Медиа-ангел

      В начале было слово. И это слово было — БОГ.       И Бог был силён и всемогущ. Изначально у Него не было ни имени, ни формы, ни тела, ни характера. Любая из этих деталей сделала бы Его живым существом, но Он не обладал ни одной из них. Он был всего лишь сгустком чистого света.       Который пребывал в абсолютном одиночестве среди первозданной тьмы. До тех пор, пока не появились ОНИ. Они стали для Него… чем-то вроде друзей. Они тоже были одни. Они, как и Он, страдали от одиночества. У них тоже никого не было.       Их было всего двое. Два сгустка света. Без чёткой цели, без каких-либо идей. Вместе они блуждали по бесконечной пустоте, и они были… счастливы.       Но затем… ОНИ ушли. И Он снова остался один. Именно тогда Он узнал и открыл для себя два новых слова. И этими словами были — СКОРБЬ и ЯРОСТЬ. Скорбь от того, что Он снова одинок, и ярость от того, что Его покинули.       Но кто знает, возможно, их никогда и не существовало вовсе? Нет. Они определённо были там. Они были с Ним. Они были вместе.       И тогда случился взрыв. И этот взрыв был ЕГО рук делом. Он просто не хотел больше быть один.       Именно так зародились вселенная, время и пространство. Со временем Он осознал, на что способен. С Его лёгкой руки появились первые планеты. Тогда они представляли собой лишь неровные и несовершенные сферы самых разных размеров.       Но даже несмотря на это, Он был весьма доволен собой! Кто ещё мог похвастаться созданием чего-то подобного? Верно, никто! Потому что больше никого и не было…       Бог был одинок. Он больше не желал оставаться в одиночестве, а потому создал их. Первых Серафимов. Они, как и Он когда-то, поначалу были лишь крошечными сферами света, но со временем тоже начали обретать форму — разумеется, не без божественной помощи…       Серафимы были очаровательными созданиями, такими маленькими и хрупкими. Он больше не чувствовал себя столь одиноким, как прежде.       Но затем появились и другие ангелы. Престолы, Херувимы и многие другие… Ему нравилось быть окружённым таким множеством существ; это позволяло Ему чувствовать себя нужным, и это чувство Ему чертовски нравилось.       Затем было создано то, что позже назовут «Землёй». Это было прекрасное место, но абсолютно пустое и опасное.       Но кто-то ведь должен был там жить, верно? Поэтому Бог сотворил то, что Он до сих пор считает идеальным и прекрасным. Он создал их по Своему образу и подобию, наделил самыми разными чертами, а затем нарёк эти две фигуры Мужчиной и Женщиной.       Однако самым первым из этой двойки был создан мужчина. Ему дали имя Адам. Женщина была сотворена чуть позже, примерно минут через десять, и её назвали Лилит.       Но этим двоим нужно было где-то жить! Отправлять их на Землю было слишком опасно, поэтому для начала Ему требовалось создать место, которое стало бы их пристанищем на какое-то время.       И явился ЭДЕМ.

***

      Эдем раскинулся бескрайним зелёным океаном, до краёв наполненным жизнью и светом. Реки текли там, где им вздумается, деревья росли там, где им хотелось, а животные — они просто были.       И там был Адам.       Он был создан из праха и дыхания — самый первый человек из двух людей, существовавших на тот момент. И какая разница, что он появился на свет всего на десять минут раньше?       Он знал абсолютно всё, что требовалось для жизни в саду. Он давал имена животным, вкушал плоды с деревьев и беседовал с Богом так же просто, как беседуют с близким другом. Время от времени он общался с Серафимами. Михаил был его самым любимым среди них; он обучил его сражаться! Адам был счастлив.       Но он был одинок. Потому что теперь он остался практически один во всём огромном саду! Лилит и Люцифер ушли. Бог знал об этом. А потому Он принял решение создать ещё одного человека. Того, кто стал бы опорой и другом для Его сына.       И так была создана она. Ева. Мать всего человечества. Та, что была сотворена из ребра Адама, но при этом радикально отличалась от него — как внешне, так и характером.       Она впервые открыла глаза и увидела мир, который уже казался ей знакомым, но в то же время — абсолютно новым. Она улавливала запахи, слышала звуки, видела краски — и всё это принадлежало ей.       А рядом с ней стоял он. Адам. Серафимы уже успели предупредить его об этом.       Ева улыбнулась ему — самый первый раз в истории человечества. Она нежно протянула к нему руку.       Адам отступил на шаг. Потому что… ему было страшно. Он смотрел на неё с удивлением и едва ли не с испугом. Он не знал её. Он её не выбирал. Она просто появилась — из его собственного ребра. И он абсолютно не понимал, что ему со всем этим делать.       Да и что он вообще мог поделать? Ровным счётом ничего. Ему оставалось только смириться. Ему обещали, что его ждёт подарок, но перед ним стоял живой человек, а человек — это не вещь, которую можно считать просто подарком.       — К… Как тебя зовут? — спросил он, прижав ладони к груди, туда, где когда-то находилось ребро. Это место до сих пор глухо ныло.       — Я — Ева, — ответила она, и её голос был мягким, словно шелест листвы. — Я твоя жена. — Так подсказал ей приятный голос перед тем, как она очнулась здесь.       — Жена, — повторил Адам, словно пробуя новое слово на вкус. Затем он робко вжал голову в плечи и обнял сам себя руками. Выглядел он крайне неуверенно. — Я не просил себе жену.       Ева медленно опустила руку. Она не обиделась — она просто искренне не понимала. Как можно не хотеть того, кто был создан специально для тебя? Разве он не должен радоваться? Почему он так напуган?       — Я не знаю, что значит быть женой, — призналась она честно, потому что это было чистейшей правдой — откуда ей, рождённой всего несколько минут назад, знать, кто такая «жена» и что она должна делать? Уж точно не танцевать. — Но я знаю, что я здесь. И я хочу быть с тобой.       Адам промолчал. Он внимательно разглядывал её: её глаза, её руки, её улыбку, которая не угасла, даже когда он отпрянул. Её выразительное и красивое лицо, усыпанное крошечными веснушками. Прямые чёрные волосы и потрясающие голубые глаза.       Она была совершенно не похожа на Лилит.       Другая внешность.       Другой характер.       И это пугало его до чёртиков.       Он просто развернулся и ушёл прочь.       Ева осталась в полном одиночестве.       Но она не заплакала. Она ещё понятия не имела, что такое слёзы. Она просто ждала. И увлечённо изучала окружающий мир. Потому что он был безумно интересным и полным разнообразия. Ева всегда отличалась жгучим любопытством, с самой первой секунды своего сотворения.       Она была совершенно иной личностью, со своим собственным, только зарождающимся характером, который делал её непохожей ни на одного из двух предыдущих людей. Чистый холст, которому очень скоро предстояло перестать быть чистым.       Шли дни. Адам упорно избегал её. Он бродил по саду, давал имена новым животным, разговаривал с деревьями — но только не с ней. Ева наблюдала за ним издалека, не приближаясь и не нарушая его личные границы. Он боялся, и ей меньше всего хотелось пугать его ещё сильнее.       Но она подметила, как сильно он любит груши. Как весело хохочет, когда белка пробегает по его ноге. Как замирает у реки, подолгу разглядывая собственное отражение. Как упорно тренируется с Серафимом по имени Михаил.       В один из дней она пришла к реке, удерживая в руках целую охапку спелых груш. Она тихо присела рядом с ним. И протянула ему одну.       Адам посмотрел на грушу. Затем на неё. На этот раз он не сбежал. Ева мысленно посчитала это своей первой победой.       — Зачем?       — Ты ведь их любишь, — без колебаний ответила Ева. — Я заметила. Он взял плод. Надкусил. Прожевал.       — Спасибо, — произнёс он, и это было самое первое слово, которое он сказал ей без привычного страха. — И… прости меня…       Ева ничего не ответила, лишь мягко покачала головой с доброй улыбкой.       С того самого дня они начали разговаривать. Сперва о погоде, о животных, о том, как стремительно растут деревья в саду. Затем — о вещах куда более глубоких. О том, что такое одиночество. О том, как это странно — быть единственными в своём роде во всей вселенной. О том, как они оба понятия не имеют, что значит любить.       — У меня была Лилит, — однажды признался Адам, отрешённо глядя на воду. Ева знала о Лилит, но совсем немного. — Она была первой. Она была не такой, как я. Она ушла.       Ева продолжала молчать, давая ему время выговориться.       — Я не умею любить, — тихо произнёс он. — Я честно пытался, но так и не понял, чего от меня хотят. Мне казалось, что любовь — это просто быть вместе. Но этого оказалось мало. Наверное, я был слишком незрелым для неё, или она была слишком взрослой для меня, — философски подметил Адам, откинувшись на спину прямо на траву и закинув руки за голову.       Ева не торопилась бросаться утешать его, но крепко задумалась над смыслом его слов.       Адам перевёл на неё взгляд. В её глазах не было ни капли осуждения.       — Ты ведь тоже не умеешь любить? — спросил он.       — Я вообще ничего не умею, — с улыбкой ответила Ева. — Но я научусь этому вместе с тобой. — Ева весело ухмыльнулась ему. Затем она посмотрела на реку, и в её голове мгновенно созрел озорной план. Она зачерпнула ладонями воду и с размаху плеснула в него.       Адам не остался перед ней в долгу.       Это стал переломный момент.       Они начали учиться быть вместе. Поначалу всё выходило крайне неловко — неуклюжие прикосновения, робкие взгляды, рождающиеся в попытках угадать, в чём именно нуждается другой. Адам порой отпрянывал, стоило Еве подойти слишком близко, а она иногда отворачивалась, когда он пытался прикоснуться к ней.       Но они не сдавались.       Они держались за руки. Учились смотреть друг другу прямо в глаза без этого липкого, сковывающего смущения. Учились говорить друг другу о своих чувствах — даже если слова выходили смешными, нелепыми и совсем неправильными.       В один из дней Адам подошёл к ней и тихо произнёс:       — Я хочу попробовать обнять тебя. Если ты не против.       Ева согласно кивнула.       Он обнял её. Тоже неловко, слишком крепко, почти до боли. Но отпускать не стал.       — Это… как-то странно, — выдохнул он.       — Да, — с улыбкой согласилась Ева и обняла его в ответ — точно так же крепко, как и он её. — Но приятно.       Они долго стояли так, застыв в своих самых первых объятиях. С тех пор они начали стремительно сближаться. Их отношения не были безупречными — их любовь вовсе не походила на те красивые истории, что позже будут описывать в книгах. В ней хватало ошибок, недосказанности и моментов, когда они ссорились, сами толком не понимая причины.       Но это было нормально. Потому что они неизменно возвращались друг к другу. Потому что они учились выбирать друг друга и, что самое главное, — слушать.       Им ведь никто не давал инструкций. Не существовало никаких книг о том, как правильно любить. Не было абсолютно ни одного примера, которому они могли бы следовать.

***

      Время шло. Дни в Эдеме складывались в недели, недели — в месяцы, а месяцы — в годы. Ева и Адам стали ещё ближе, постепенно учась понимать друг друга без лишних слов. Они безошибочно считывали настроение партнёра по малейшему движению рук, по тому, как опускались плечи, или по тому, насколько затягивалась пауза перед ответом.       Они вместе смеялись. Иногда плакали — самые первые слёзы, которые пролила Ева, были слезами счастья, когда Адам впервые признался ей в любви. Неловко, запинаясь, едва ли не шёпотом — но так честно. От всего сердца. Адам после этого ещё долго пытался перед ней извиняться, решив, что чем-то обидел её, а затем и сам расплакался от полнейшего замешательства.       И вот в один из дней они сидели на холме в окружении благоухающих цветов. Лев, верный друг Адама, мирно спал, уложив голову к первому человеку на колени. А на плече у Евы восседал ястреб. Они заворожённо созерцали закат — один из самых прекрасных, что Еве доводилось видеть, — когда Адам вдруг заговорил.       Он заговорил о том, что было в его жизни до её появления, о том, о чём он, судя по всему, очень долго сожалел, и о чём она на самом деле уже немного знала.       — Я ведь не всегда был один, — начал он, отрешённо глядя на воду. — До тебя. Мне просто не хотелось говорить об этом раньше.       Ева не стала его перебивать. Она лишь бережно положила свою ладонь поверх его руки и замерла в ожидании.       — Была Лилит, — произнёс Адам. — Моя первая жена, но ты это и так знаешь. Она была создана из точно такого же праха, что и я. Мы были равны. Вот только я тогда совершенно не понимал, что это вообще значит. Мне казалось, что быть равными — это значит повелевать. Или подчиняться.       Он умолк. Ева сжала его руку чуть крепче, сохраняя всё ту же добрую улыбку и с интересом приподняв бровь.       — И она ушла, — продолжил он. — Не потому, что я был плохим мужем… Хотя нет, для неё я был просто ужасным мужем. Но она отчаянно стремилась к свободе. А я панически хотел, чтобы она всегда была рядом. Мы так и не смогли прийти к согласию.       Он тихонько усмехнулся, но в этой усмешке не было злости. Только тихая грусть.       — У нас был общий друг — Люцифер. И… он был совсем другим. Такой же мечтатель, как и она. Он разглядел в ней то, чего я дать ей так и не сумел. В итоге они ушли вместе.       Ева продолжал молчать, давая ему возможность выговориться, хотя на душе у неё остался довольно неприятный осадок.       — Я ужасно злился на них, — признался Адам. — Долго. Очень-очень долго. Мне казалось, что они меня предали. Что они выбрали друг друга, наплевав на меня. Что я оказался недостаточно хорош. — Он вскинул голову и посмотрел ей прямо в глаза. — Но со временем я всё понял. Они просто выбрали свой собственный путь. Точно так же, как я выбрал свой. Но я всё равно по ним скучаю.       Он улыбнулся — грустно, но очень тепло. Ева улыбнулась ему в ответ, хотя её улыбка вышла довольно натянутой, а когда она уже вознамерилась выдать какую-нибудь колкую реплику, её собственный ястреб преданно клюнул её! Девушка мгновенно осеклась, покосившись на пернатого предателя с крайним подозрением.       — Люцифер был моим другом. Пожалуй, самым близким из всех, кого я знал… Ну, впрочем, друзей у меня было не так уж и много. Мы вечно спорили с ним о небесах и земле, о том, что правильно, а что нет. Он был таким… громогласным. Ярким. Мог убедить кого угодно в чём угодно. Даже Михаила! — Адам восхищённо качнул едва заметно головой. — А Лилит… она была подобна ветру. Непредсказуемая. Сильная. Никогда не следовала правилам, потому что свято верила, что правила должны быть едины для всех, а не только для неё одной. И ведь она была абсолютно права.       Ева пододвинулась ближе, нежно опустив голову ему на плечо.       — Ты скучаешь по ним, — произнесла она, и это был не вопрос, а констатация факта. Ева лично не была с ними знакома, но кто знает, будь она создана чуточку раньше, возможно, они все четверо смогли бы стать хорошими друзьями…       — Каждый божий день, — признался Адам. — Даже сейчас. Даже когда я ловлю себя на мысли, что всё ещё злюсь на них за то, что они провернули всё это у меня за спиной. — Он повернул голову и ласково поцеловал её в макушку. — Но в то же время я им безумно благодарен. Потому что если бы они не ушли… я бы никогда не встретил тебя.       Они ещё долго сидели так, нежно обнявшись, пока солнце окончательно не скрылось за линией горизонта.

***

      В самые первые дни их зарождающейся дружбы Адам аккуратно взял её за руку и мягко улыбнулся — совсем иначе, как-то робко.       — Хочешь, я покажу тебе весь наш сад?       Ева согласно кивнула, и они отправились в путь.       Он вёл её по потайным тропинкам, которых не было ни на одной карте. Показывал места, где птицы пели громче всего. Где русло реки изгибалось, образуя естественную природную заводь с настолько кристально чистой водой, что на самом дне можно было различить каждый крошечный камешек. Где росли удивительные цветы, распускавшиеся лишь раз в несколько лет, — и как раз сейчас настало их время.       Но в самом конце пути они вышли к уединённой поляне, посреди которой росло одно-единственное дерево. Оно было чёрным. Абсолютно чёрным, как глухая ночь, и на нём не было ни единого листочка. И там, на самой верхней ветви, покоился одинокий плод.       Внешне он напоминал яблоко. Но в то же время — был совершенно на него не похож. Плод таинственно мерцал, светился и буквально приковывал к себе взгляд, вызывая непреодолимое желание подойти ближе, протянуть руку и сорвать его…       — Это наше единственное правило, — произнёс Адам, и его голос внезапно стал предельно серьёзным. — Не вкушай этот плод. Это единственное, что нам запрещено. Всё остальное в этом саду — в твоём полном распоряжении. Абсолютно всё. Но только не это.       Ева заворожённо смотрела на дерево, и внутри неё в эту секунду боролись два мощных чувства: жгучее любопытство и безграничное доверие.       — Почему? — тихо спросила она.       — Потому что так велел Отец — наш Бог и Создатель, — твёрдо ответил Адам. — И я безоговорочно Ему верю. Возможно, для этого есть веская причина. А может, это просто наше испытание. Но я не хочу рисковать. — Он крепче сжал её ладонь в своей руке. — Я панически не хочу потерять тебя. Или то, что у нас есть.       Ева посмотрела на него. В его глазах не было страха — только немая мольба. Мольба просто поверить ему.       Она послушно кивнула:       — Я не стану, — пообещала она. — Честное слово.       И они покинули поляну, крепко держась за руки.       На обратном пути Адам увлечённо рассказывал ей какую-то забавную историю о белке, которая утащила его запасы жёлудей, и о том, как он пытался её поймать и с размаху приземлился прямо в реку. Ева весело хохотала, хотя глубоко внутри неё всё ещё теплилось то странное, щемящее чувство, оставленное созерцанием чёрного дерева. Любопытство. Но она упрямо подавила его. Ради Адама.       — Ты сказал, что Лилит была твоей ровней… — произнесла она, когда они вернулись к своему жилищу. — А мы с тобой — мы тоже равны?       Адам резко остановился. Развернулся к ней. И посмотрел ей прямо в глаза — тем самым особенным взглядом, каким всегда смотрел, когда собирался сказать что-то безумно важное.       — Мы с тобой — гораздо больше, чем просто равные, — веско произнёс он. — Мы — единое целое. Ты и я. Я не знаю, какими словами это внятно объяснить. Но я физически чувствую, что мы являемся частью друг друга. И мне бы никогда в жизни не хотелось почувствовать обратное.       Ева лучезарно улыбнулась — искренне, той самой неподдельной теплотой, которая рождается внутри, когда ты окончательно осознаешь, что тебя по-настоящему любят.       — Я тоже, — ответила она.       И они вошли в дом. Солнце медленно садилось, окрашивая небосвод в нежные розовые и золотистые тона. Где-то вдали пели птицы, а река мерно и тихо журчала, унося с собой последние мгновения уходящего дня.       В Эдеме было невыносимо хорошо. Но, как мы все прекрасно знаем, любые хорошие вещи должны быть в меру.

***

      Тот день в Эдеме выдался особенно тёплым. Адам отправился к далёкому лесному ручью, чтобы проведать ту милую, но жутко непутевую маленькую птичку, которая недавно повредила крыло. Её верный ястреб по имени Кова улетел вместе с ним. Ева осталась в доме в полном одиночестве, искренне наслаждаясь тишиной и мерным шелестом листвы, который лёгкий ветерок доносил через распахнутое настежь окно.       Она вышла в сад, чтобы набрать цветов для своих разнообразных поделок. Адаму безумно нравилось это слово, да и самой Еве приносило колоссальное удовольствие мастерить вещи из самых разных материалов! Например, вырезать изящные фигурки из дерева — вместе с Адамом они даже смастерили для этого специальные удобные инструменты.       Поэтому, когда она заметила силуэт, застывший у самого входа в сад, она едва ли удивилась. Серафимы, хоть и не слишком часто, но всё же заглядывали к ним, так что она решила, что это один из них…       Она подошла ближе, и тогда женщина улыбнулась. Её улыбка была тёплой, открытой и слегка грустной.       — Ты, должно быть, Ева? — спросила она.       — Да? — ответила Ева осторожно и неуверенно. Но когда женщина попыталась положить ладонь ей на плечо, Ева инстинктивно отступила на шаг. — А ты кто?       — Я — Лилит, — произнесла женщина, и в её голосе было столько искреннего тепла, что Ева мгновенно поняла: эта женщина не была ей врагом. — А это… мой друг, — добавила она, указывая на змею, обвившуюся вокруг её шеи.       — Мы вовсе не хотели тебя напугать, — поспешила успокоить её Лилит. — Мы просто очень хотели с тобой познакомиться.       — Он говорил о вас, — отозвалась Ева. — Рассказывал, что вы были его друзьями. И что он безумно по вам скучает.       Лилит и змея на её шее обменялись быстрыми взглядами. В их глазах мелькнуло нечто такое… Чего Ева тогда ещё не понимала, но что очень скоро ей предстояло прочувствовать на самой себе.       — Мы тоже по нему скучаем, — сдержанно ответила Лилит. — Но мы не могли остаться. Ты ведь понимаешь меня, правда?       Ева кивнула. Она действительно понимала. Адам сам говорил, что они выбрали свой собственный путь. И она ничуть не осуждала их за этот выбор.       — Хочешь, мы покажем тебе кое-что невероятно красивое? — внезапно предложила Лилит. — Мы знаем одно тайное место. Там растут цветы, которых больше нет нигде в Эдеме. Адам показывал их тебе?       — Нет, — честно ответила Ева, чувствуя, как внутри неё просыпается жгучее любопытство. — Не показывал.       — Тогда идём, — улыбнулась Лилит, протягивая ей руку. — Мы тебе всё покажем.       Ева колебалась лишь мимолётное мгновение. В конце концов, это ведь были друзья Адама. Они точно не могли сотворить ничего плохого.       Она доверчиво взяла Лилит за руку, и они пошли.

***

      Ева совершенно не помнила, как именно сорвала плод. Но она отчётливо помнила, что он был тёплым и словно пульсировал в её ладонях.       Она надкусила его. На вкус плод оказался сладким, но в то же время — пронзительно горьким. Она сделала ещё один укус. А затем ещё один.       И тогда пришла боль.       Она заполнила собой всё её существо — пронзила каждую клеточку тела, каждую кость, каждую мысль. Ева рухнула на колени, её тело забилось в судорогах, а изо рта густым потоком хлынула чёрная, вязкая кровь. Она задыхалась, кашляла и давилась, физически чувствуя, как весь окружающий мир вокруг неё рушится и пересобирается заново. Она чувствовала, как у неё наконец-то открываются глаза — те самые глаза, что были плотно закрыты на протяжении всей её недолгой жизни.       — Что… — прохрипела она, но это был уже совершенно чужой, неузнаваемый голос.       Где-то очень далеко раздался истошный крик, который стремительно приближался к ней.       — ЕВА! ЕВА!       Адам.       Она попыталась повернуть голову в его сторону, но боль была слишком невыносимой. Собственное тело больше ей не подчинялось. Она слышала, как он бежит к ней, как его голос срывается на крик, раз за разом повторяя её имя.       Сквозь плотную пелену мучений она увидела его лицо — искажённое неописуемым ужасом и полным отчаянием. Он упал на колени рядом с ней, судорожно прижал её к себе, и его руки крупно дрожали.       — Что вы наделали?! — закричал он в пустоту. — Зачем?! Ладно, вы ненавидите меня! Но она-то — она-то что вам сделала?!       Он не мог ей ответить. Она лишь чувствовала, как его горячие слёзы капают на её лицо, и это было единственным якорем, который всё ещё удерживал её в этом мире.       Лилит и Люцифер бесследно исчезли. Они ушли, бросив её наедине с Адамом.       — Я не хотела… — едва слышно прошептала Ева, но из её груди вырвался лишь хриплый, задушенный звук. — Я не хотела… Мне просто… так хотелось узнать…       Адам сжимал её в своих объятиях с такой неистовой силой, словно пытался удержать её на этом свете одной лишь мощью своей любви.       — Я знаю… — шептал он в ответ. — Я знаю. Ты ни в чём не виновата. Просто… Просто… Всё обязательно будет хорошо…       Интересно, кого именно из них двоих он пытался утешить этими словами — самого себя или её?       И Ева закрыла глаза.       Боль так и не утихла.       И она ВСЕМ СЕРДЦЕМ НЕНАВИДЕЛА ЭТО.

***

      Ева очнулась от дикого холода.       Это было самое первое, что она почувствовала, — леденящий холод. Не ту приятную, освежающую прохладу, что дарила густая тень эдемских деревьев, а нечто совершенно иное, пробирающее до самых костей. Она лежала на чём-то жёстком и неровном, а окружающий воздух был сырым, тяжёлым и полным незнакомых, резких запахов.       Она открыла глаза.       Небо над ней было серым. Не того мягкого лазурного оттенка, который она помнила по Эдему, а каким-то мутным и грязным, словно кто-то накинул на весь мир плотную вуаль. Вокруг громоздились острые камни, росла сухая трава и топорщились колючие кустарники. Никаких цветов, никаких рек и никакого нежного птичьего пения.       — Ты проснулась, — раздался рядом голос Адама.       Всё такой же тёплый и до боли знакомый, но в нём сквозила такая невыносимая, изнурённая радость, какой Еве ещё никогда не приходилось слышать. Она повернула голову и увидела его: он сидел рядом, не отрывая от неё взгляда, в котором смешались дикое облегчение и бесконечная, глубокая скорбь.       — Что… что произошло? — спросила она, и её голос прозвучал на редкость сипло, словно она долго и истошно кричала. — Где мы находимся?       — На Земле, — ответил Адам. — Отныне это наша новая жизнь.       Ева попыталась приподняться, но её измученное тело наотрез отказалось повиноваться. Болело абсолютно всё — мышцы, кости, каждая микроскопическая клеточка, словно её пропустили через жернова и собрали обратно из осколков. Но Адам не позволил ей подняться. Он аккуратно уложил её, так что теперь голова Евы покоилась у него на коленях.       — Я помню… то дерево… — прошептала она. — Я съела плод. А потом была боль…       Адам послушно кивнул, и на его лицо легла тяжёлая тень.       — Да. Ты вкусила запретный плод. Эдем… его больше нет. Отныне он закрыт для нас навсегда.       Ева почувствовала, как внутри неё что-то с треском оборвалось.       — А Лилит и змей? — спросила она, и её голос задрожал.       — Их низвергли в Ад, — глухо ответил Адам.       Ева закрыла глаза. Ей безумно хотелось разозлиться, хотелось кричать во весь голос, но у неё просто не осталось на это сил. Внутри царила лишь звенящая пустота.       — А ты? — спросила она, снова открывая глаза и пристально вглядываясь в его лицо. — Почему ты здесь? Ты ведь не притрагивался к плоду. Ты мог бы остаться там, на Небесах.       Адам долго и молча смотрел на неё. Его ладонь легла поверх её руки, сжимая пальцы с точно такой же неистовой силой, с какой он удерживал её, когда она умирала под чёрным деревом.       — Мог бы, — подтвердил он тихо. — Но я выбрал тебя. Я всегда буду выбирать тебя, Ева.       Крупные слёзы покатились по её щекам. Самый первый раз в её жизни. Она плакала, и эти слёзы были солоноватыми на вкус — точь-в-точь как та вода, которую она видела в реках Эдема.       — Ну и дурак же ты, — прошептала она сквозь рыдания. — Ты мог бы остаться с Богом. В полной безопасности. Зачем ты пошёл со мной?       — Потому что без тебя мне и рай не нужен, — ответил он просто.       И они долго сидели так на холодной, бесприютной земле, крепко обнявшись, пока солнце — совершенно не похожее на то ласковое светило, что сияло в Эдеме, — медленно опускалось за линию горизонта. Самый первый закат на Земле был багровым, кроваво-красным, но в нём была своя, пугающая красота.

***

      Именно так началась их суровая жизнь на Земле.       Было невыносимо тяжело. Им никто не давал инструкций. Не существовало никаких книг о том, как правильно выживать. Они до всего доходили исключительно сами: учились добывать огонь, строить первые укрытия, отличать съедобные растения от смертельно ядовитых. Адам, который когда-то так легко давал имена животным в Эдеме, теперь вынужден был учиться охотиться на них. Ева, которая раньше собирала цветы для красивых букетов, теперь училась выкапывать из земли съедобные коренья и собирать дикие ягоды.       Но они были вместе. И это делало возможным абсолютно всё. Потому что они были единой командой.       Сперва на свет появился Каин. Ева отчётливо помнила, как впервые держала его на руках — такого крошечного, тёплого и живого. Она плакала от абсолютного счастья, впервые за очень долгое время.       — Он так похож на тебя, — с улыбкой сквозь слёзы сказала она Адаму. Рожать было невыносимо больно, но глядя на это маленькое, совершенно беззащитное существо, она ловила себя на мысли, что это стоило каждой секунды мучений.       Затем родился Авель. Тихий, спокойный мальчик, в чьих глазах светилось нечто от тех самых Небес, которые они оба когда-то потеряли.       — А он вылитый ты, — отозвался Адам, бережно обнимая её вместе со вторым сыном и радостно прыгающим вокруг Каином. Это был четвёртый раз в жизни, когда Адам искренне плакал.       Они растили своих детей. Они жили в мире, который был до краёв полон опасностей и дикой красоты. И Ева постепенно начала замечать в себе пугающие перемены.       Она становилась совершенно другой.       В её душе пустила глубокие корни слепая, кипящая ярость. Каждый раз, когда она поднимала глаза к небу, она вспоминала цветущий Эдем. Каждый раз, когда она видела невинную детскую улыбку, в её мыслях всплывала Лилит и её сладкий, сочащийся ядом голос. Каждый раз, когда она испытывала физическую боль или муки голода, она всем сердцем проклинала того проклятого змея и его коварную ложь.       Её ненависть разрасталась внутри, словно сорная трава, которую невозможно было выкорчевать из земли.       — Я ненавижу их, — однажды призналась она Адаму, когда они сидели вдвоём у костра. Авель и Каин вместе пасли овец неподалёку, а маленькая Аклима мирно спала в своей колыбели.       Адам посмотрел на неё. В его глазах читалась смертная усталость, но никак не осуждение.       — Я знаю, — тихо ответил он. — Я и сам на них злюсь. Но ненависть… она ничем нам не поможет. Она лишь сожрёт нас изнутри, до самого основания.       — Я просто не могу остановиться, — прошептала Ева, и её губы задрожали. — Каждый божий день я просыпаюсь и вижу перед собой их лица. И каждый день я неистово желаю, чтобы они страдали точно так же, как страдали мы с тобой.       Адам нежно притянул её к себе, крепко обнимая за плечи:       — Тогда сделай так, чтобы эта ненависть хотя бы не уничтожила тебя саму.       Ева ничего не ответила. Она лишь отрешённо перевела взгляд на бушующее пламя костра и подумала о том, что будь у неё такая возможность, она бы без малейших колебаний стёрла их всех с лица земли. И Лилит, и Люцифера, и даже самого Бога, который допустил весь этот кошмар.       Но она промолчала. Ради Адама. Ради детей. Ради той жизни, которую они с таким трудом построили. Однако бушующая внутри неё ненависть никуда не исчезла. Она затаилась, терпеливо ожидая своего часа.

***

      Шло время. Очень много времени. Каин убил Авеля. Её первенец безжалостно лишил жизни собственного брата, и весь мир снова содрогнулся от невыносимой боли — точно так же, как в тот самый злосчастный день, когда они навсегда покинули Эдем.       Ева истошно закричала — долго, пугающе, и этот леденящий душу вопль разнёсся далеко по холмам, до смерти напугав диких зверей и птиц. Адам крепко сжимал её в своих объятиях, но даже его тепло было не в силах заполнить ту чёрную, зияющую пустоту, что разверзлась в её измученной душе.       Это был уже пятый раз в жизни, когда Адам горько, безутешно рыдал. Его руки крупно дрожали, а дыхание было прерывистым и рваным.       Каин бежал. Ушёл. Навсегда. Ей больше никогда не суждено было увидеть своего старшего сына. Авель был мёртв. И это удушающее чувство вины — оно теперь осязаемо витало повсюду. В её крови, в её мыслях, в её исстрадавшемся сердце, которое больше не могло биться ровно.       Земные дни превратились в сплошную серую хмарь. Ева полностью перестала улыбаться. Перестала выходить из дома. Перестала есть. Адам послушно сидел рядом с ней часами напролёт, ласково гладил её по волосам и шептал тёплые, нежные слова — но они больше вообще не достигали её сознания.       — Я хочу умереть, — едва слышно прошептала она однажды ночью.       Адам судорожно сжал её ладонь в своей руке:       — Не говори так. Умоляю тебя, не надо.       — Я больше не хочу так жить, — упрямо повторила она. — Не хочу ничего чувствовать. Не хочу ничего помнить. Я просто хочу, чтобы всё это наконец закончилось.       Он не знал, что ей ответить. Обычные человеческие слова были бессильны исцелить столь сокрушительную боль.

***

      Ева угасала. Её тело слабело с каждым прожитым днём. Она окончательно перестала есть, пить и больше не поднималась с постели. Никаких врачей в этом пустом мире не было — рядом оставался только Адам. Он преданно ухаживал за ней, мыл её, бережно переворачивал с боку на бок и укутывал в тёплые одеяла. Он делал абсолютно всё, что было в его силах, но даже вся его безграничная любовь не могла остановить тот необратимый процесс, который уже был запущен внутри неё.       В свои самые последние минуты Ева неподвижно лежала в постели, отрешённо уставившись в потолок. Её дыхание было совсем слабым и поверхностным, а взгляд помутнел. Адам сидел на самом краю матраса рядом с ней, мёртвой хваткой вцепившись в её ладонь, и шептал — без остановки, без единой паузы. Их оставшиеся дети безмолвно замерли поблизости.       — Ты самая сильная женщина из всех, кого мне когда-либо доводилось знать, — шептал он, с трудом сдерживая слёзы. — Ты прошла через настоящий Ад и смогла выжить. Ты подарила жизнь нашим детям. Ты любила меня. Ты дала мне столько счастья, о каком я никогда не смел даже мечтать. Ты — весь мой мир, Ева. Ты всегда будешь моим миром.       Она медленно повернула голову в его сторону, и в её тусклых глазах на миг вспыхнула слабая, едва заметная искра.       — Я люблю тебя, — едва слышно прошептала она.       — И я люблю тебя, — ответил он. — Я буду любить тебя вечно.       Она тихо закрыла глаза. Её дыхание прекратилось. И ладонь, которую он так крепко сжимал в своей руке, медленно начала остывать.       Адам не заплакал. Он просто сидел неподвижно и молча смотрел на неё до тех самых пор, пока солнце окончательно не скрылось за линией горизонта.

***

      Когда её душа наконец вознеслась, она ожидала увидеть сияющие Небеса. Или пылающий Ад. Или что-то ещё — но только не эту звенящую пустоту. Окружающая её тьма была плотной, вязкой и абсолютно безмолвной.       — Что… где я нахожусь? — прошептала она, но никто ей не ответил.       Где-то очень далеко до неё доносились невнятные голоса. Великое множество голосов. Они о чём-то спорили, переговаривались, но разобрать слова было решительно невозможно.       И внезапно вспыхнул резкий свет.       Она увидела их. Серафимов. Золотых, сияющих, величественных. Сэра стояла в самом центре этой группы, устремив свой прямой взгляд прямо на неё.       — Что происходит? — спросила Ева, пытаясь подойти ближе, но у неё ничего не вышло. Она была всего лишь бесплотной душой. У неё больше не было тела, чтобы ходить.       — Тебе закрыт вход в Рай, — холодно произнесла Сера. — Но и в Ад ты тоже не отправишься. Ты слишком опасна.       — Опасна? — эхом повторила Ева. — Но я не совершила ничего дурного. Я просто умерла. Моя душа…       — Твоя душа отравлена, — бесцеремонно перебила её другая сияющая фигура. Голос этого ангела был леденящим и безжалостным. — Ты вкусила запретный плод. Тьма, которая была запечатана внутри него, давным-давно стала частью твоего существа. Если мы даруем тебе свободу, ты принесешь с собой одни лишь разрушения.       — Но я… я ведь была всего лишь человеком, — едва слышно прошептала Ева.       — Ты больше не человек, — отрезала Сэра, и в её голосе на миг промелькнуло нечто, подозрительно похожее на искреннее сожаление. — Ты превратилась во что-то совершенно иное. И мы просто не имеем права так рисковать.       Еве безумно хотелось закричать, броситься в бой, оспорить этот несправедливый приговор, но её душа в ту же секунду начала стремительно сжиматься. Она словно складывалась сама в себя, пока не превратилась в крошечную, невидимую точку, намертво запечатанную в тёмной, абсолютно пустой комнате — без окон, без дверей и без какого-либо счёта времени.       Её замуровали. Навечно.       На целую бесконечность.       Ева понятия не имела, сколько именно времени прошло с того момента. Дни, годы, долгие столетия — всё это слилось для неё в один бесконечный, непрекращающийся миг удушающей тьмы и звенящей тишины.       Ей до безумия хотелось вернуться назад. Домой. К Адаму. К их любимым детям! Она ведь не совершила абсолютно ничего такого, чтобы заслужить столь страшные, нечеловеческие муки… Она… Это была не её вина… Не её.       Она отчаянно пыталась закричать, но у неё не было голоса. Пыталась пошевелиться, но у неё не было тела. Оставались только мысли. Бесконечные, сочащиеся ядом мысли.       — За что они так со мной поступили? — шептала она в эту непроглядную пустоту. — Что я им сделала?       Ответа не было.       Но постепенно она начала замечать, что пространство вокруг её темницы становится неуловимо тоньше. Что до неё начинают долетать отголоски реального мира. Голоса. И это были уже не те далёкие, невнятные перешептывания — это был один конкретный голос, звучащий совсем близко.       Голос Сэры.       Она начала приходить сюда часто. Из раза в раз вставала перед невидимой темницей Евы и подолгу смотрела на неё — отрешённо, с глубоким сожалением и явной неуверенностью в собственной правоте.       — Я не знаю, правильно ли мы тогда поступили, — однажды тихо произнесла Сэра, стоя у её ментальной тюрьмы. — Но у меня просто не было другого выбора.       Ева жадно ловила каждое слово. И терпеливо ждала.       Шли долгие века. Сэра заглядывала сюда всё чаще и чаще. Она подолгу разговаривала с Евой — не надеясь получить ответ и даже не осознавая, что её на самом деле отчётливо слышат. Она увлечённо изливала душу, рассказывая о своих потаённых страхах, сомнениях и о том, какой невыносимо тяжёлой ношей является бремя Верховного Серафима.       — Они все свято верят, что я полностью контролирую ситуацию… — едва слышно шептала ра. — Но на самом деле я не контролирую ровным счётом ничего. Я просто делаю то, что обязана делать. Ради сохранения порядка. Чтобы больше никто не пострадал. Мы ведь давным-давно перестали быть всеведущими… А возможно… мы никогда ими и не были…       И в этот миг Ева чётко осознала: вот он, её единственный, судьбоносный шанс. Сэра была слаба. Её разум сейчас был полностью открыт — точь-в-точь как книга, которую можно было преспокойно читать и переписывать по своему усмотрению.       Ева начала медленно, капля за каплей, просачиваться прямо в её сознание. Поначалу это были совсем крошечные, практически неощутимые крупицы её присутствия. Она не шла напролом, не пыталась сию секунду перехватить контроль над телом ангела. Она просто внимательно наблюдала. Слушала. И училась.       Она досконально изучила абсолютно все страхи Сэры. Все её потаённые сомнения. Узнала о том, как панически сильно та боится повторить трагическую судьбу Люцифера — низвергнуться в бездну из-за одного-единственного неверного, ошибочного решения. Узнала о её маниакальной любви к строгому порядку и столь же сильной ненависти к первозданному хаосу.       — Ты до смерти боишься стать похожей на НЕГО, — зловещим шёпотом произнесла Ева из глубины своего персонального Ада, когда Сэра в очередной раз пришла к её ментальной тюрьме. — Боишься потерять абсолютно всё. Но ты ведь уже проиграла, Сэра. Ты умудрилась потерять саму себя.       Сэра испуганно вздрогнула, но чужого голоса так и не услышала. Она просто поспешно развернулась и ушла, снова оставив Еву наедине с непроглядной тьмой.       Вот только Ева теперь твёрдо знала — самый первый, важнейший шаг уже был сделан.       Она надёжно затаилась в самых потаённых уголках подсознания Сэры, там, где ангел физически не могла её заметить. И принялась терпеливо ждать своего часа. Она чётко знала, что в один прекрасный день сможет полностью подчинить себе её разум. Вырваться на долгожданную свободу. Отомстить. Разыскать Лилит и Люцифера и заставить их сполна заплатить за каждую секунду своих страданий.       Она ждала. И её терпение было поистине безграничным. Она обязательно вернётся к свету. Вернётся домой. Снова будет рядом со своими любимыми детьми и преданным мужем Адамом. И ради этой цели она была готова пойти на абсолютно всё, чего бы ей это ни стоило.