнила только, как очнулась в Небесном лазарете, когда её трясли за плечи.       Но Лют знала правду. Она видела, как самозванка умерла. Потому что сама убила её собственными руками.

***

      Лют сидела на кровати, сжимая простыню левой рукой так крепко, что костяшки побелели. Она не помнила, как вернулась или как доползла до постели.       Дыхание постепенно выровнялось, но образ Вэгги — её изуродованное лицо — не уходил.       — Это была не Вэгги, — прошептала она в пустоту. — Вэгги умерла тогда. Та, что в Аду... это не она. Это кто-то другой. Чужак с её лицом.       Но образ намертво засел в голове. Лют обхватила голову оставшейся рукой. ЕЁ ЕДИНСТВЕННОЙ РУКОЙ.       Вэгги мертва. Та, которую Лют знала, любила как сестру, с которой прошла сотни зачисток — мертва. А та, что носит её лицо в Аду — самозванка. Предательница. Шлюха, которая променяла Небеса на тепло постели принцессы Ада.

***

      Золотой зал встретил Лют своим привычным холодным сиянием. Она вошла, чеканя шаг, с непроницаемым лицом.       Прошлой ночью она совсем не спала. Ей мерещилось... всякое.       Сэрафима ждала её у высокого окна, залитая светом, отчего казалась статуей богини. Что было недалеко от истины. Божественное существо и всё такое...       — Ты вызывала меня, Высший Серафим? — голос Лют звучал ровно, почти сквозь стиснутые зубы.       Сэрафима обернулась. На её лице была усталость, которую она даже не пыталась скрыть. Под глазами залегли тени, уголки губ опустились. Последние недели дались ей нелегко — Винсент в Аду, новости оттуда, постоянное напряжение.       — Лют, — начала она, и в её голосе прозвучало что-то необычное. — Я обдумала твои... недавние намеки. И приняла решение.       Лют замерла. Внутри всё натянулось, но она не позволила себе ни вдоха, ни даже моргнуть. Она просто смотрела на Сэрафиму, ожидая продолжения.       Сэрафима подошла ближе, её золотые одежды тихо шуршали по полу.       — Винсенту и Эмили нужна поддержка. Восстановление инфраструктуры Ада — колоссальная задача, и Винсент один... — она замолчала, словно подбирая слова. — Он справляется, но я вижу его показатели стресса. Он устал. И в этом отеле... слишком много переменных, которые мы не можем контролировать.       Лют молчала. Ждала.       — Ты отправишься в Ад. Ты, — Сэрафима начала загибать пальцы. — Лоретта Хартфельт. И... — она помедлила, и Лют почувствовала, как внутри нарастает тревога. — Уильям Джордж.       Треск. Лют почувствовала, как дёрнулась бровь — неконтролируемый рефлекс, который она не смогла подавить.       — Уильям? — повторила она, и в её голосе зазвучала сталь, которую она даже не пыталась скрыть. — Высший Серафим, при всём уважении, но этот... человек...       — Лют, — Сэрафима подняла руку, останавливая её. — Я знаю, что ты о нём думаешь. Но Уильям — единственный, кто достаточно разбирается в технологиях, чтобы помочь Винсенту. Они долго работали вместе, и Уильям знает его оборудование, привычки, стиль работы. Плюс... — Сэрафима отвела взгляд. — Уильям умеет быть дипломатичным. В отличие от тебя.       Лют сжала челюсти так крепко, что в висках запульсировало. Она терпеть не могла Уильяма. Считала его назойливым, приставучим и совершенно не подходящим для боевой миссии. Но спорить с Сэрафимой было бесполезно — Лют знала это по опыту.       — Винсенту нужно нечто большее, чем просто техническая поддержка, — продолжала Сэрафима, словно не замечая её молчаливого протеста.       Лют хотела сказать, что Винсент потерял не прошлое, а память. Что Уильям в этом прошлом был не более чем навязчивым преследователем, а не другом. Что Винсент прекрасно справляется сам и ему не нужен этот... этот...       Но она промолчала.       — Когда отправляемся? — сухо спросила она, принимая неизбежное.       — Через три дня. Подготовь Лоретту. И... Лют? — Сэрафима посмотрела ей прямо в глаза. — Постарайся никого не убить.       Лют закатила глаза, стараясь не думать о том, кто ещё там будет.       — Надеюсь, ты не забыла про... — Лют не успела договорить, как её перебили.       — Насчёт токсинов в атмосфере Ада не беспокойся. Я позабочусь, чтобы они на вас не подействовали, так что маски носить не придётся, — устало проговорила Сэрафима, потирая переносицу там, где она должна была быть.       Лют кивнула, развернулась и вышла из зала. Только за дверью она позволила себе выдохнуть — резко, сквозь зубы.       — Уильям... — прошипела она под нос. — О, чёрт...       Она представила его лицо — вечно улыбающееся, с этой белой прядью в рыжих волосах и голубыми глазами, которые смотрели на Винсента с такой... одержимой преданностью, как золотистый ретривер, что Лют хотелось блевануть.       Она представила, как он будет липнуть к Винсенту в Аду. Петь свои дурацкие песни. Давать непрошеные советы и лезть с обнимашками.       Лют потёрла переносицу.       — Сынок Лоретты тебя прикончит, — пробормотала она. — А я помогу. С удовольствием.       Но где-то глубоко внутри, под слоями раздражения и недоверия, она понимала логику Сэрафимы. Уильям и впрямь шарил в технике. И Винсент, даже если не показывал этого, привык к его присутствию. Он ему не доверял, но привык. А это уже что-то.

***

      Если бы кто-то сказал Винсенту, что он окажется в очередной непредвиденной ситуации, он бы назвал их сумасшедшими — по крайней мере, раньше. Теперь же он почти этого ожидал.       Ключевое слово — «почти». Забавно. Если бы он получал выходной каждый раз, когда попадал в абсурдную ситуацию, у него бы накопилось уже шесть дней отпуска. Не то чтобы он жаловался, но всё же...       Короче говоря, он стоит и наблюдает за абсолютно сюрреалистичной сценой. Аластор. Стоит — ну, точнее, стоит на коленях, — пока над ним возвышается Лоретта и отчитывает его. Несмотря на свой внушительный рост, Аластор даже на коленях всё равно был выше этой миниатюрной женщины.       Но это не мешало Лоретте высказывать ему всё, что она о нём думает. Рядом с Винсентом стоит Лют, заложив руки за спину, и выглядит чертовски довольной.       А где-то на периферии слышен восторженный разговор Эмили и Уильяма.       Слава богу, Вэгги ещё здесь нет... Потому что, учитывая, что здесь Лют... тут была бы кровавая баня — или, пардон, золотая баня.       Но это лучше, чем ничего.