Лед, который нас сожжёт

Джекс открыл глаза ровно в 6:15. Тело проснулось само — привычка, вбитая годами тренировок. Сначала он не понял, почему в комнате так светло. Обычно в это время за окном ещё черно, и он пьёт чёрный кофе, глядя в собственное отражение в тёмном стекле. Потом вспомнил: сегодня суббота. Выходной. Он лежал на спине, глядя в потолок. Квартира — однокомнатная, на первом этаже, с окнами во двор, где вечно орут чужие дети. Обычная съёмная берлога, которую он не удосужился обставить. Кровать, шкаф, стол с ноутбуком, гитара в углу — не тронутая года два. И тишина. Тишина, которая давила. Он повернул голову. На тумбочке — телефон. Ни одного уведомления. Даже от тренера. Джекс сел на кровати. Потянулся — хрустнули позвонки. Встал, прошёл на кухню. Холодильник был почти пуст: два яйца, кусок твёрдого сыра, йогурт, срок которого истек вчера. И полбутылки минералки без газа. Он сварил яйца вкрутую. Пока они варились, парень стоял у окна и смотрел, как дворник методично сгребает снег. Дворник был старый, в телогрейке, и каждое движение давалось ему с трудом. Джекс почему-то засмотрелся. В ритме. В одиночестве. «Я через двадцать лет буду таким же», — подумал он. И не испугался. Он ел стоя, отрезая яйцо ножом — без хлеба, без соли. Потом выпил стакан воды. Всё это время в голове играла музыка. Не та, что они репетировали. Другая. Старая, из прошлой жизни, когда он ещё катался в одиночку и не должен был никого держать за талию. Металл. Тяжёлый, рваный ритм. Сейчас он казался неуместным — как воспоминание о юношеском максимализме. Джекс выключил внутренний плеер и включил настоящий — колонку на столе. Случайный плейлист. Попалось что-то джазовое, с саксофоном. Он не стал переключать. Парень сел за стол, открыл ноутбук. Зачем — не знал. Полистал новости спорта: кто-то выиграл этап Гран-при, кто-то снялся из-за травмы, кто-то опубликовал пост с хэштегом #спасиботренеру. Всё это было далеко. Чужое. Он открыл папку с видео. Нашёл запись их вчерашнего параллельного вращения — тренер скинул в общий чат. Нажал «пуск». Маленькая фигурка Помни на экране. Она вращается, её руки над головой, волосы выбились из пучка. Расстояние между ними — несколько сантиметров. Он помнил это расстояние кожей. Он пересмотрел видео три раза. Сначала оценивая технику: ось не сбилась, скорость ровная, выход чистый. Потом — просто глядя на неё. На то, как напряжены её плечи. Как она закусывает губу на четвёртом обороте. «Ты перестала дышать, — подумал он. — Я тогда не придумал». Он закрыл ноутбук. К часу дня его начало мутить от четырёх стен. Он надел тёмное пальто, шапку, ботинки на толстой подошве — не коньки, обычные, тяжёлые — и вышел. Город встретил его серым небом и слякотью. Он пошёл без цели: через дворы, мимо ларьков с шаурмой, мимо остановок, где мёрзли люди. Никто не узнавал его — без формы, без медалей, без катка. Просто высокий парень с хмурым лицом. Он зашёл в маленький кофейный магазинчик — тот самый, где брал зёрна для эспрессо. Продавщица узнала его. — О, Джекс! Вам как обычно? Эфиопия? — Да. И пенку не надо, я сам. — Сегодня без пенки? — она улыбнулась. — Случилось что-то? — Ничего не случилось. Просто надоела. — Ответил Джекс, переведя взгляд на клицу, где сияло солнце, согревая улицы в такое холодное время года. На обратном пути он почти столкнулся с девушкой на выходе из метро. — Джекс? — она остановилась. Высокая, светлые волосы с крашеными в зеленый прядями, дорогое пальто. Риббит. Бывшая партнёрша. Та самая, которая ушла в Канаду, сломав ему не только репутацию (и палец — несчастный случай, но кому какое дело), но и сердце. Он замер. Риббит смотрела на него с деланным удивлением. — Привет, — сказал он ровно. — Ты здесь живёшь? Я думала, ты в родном городе. — Переехал. Давно. — голос был ровным, без капли интереса. Не тот, к которому девушка привыкла за годы вместе.. — Я слышала, у тебя новая пара. Помни, да? Та самая, с травмой. Джекс промолчал, но мысленно ответил ей довольно грубо, ведь обида мелкой каплей пробивалась сквозь стену, которую парень строил годами, пытаясь забыть. Девушка поправила воротник. — Слушай, мне тогда жаль, что так вышло. Правда. Но у меня был шанс, и я… — Всё нормально, — перебил он. — Ты сделала выбор. Я не держу зла. Она посмотрела на него с сомнением, потом улыбнулась — той самой улыбкой, которая когда-то казалась ему искренней. — Может, кофе? Я через полгода замуж выхожу. Хотела бы, чтобы ты знал. — Поздравляю. Но кофе не могу. Мне нужно готовиться к сезону. Он развернулся и пошёл, чувствуя её взгляд на спине. Руки в карманах сжались в кулаки. Не от злости — от старой, затяжной боли, которую он уже почти забыл. «Она выходит замуж. А я всё ещё считаю её дыхание на четвёртом обороте», — подумал он. Дома он снял пальто, бросил ключи на тумбочку. Посмотрел на гитару в углу. Подошёл, взял в руки. Струны расстроены, пыль на грифе. Он не играл два года — с тех пор, как Риббит ушла и он понял, что музыка без слушателя не имеет смысла. Он настроил кое-как. Сел на край кровати, тронул струны. Мелодия получилась рваной, неуклюжей. Но пальцы помнили. Он сыграл что-то из старого — из того времени, когда катался один, и музыка была только его. Без партнёрши, без оценок, без поддержек. А потом вдруг заиграл «Ноктюрн» Шопена. Тот самый, под который они репетируют поддержку. Он не знал, зачем. Просто пальцы пошли сами. И когда он играл, перед глазами была не Риббит, не зал, не судьи. А Помни, которая пахнет мятой и не умеет просить о помощи. Которая сжимает зубы, когда колено болит, и не говорит ни слова. Которая написала ему в ответ на кофе «без сахара», но не написала «спасибо». «Ей всё равно, — подумал он. — Она такая же сломанная, как я». Он положил гитару. Посмотрел на телефон. Написал:

«Завтра в 6. Не опаздывай. Я принесу кофе».

Ответ пришёл быстро. Он прочитал:

«Без сахара. И если это будет растворимый — я уйду к другому партнёру».

Джекс усмехнулся. Впервые за день. Напечатал:

«Зерновой. Эфиопия. С пенкой».