Ты всегда будешь помнить меня

Лаборатория Блэкрока никогда не спала. Вентиляция гудела круглосуточно, прогоняя через воздушные фильтры тонны ядовитых испарений, химических осадков и, если верить слухам, то, что оставалось от неудачных экспериментов. Неоновые лампы мерцали с равномерным, почти гипнотическим постоянством, заливая длинные металлические столы холодным голубоватым светом. Медкит любил это время. Раннее утро, когда Сабспейс еще не появился — отсыпался после очередной ночной серии опытов или просто валялся где-то в своей половине лаборатории, которую никто не решался убирать, потому что каждый второй предмет там либо взрывался, либо медленно разлагался. Сейчас, в шесть утра, лаборатория принадлежала только ему. Медкит сидел за своим столом, аккуратно протирая колбы. Сначала спирт, потом дистиллированная вода, потом мягкая ткань без ворса. Никакой спешки. Никаких ошибок. В его работе любая неточность означала смерть. А он, в отличие от своего напарника, все еще верил, что инфералы должны выживать. На центральном столе, под защитным стеклянным куполом, стояла главная гордость последних трех месяцев — колба с кристально-чистой, слабо аквамариновой жидкостью. Стабилизированный регенерат первого поколения. Медкит назвал его про себя «Медрег-1», хотя официального названия еще не придумал. Жидкость мягко светилась в утреннем полумраке, и он мог смотреть на нее часами. С гордостью. Три месяца. Девяносто два дня бессонных ночей, бесконечных расчетов, подбора пропорций, отбраковки неудачных образцов. Девяносто два дня борьбы с Сабспейсом, который постоянно пытался «усовершенствовать» формулу своими токсичными добавками. — В этот раз, — тихо сказал Медкит сам себе, — я никому не позволю ее испортить. Справа от него, на другой половине лаборатории, царил хаос. Стол Сабспейса был завален колбами необычных форм, наполненных жидкостями всех оттенков зеленого, фиолетового и черного. Некоторые из них пузырились, некоторые дымились, некоторые издавали тихие, почти живые звуки — то ли шипение, то ли всхлипывание. Медкит старался не смотреть в ту сторону, и уж точно никогда не прикасался к чужим образцам. Где-то на заднем плане тикали часы. Шесть пятнадцать. Через полтора часа Сабспейс проснется, ворвется в лабораторию с громким «Доброе утро!», и начнет очередной день попыток втянуть Медкита в сомнительные эксперименты. Медкит вздохнул и потянулся за чашкой черного кофе. Без сахара, без молока, и без Сабспейса, хотя бы на ближайшие полтора часа.

***

Тот появился ровно в восемь. Дверь лаборатории распахнулась с такой силой, что стеклянные колбы на столах жалобно звякнули. На пороге стоял он — растрепанный, в мятом лабораторном халате, с горящими безумным энтузиазмом глазами. — Медди! — провозгласил он, взмахнув рукой, в которой почему-то оказался горящий шнур. — Угадай, что мне приснилось! — Если это снова была формула вечного двигателя на основе ядовитых отходов, то мне это не интересно, — не поднимая головы, ответил Медкит. Сабспейс не обратил внимания на холодный тон. Он влетел в комнату, погасил шнур о собственную ладонь (Медкит внутренне поморщился — когда-то он перестал обращать на это внимание, но привычка лечить чужие ожоги никуда не делась) и запрыгнул на свой стол, скрестив ноги. — Нет! Гораздо лучше! — глаза Сабспейса сияли. — Что, если создать сыворотку, которая заставляет тело восстанавливаться быстрее, чем оно разрушается?! Бесконечная регенерация! Бессмертие! — Это невозможно, — отрезал Медкит, перелистывая страницу с расчетами. — Второй закон термодинамики. — А если добавить внешний источник энергии? — Сабспейс. — Ну пожалуйста! — Сабспейс спрыгнул со стола и в два шага оказался рядом с Медкитом. — Всего один экспериментик! Мы смешаем твою регенеративную сыворотку с моим новейшим коктейлем — я назвал его «Черная вдова», кстати, круто звучит, правда? И посмотрим, что получится. Медкит наконец поднял голову. Выражение его лица было таким же холодным, как голубоватый свет ламп. — Нет. — Ну пожал-… — Я сказал нет. Сабспейс надулся. Буквально. Он выпятил нижнюю губу и скрестил руки на груди, как обиженный ребенок, которому отказали в игрушке. — Ты всегда так, Медди! Всегда «нельзя», «опасно», «это неэтично»! А где твое любопытство? Где жажда открытий? А? А? Ты же ученый! — Я врач, — поправил Медкит. — А ученые вроде тебя - причина, по которой у меня есть работа. — Ой, какие мы серьезные! — Сабспейс фыркнул и отошел к своему столу. — Ладно, не хочешь сегодня — сделаем завтра, но учти, Медди, эта формула изменит мир, и ты еще поблагодаришь меня за то, что я втянул тебя в это! Медкит промолчал. Он уже слышал эту песню. Сто раз. Тысячу. Сабспейс всегда так начинал — с энтузиазма, с горящих глаз, с обещаний «изменить мир», а заканчивалось все взрывами, химическими ожогами и очередным пациентом в реанимации. Но сегодня что-то было не так. Медкит не мог объяснить, откуда взялось это чувство. Тяжесть в груди. Легкая тревога, которая ползла по позвоночнику, как холодная змея. Он посмотрел на колбу с регенератом — кристально чистую, идеальную, и вдруг понял, что он боится. Не Сабспейса, не эксперимента, а того, что может случиться, если колбы все-таки смешают. — Сабспейс — сказал он тихо. — Оставь мою сыворотку в покое. — Что? — Он обернулся. В руках у него уже были колба с черной маслянистой жидкостью, которая мерцала багровыми прожилками, и Медрег-1. — Ты слышал. Я не дам тебе испортить три месяца работы. Не сегодня. Не завтра. Никогда. Сабспейс медленно поставил колбу на стол. Его лицо, обычно такое живое и подвижное, вдруг застыло. — Это то, чего ты хотел? — спросил он. Голос звучал тихо, почти спокойно, но в этом спокойствии таилось что-то зловещее. — Да, — ответил Медкит, не отводя взгляда. — Жаль.

***

До обеда они работали в тишине. Не в мирной тишине соратников, которые понимают друг друга без слов, а в тяжелой, напряженной тишине двух хищников, которые замерли перед схваткой. Медкит делал вид, что сосредоточен на расчетах. Сабспейс что-то помешивал в своих колбах, бормоча под нос формулы и время от времени бросая на напарника быстрые, цепкие взгляды. Около полудня Сабспейс не выдержал. — Меддичка~, — позвал он. Голос звучал неестественно сладко. Медкит не ответил. — Медденька, послушай, — Сабспейс подошел ближе. В одной руке он держал колбу с черной жидкостью, в другой пустую емкость для смешивания. — Давай просто попробуем. Одну каплю. Я сам все сделаю, ты даже прикасаться не будешь. — Нет. — Я обещаю, что ничего не сломается. — Ты не можешь этого обещать. — Могу! — голос Сабспейса стал выше, нетерпеливее. — Я все просчитал! Твоя сыворотка стабилизирует мою, а моя придаст твоей нужную агрессивность. Это будет идеально, Медди! Медкит наконец поднял голову. В его глазах была такая усталость, что Сабспейс на мгновение отшатнулся. — Сколько раз, — тихо спросил Медкит, — сколько раз ты говорил «это идеально»? И сколько раз потом мы отмывали кровь с пола? — Но… — Я сказал нет. Никогда. Ты понял? Тишина. Сабспейс смотрел на него несколько долгих секунд. Его лицо было непроницаемо, а потом он улыбнулся. Так улыбается человек, который уже все решил и которого не остановить. — Знаешь, — сказал он очень тихо, — а я все равно попробую. Он шагнул вперед. — Не смей, — предупредил Медкит, вскакивая. — Отойди, Медди. — Нет. Ты не прикоснешься к моей работе. Они стояли друг напротив друга, разделенные только узким пространством лабораторного стола. Колбы с регенератом — слева от Медкита. Колбы Сабспейса — справа. В центре — пустая емкость для смешивания, которая вдруг показалась Медкиту похожей на открытую могилу. — Последний раз спрашиваю, — Сабспейс больше не улыбался. Его голос был ледяным. — Ты дашь мне свой раствор? — Нет. — Тогда я возьму сам! Сабспейс рванулся вперед, ныряя под руку Медкита. Он целился в колбу с регенератом — его пальцы уже почти сомкнулись на горлышке, когда Медкит перехватил его запястье. — Не трогай! — Отпусти! Они боролись как два подростка, а не ведущих ученых Блэкрока. Сабспейс выкручивался, пытаясь высвободить руку. Медкит сжимал его запястье с такой силой, что кости хрустнули. — Отпусти, я сказал! — Ни за что! Сабспейс дернулся резче, чем ожидал Медкит. Его локоть врезался в плечо напарника, и тот потерял равновесие на долю секунды. Долю секунды. Этого хватило. Колба качнулась и опрокинулась. Черная маслянистая масса вылилась на лицо Сабспейса раньше, чем кто-либо успел моргнуть. Она лилась не быстро, не медленно, а с какой-то ужасающей, неотвратимой грацией, завораживающей в своей неумолимости. Сначала была тишина. Ошеломленная, непонимающая тишина, когда мозг отказывается верить в то, что только что произошло. А потом — боль. Он закричал. Это был не человеческий крик, это был визг — высокий, режущий, полный чистого, животного ужаса, который не умещается в слова. Сабспейс отшатнулся назад, хватаясь за лицо руками, но жидкость уже вгрызалась в кожу. Она шипела, дымилась, пузырилась, как раскаленное масло на мокрой поверхности. — НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ! — Сабспейс заметался по лаборатории, натыкаясь на столы, опрокидывая колбы. — БОЛЬНО! МЕДДИ, МНЕ БОЛЬНО! Медкит стоял как вкопанный. Он не мог отвести взгляд от того, что творилось с лицом коллеги. Кожа на правой щеке почернела за секунды. Она пузырилась, отслаивалась, обнажая ярко-красные мышцы, которые тоже начинали темнеть. Гниль расползалась, как живая, пожирая все на своем пути — плоть, нервы, даже кости, кажется. Запах был невыносимым — сладковато-приторный, приторно-тошнотворный, запах разлагающейся плоти, смешанной с химическими реагентами. — Саб, — прошептал Медкит. — Саб, я… я не… — ТЫ! — Сабспейс повернулся к нему. Лицо его было страшным. Половина еще нормальная, человеческая, с широко распахнутым, полным боли глазом. Вторая стремительно разлагающаяся, серая, влажная, с открытыми участками мышц. Глаз на этой стороне уже затянулся мутной пеленой, но он все еще смотрел — с ненавистью, с ужасом, с чем-то еще, что Медкит не мог опознать. — Ты сделал это специально, — прохрипел Сабспейс. Его голос звучал искаженно из-за того, что половина губ больше не слушалась. — Ты хотел этого. Ты всегда хотел меня уничтожить. — Нет, — Медкит покачал головой, делая шаг назад. — Нет, это случайность. Ты сам… ты толкнул меня… — Я ТОЛКНУЛ?! — Сабспейс заорал, и из его разлагающегося рта брызнула слюна с примесью крови. — ЭТО ТЫ НЕ ХОТЕЛ ДЕЛИТЬСЯ! ЭТО ТЫ СЖИМАЛ МОЮ РУКУ, КАК СТАЛЬНЫМИ ТИСКАМИ! А ТЕПЕРЬ МОЕ ЛИЦО… МОЕ ЛИЦО, МЕДДИ! Он снова схватился за щеку, и его пальцы утонули в гниющей плоти. Медкит смотрел на это и чувствовал, как что-то внутри него ломается. Не физически — морально. Та тонкая грань между «я врач, я спасаю» и «я просто хочу выжить» стиралась, превращаясь в липкую, черную пустоту. — Мне жаль, — прошептал он, и эти слова прозвучали так жалко, так беспомощно. — Мне правда очень жаль. — Жаль? — Сабспейс замер. Он опустил руки. Его лицо — то, что от него осталось, исказилось в гримасе, которую невозможно было назвать улыбкой. — Жаль ему. Ты разлил мне на лицо концентрированную кислоту, Медди. Ты превратил меня в… В ЭТО. И теперь тебе жаль? Он шагнул вперед. Медкит попятился. — Сабспейс, давай поговорим… — Мы поговорим, — кивнул Сабспейс. — Обязательно. Но сначала… Он двинулся быстрее, чем Медкит ожидал. Сквозь боль, сквозь шок, сквозь все — он бросился на Медкита с такой яростью, что тот не успел даже вскрикнуть. Сабспейс оказался сверху, прижимая плечи коллеги к холодному полу. — Ты забрал мой глаз, — сказал он спокойно. Над ним нависало его лицо — половина нормальная, половина мертвая. Здоровый глаз расширен до предела, гниющий — слезится, выделяя сукровицу. — Ты забрал мой глаз, Медди. Знаешь, что делают с теми, кто забирает мои глаза? — Пожалуйста… — прошептал Медкит. — Пожалуйста, не надо… — Они отдают свои. Пальцы Сабспейса вцепились в лицо Медкита. Холодные, влажные, пахнущие смертью пальцы. Они скользнули по щеке, нащупали глазницу — правую, ту, что была ближе. — Не сопротивляйся, — ласково сказал Сабспейс. — Будет только больнее. — НЕТ! ПРОШУ НЕТ, САББИ! САББЕНЬКА! Сначала было давление — сильное, невыносимое, когда он надавил большим пальцем на глазное яблоко, вдавливая его внутрь. Медкит молил о помощи, истерически крича, он забился, но Сабспейс был тяжелее, сильнее, безумнее. — Тише, тише, — прошептал он почти нежно. — Я быстро. Рывок. Медкит на мгновение потерял сознание. Когда он очнулся, лежал в луже собственной крови, а Сабспейс сидел рядом на корточках и рассматривал что-то красное, блестящее в руке. — Красивый, — сказал он задумчиво, поворачивая глаз так, чтобы тот сверкнул в неоновом свете. — У тебя был красивый глаз, Медди. Яркий. Живой. Жаль, что теперь он мой. Он посмотрел на Медкита сверху вниз. На его гниющем лице застыло выражение — не триумф, не злость, а странное, почти детское любопытство. — Ну что? Умер? — спросил он. Медкит не мог говорить. Он зажимал пустую глазницу дрожащими пальцами и чувствовал, как мир сужается до одной точки — выхода. — Понимаешь, я мог бы забрать и второй… но не буду. Знаешь почему? Медкит молчал. — Потому что теперь ты всегда будешь помнить меня, — прошептал Сабспейс. — Каждый раз, когда посмотришь в зеркало. Каждый раз, когда кто-то спросит, что случилось с твоим лицом. Ты будешь помнить, что это я… и что это ты начал первым! Он встал, отряхнул халат. Глаз Медкита он положил в карман, как сувенир. — Убирайся, — сказал Сабспейс тихо. — Убирайся, сейчас же! Пока я не передумал.

***

Он бежал по коридорам, зажимая лицо окровавленной тканью своего халата. Кровь капала на белый пол, оставляя за ним кровавый след — слишком заметный, но останавливаться было некогда. В голове пульсировала одна мысль: «Только бы добраться до грузового терминала. Только бы успеть».

***

Он не знал, сколько времени прошло. Мир распался на отдельные фрагменты — мелькание неоновых ламп, звук собственного дыхания, хлюпанье крови в ладони. И боль. Постоянная, пульсирующая боль в пустой глазнице, которая отдавалась в каждую клетку тела. Грузовой терминал был уже близко. Он узнал этот коридор — широкий, серый, с высокими металлическими дверями по бокам. За одной из таких дверей стоял контейнер для биоматериалов. Не регистрируемый, без опознавательных знаков — его использовали для тайных перевозок, и Медкит когда-то сам подписывал документ о нем. Тогда он и представить не мог, что однажды будет использовать этот контейнер, чтобы сбежать из собственного дома. Он влетел в терминал, нашарил рукой кнопку открытия. Механизмы загудели, дверь поползла вверх. Медкит забрался внутрь. Руки тряслись так сильно, что он с трудом закрыл ее за собой. Темнота. «Это не моя вина», — думал он. — «Я не хотел. Это случайность. Он сам… он сам начал. Его вина. Не моя». Но слова звучали фальшиво, ведь он знал правду. Он испугался, что Сабспейс испортит его работу — ту самую, единственную, ради которой он жил последние три месяца. Испугался настолько, что забыл про осторожность. Испугался настолько, что толкнул ту колбу — может быть, не специально, может быть, случайно, но все равно толкнул, а потом Сабспейс толкнул его в ответ и вырвал глаз. Они оба были чудовищами. Просто одно из них всегда это знало, а второе узнало только сегодня. Контейнер дернулся и пополз вперед. Механизмы загудели громче — они набирали скорость, увозя его прочь от лаборатории, прочь от человека, которого он когда-то считал если не другом, то хотя бы соратником. Он закрыл единственный глаз и позволил темноте поглотить себя.

***

Он очнулся от того, что контейнер остановился. Тишина. Абсолютная, давящая тишина, нарушаемая только гулом улицы. Медкит приоткрыл глаз и огляделся. Внутри контейнера было темно, но через щели в дверях пробивался уличный свет. Он тихо выбрался наружу, едва держась на ногах. Лицо все еще болело, глазница запеклась, но кровь, кажется, остановилась. Нужно было найти убежище. Нужно было перевязать рану. Нужно было понять, что делать дальше. Он стоял посреди грузового района на окраине города, в той части, куда редко заглядывали патрули и еще реже — добрые демоны. Идеальное место, чтобы спрятаться, чтобы умереть. Медкит побрел вперед, держась за разрухи старых зданий. В голове крутились обрывки мыслей: о работе, о Сабспейсе, о том, что теперь будет. Он не знал, что через несколько часов на всех информационных экранах Блэкрока появится объявление: «РОЗЫСК. МЕДКИТ. Бывший ученый Лаборатории Блэкрока. Обвиняется в нападении на сотрудника, нанесении тяжких увечий и побеге с места приступления. Награда за поимку — 1 000 000 баксов. Целым или мертвым (предпочтительно целым для экспериментов)». Он не знал, что Сабспейс лично добавил последнюю строчку, подписавшись под ней кривым, дрожащим почерком: «Твой должник, Медди. Я верну тебе глаз, когда поймаю. Обещаю».

***

— Беги, Медди, — шептал Сабспейс, и его голос звучал искаженно из-за разлагающихся связок. — Беги далеко. А когда я найду тебя, а я найду, обязательно найду, мы продолжим наш эксперимент. Ведь только ты понимаешь меня, Медденька. Только ты. И я не позволю тебе умереть от чьей-то чужой руки... только от моей. А где-то на окраине города Медкит сидит в темноте, прижимая к лицу грязный халат, и смотрит единственным глазом в одну точку. Он знает, что это только начало. Он знает, что Сабспейс не остановится. И он знает, что следующая их встреча будет последней. Вопрос только в том, кто выйдет из нее живым.