Лед, который нас сожжёт

Они стояли на льду, когда диктор объявил результаты. Это был самый длинный миг в жизни Помни. Хуже, чем ожидание приговора врача. Хуже, чем секунда перед выбросом. Даже хуже, чем та паническая атака за кулисами — потому что тогда она могла дышать вместе с Джексом, а сейчас дышать было не с кем. Он стоял рядом, но замер, как статуя. Даже не моргал. Трибуны затихли. Кто-то кашлянул в первом ряду. Судьи наклонились к микрофонам. Комментатор в наушнике что-то быстро говорил, но звук был отключён. — Лучший результат по сумме двух программ, — голос диктора раскатился над ареной, усиливаясь динамиками, — с преимуществом в 3.24 балла. Победители этапа Гран-при — Помни и Джекс. Зал взорвался. Не постепенно — сразу. Как волна, которая накрывает с головой. Кто-то кричал, кто-то хлопал, кто-то свистел. Плюшевые мишки полетели на лёд — белые, синие, розовые, один огромный серый заяц приземлился у самых ног Помни. Камера наехала на них крупным планом, и девушка увидела себя на табло: глаза расширенные, губы дрожат, щёки мокрые. Она даже не заметила, когда заплакала. Джекс повернулся к ней. Его лицо — обычно непроницаемое, ледяное — сейчас было растерянным, почти детским. Брови сдвинуты, но не сурово — удивлённо. Как будто он не верил цифрам на табло. Он обнял её — по-настоящему. Прижал к себе так, что она услышала его сердце, частое, громкое, живое. Его подбородок упёрся ей в макушку, руки обхватили спину, и на секунду Помни забыла, где находится. Только его тепло, только его дыхание, только белый шум аплодисментов где-то далеко. — Я так горжусь тобой, — прошептал он ей в волосы. — Ты даже не представляешь. Она не ответила — не потому что не хотела, а потому что слова застряли в горле, запертые слёзами и счастьем. Она просто сильнее сжала его куртку пальцами и уткнулась носом в его шею. Он пах льдом, потом и чем-то родным — тем самым запахом, который она уже не могла отличить от своего. Потом были медали. Тяжёлые, холодные, пахнущие металлом. Помни держала свою в руках и чувствовала, как ладонь запоминает каждую грань. Цветы, огромный букет белых роз, такой большой, что его пришлось нести двумя руками. Запах роз смешивался со льдом, и это была самая странная и самая прекрасная смесь в её жизни. Фотографы щёлкали, судьи пожимали руки, журналисты кричали вопросы. Но Помни ничего не слышала. Только белый шум и собственное сердце, которое наконец перестало бояться. — Помни! Джекс! Повернитесь к камерам! Ещё раз! Ещё! Они улыбались. Настоящими, не фальшивыми улыбками. И под этими улыбками никто не знал, что час назад в туннеле было совсем другое. Они вернулись в отель только в час ночи. Помни рухнула на кровать, даже не сняв пальто. Колено горело — после награждения она замотала его свежим бинтом, но боль не уходила. Врач сказал: «Лёд и покой хотя бы на сутки». Она кивнула и сразу забыла. Потому что покой был невозможен — внутри всё ещё гремел зал, гремели аплодисменты, гремела музыка, под которую они только что выиграли главную победу в своей карьере. Джекс зашёл к ней в номер через пять минут. Без стука — они уже не стучали. Он стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё. Усталый, с мокрыми после душа волосами, в серой футболке и спортивных штанах. Без причёски, без костюма, без маски. — Ты как? — спросил он. — Жива. Устала. Счастлива. — Она приподнялась на локтях. — А ты? — То же самое. Плюс есть хочу. — Закажи в номер. — Уже заказал. Пиццу. Твою любимую — с оливками и сыром. Она улыбнулась. Он запомнил. Из всего, что она рассказывала о себе — о фильмах, о привычках, о странной любви к оливкам на пицце — запомнил даже это. Помни села, скинула пальто на пол. Достала телефон. Экран взорвался. Сотни уведомлений. Сообщения от подруг — Рагата написала «ТЫ ЧТО, С УМА СОШЛА???», Генгл прислала десять восклицательных знаков, Зубл — ссылку на сайт и смайлик с зажмуренными глазами. От мамы — «Дочка, ты меня убиваешь» и сердечко. От незнакомых людей, которые нашли её страницу в соцсетях. Она открыла ленту. Заголовки пестрели: «Помни и Джекс — сенсация сезона!», «Бывшие враги стали лучшей парой», «Скандальное возвращение: как травма и ненависть привели к золоту». Она листала, улыбаясь, пока палец не замер. Один пост. В крупном спортивном паблике — полмиллиона подписчиков. Опубликован двадцать минут назад. Уже десять тысяч лайков и почти две тысячи комментариев. Фотография. Чёрно-белая, снятая с большого расстояния — но чёткая. Телеобъектив, скорее всего с балкона пресс-ложи. На фото — туннель. Тот самый туннель, где они целовались. Они были узнаваемы абсолютно точно. Его фигура — широкие плечи, тёмный костюм. Её волосы — распущенные, разметавшиеся по спине. Их руки — у него на её талии, у неё на его плечах. И губы — сомкнутые в поцелуе. Глубоком, долгом, таком, который не спутаешь с дружеским. Заголовок: «Романтика или адреналин? Победители Гран-при Помни и Джекс замечены в страстном поцелуе за кулисами сразу после объявления результатов. Судя по всему, их отношения выходят далеко за пределы льда. Инсайдеры сообщают, что пара начала встречаться ещё во время подготовки к сезону, но скрывала отношения до победы». Комментарии росли на глазах: «Я знал!!! Они же смотрели друг на друга как кошки на сметану!» «Спортивная этика? Конфликт интересов? А как же честность?» «Какая разница, если они выиграли? Катаются божественно, а что там в личной жизни — ничьё дело» «А как же бывшая партнёрша Джекса? Она говорила, что он агрессивный, а теперь всё понятно — просто не сошлись характерами» «Девочки, ну какой характер, он же её ел глазами с первой тренировки» «Кто-нибудь думал о колене Помни? Это же лишняя нагрузка!» «Они красивые, чёрт возьми. Пусть целуются» Помни перестала дышать. — Джекс, — сказала она тихо, почти шёпотом. Он взял телефон. Лицо вытянулось — сначала удивление, потом напряжение, потом странное, неожиданное спокойствие. — Телеобъектив, — сказал он. — Кто-то из пресс-ложи. Или фанат с профессиональной камерой. Успели щёлкнуть в тот момент, когда мы вышли из туннеля. — Когда они успели? — Девушка листала дальше, не веря своим глазам. — Это же было… это было через пять минут после проката. — Адреналин. Все разбежались: тренеры, врачи, технический персонал. Кроме того, кто нас снимал. Она положила телефон на кровать экраном вниз. Повернулась к стене. Закрыла лицо руками. — Всё, — прошептала она. — Мы обещали себе — после сезона. А теперь все знают. Королер узнает. Федерация узнает. Мама уже знает — она мне сообщение прислала. — Помни. — Да что «Помни»?! — она резко обернулась, сбросив оцепенение. Глаза горели, голос прерывался. — Понимаешь, что теперь будет? Скандал! Пресса нас съест! Скажут, что мы неспортивная пара, что отношения мешают работе, что победа нечестная, что нам помогли судьи, потому что мы спим вместе! И это только начало! Потом интервью, потом допросы в федерации, потом… потом… Её голос сорвался. Она замолчала, глотая слёзы. Джекс смотрел на неё — не отводя глаз, не моргая. — Закончила? — спросил он. — Нет! — Тогда закончи сейчас. И послушай меня. Он подошёл. Сел на край кровати рядом с ней. Не касался — просто сидел, давая пространство. — Во-первых, — начал он спокойно, — победа не обсуждается. Мы выиграли с преимуществом, которое ни одна судейская симпатия не даст. Технический прогресс — в протоколах. Пусть проверяют. — Во-вторых, — он загнул второй палец, — федерация не имеет права диктовать нам, с кем спать. Мы не школьники, мы взрослые люди. И если они попробуют нас дисквалифицировать за отношения, мы подадим в суд. Заодно расскажем всем, как нас заперли в деревне без связи. — В-третьих, — он загнул третий палец и чуть улыбнулся, — мама тебя любит. Она написала сердечко. Не «как ты могла», не «что о нас подумают». Сердечко. Слышишь? — В-четвёртых… — он замолчал, подбирая слова. — В-четвёртых, мы не воры и не мошенники. Мы просто… мы просто поцеловались после победы. Потому что не могли не поцеловаться. Потому что это была наша победа. Наша. Не федерации, не журналистов, не пабликов. Помни молчала, глядя в пол. Джекс вздохнул и наконец взял её за руку. Не спрашивая. Просто переплёл пальцы. — Пом-пом, посмотри на меня. Она подняла глаза. — Чего ты боишься на самом деле? — спросил он тихо. — Не скандала. Не федерации. Чего-то другого. Она сжала зубы. Потом выдохнула — длинно, прерывисто. — Что ты оставишь меня, — сказала она. — Когда всё это навалится. Когда пресса начнёт копать, когда тренер спросит, когда станет тяжело. Что ты просто… уйдёшь. Как он. Джекс не ответил сразу. Он смотрел на неё долго, пристально, как будто читал что-то внутри, спрятанное глубоко. — Меня не было в той истории, — сказал он наконец. — Я не офисник. Я тот, кто завязал тебе шнурки, когда ты не могла. Кто приносил кофе по утрам. Кто вставал ночью, чтобы подкинуть дрова. Я хочу быть рядом — не когда легко, а когда ты злишься, боишься, плачешь на льду. Ты поняла? Она не ответила — просто смотрела на него, и в её глазах медленно таяла паника. — Я поняла, — сказала она наконец. — Тогда перестань бояться. Хотя бы на сегодня. Хотя бы на час. Он провёл большим пальцем по её ладони — медленно, успокаивающе. Круги, круги, круги. Дрожь в её пальцах начала утихать. — Дыши, — сказал он. Она вздохнула. — Ещё. Выдохнула. — Молодец. Он не убирал руку. Лег с ней, глядя на неё спокойными, тёплыми глазами, в которых не было ни капли того льда, с которым она встретила его в первый раз. Лунный свет падал на кровать узкой полосой, разделяя их пополам. Помни протянула руку и стёрла эту границу. Джекс перехватил её ладонь, прижал к своей груди — там, где сердце билось часто и гулко. — Чувствуешь? — спросил он. — Что? — Как ты на меня действуешь. Она улыбнулась в темноте. Её пальцы скользнули по его ключицам, спустились ниже, ощупывая каждый сантиметр горячей кожи. Он вздохнул — глубоко, прерывисто — и накрыл её руку своей. — Не торопись, — прошептал он. — Я не тороплюсь. Я запоминаю. — Запоминай. Он приподнялся, навис над ней, опираясь на локти. Их лица разделяли несколько сантиметров — достаточно, чтобы чувствовать дыхание, достаточно, чтобы не видеть деталей. Только глаза, блестящие в темноте. Только контуры. — Ты боишься? — спросила она. — Нет. А ты? — Тоже нет. — Она провела пальцами по его губам. — Я закрываю глаза и вспоминаю, как мы вращались в деревне. Как воздух между нами становился плотным. Я хочу, чтобы сейчас он стал плотнее. — Он станет, — пообещал Джекс. Он поцеловал её — не в губы, в шею. Чуть ниже уха, туда, где билась тонкая жилка. Помни выгнулась, пальцы вцепились в его плечи. Он целовал медленно, смакуя, опускаясь к ключицам. Целовал медленно — так, как будто у них была вечность. Ниже, ещё ниже. Туда, где шея переходит в плечо, где кожа тоньше всего и пульс бьётся ближе к поверхности. Помни почувствовала, как по спине побежали мурашки — от его губ, от его дыхания, от того, как он задержался на этом месте чуть дольше, чем на других. Она закусила губу, чтобы не застонать. Не получилось. Звук вырвался — короткий, горловой. Джекс поднял голову. — Не сдерживайся, — сказал он. — Здесь нет камер. Нет судей. Только мы. — Только мы, — повторила она. Он усмехнулся в её кожу — так, что она почувствовала вибрацию. Потом поцеловал ямочку у основания шеи — туда, где обычно лежала цепочка с кулоном. Кулона не было, только её тепло. Она запрокинула голову, открывая ему больше пространства. Он воспользовался — провел губами вдоль ключицы, сначала по одной, потом по другой. Левая, правая. Чуть надавил, оставляя дорожку из поцелуев, похожих на лепестки. Его губы спустились ниже — к грудине, к месту, где расходятся рёбра. Он целовал там, где кожа была особенно нежной, и Помни поняла, что больше не может сдерживать дыхание. Оно вырывалось короткими, прерывистыми звуками — не стонами, нет, чем-то более хрупким, похожим на музыку. Он поцеловал её там, где сердце билось с той стороны груди. Долго, как будто прислушиваясь. Каждый удар отдавался в его губах, и это было странное, непривычное чувство — быть услышанной так близко. — Твоё сердце, — прошептал он. — Оно бьётся для меня? — Оно бьётся для нас, — ответила она. Его поцелуи стали мягче — не требовательными, а дарящими. Он гладил её губами там, где обычно не трогают: на плече, где круглый шрам от старого падения; на боку, где кожа особенно чувствительна; на животе, где она обычно напрягалась, но сейчас расслабилась, как кошка. — Ты красивая, — повторил он. — Не потому что фигуристка. Потому что ты есть. Помни провела пальцами по его волосам — мягким, чуть влажным после душа. Потянула за них, приподнимая его лицо к себе. Посмотрела в глаза — серые, почти чёрные в темноте, но безо льда. — Поцелуй меня ещё, — попросила она. Он поднялся, навис над ней, и поцеловал в губы — долго, сладко, перемежая с короткими вздохами, в которых она слышала его желание. А потом снова спустился вниз, потому что не мог насытиться. Он целовал её грудь бережно — как будто она была из того самого льда, который нельзя треснуть. Не торопясь, не настаивая. Губами, только губами, едва касаясь, так, что это было похоже на ветер, а не на прикосновение. Помни закрыла глаза. Каждый поцелуй отзывался где-то глубоко внутри — в том месте, которое она не могла назвать. Там разгорался огонь, не обжигающий, а греющий, как печка в том деревенском модуле. — Джекс, — прошептала она. — Я знаю, — ответил он. Он знал. Чувствовал её дыхание, её дрожь, её пальцы, которые вцепились в простыню. Он продолжал — не для того, чтобы довести до предела, а для того, чтобы подарить. Каждый поцелуй был словом в языке, которого они не знали, но который оба понимали. Она выгнулась навстречу его губам — неосознанно, просто потому что тело хотело ближе, ещё ближе. Он принял этот дар, прижался щекой к её груди, слушая сердце. — Я люблю тебя, — сказал он в её кожу. — Слышишь? Даже если завтра всё рухнет, даже если нас дисквалифицируют, даже если весь мир будет против. Я люблю тебя. Помни обняла его голову, прижимая к себе. — Слышу, — сказала она тихо. — И никогда не забуду. Он поднял лицо, поцеловал её — в губы, коротко, почти целомудренно — и спрятал лицо в её волосах. Парень провёл кончиками пальцев по её руке — от плеча до запястья, медленно, едва касаясь. Кожа горела там, где прошли его пальцы, и холоднела за ними, создавая контраст, от которого перехватывало дыхание. Следом его руки скользнули по её бокам — от талии вверх, большими пальцами вычерчивая круги на рёбрах. Каждый круг был медленнее предыдущего, и каждый отзывался дрожью где-то в животе, в том месте, которое сжималось и просило большего. — Я хочу снять с тебя майку, — сказал он. — Сними. Он стянул ткань — медленно, как будто боялся порвать. Майка скользнула вверх, открывая её живот, рёбра, грудь. Холодный воздух номера коснулся горячей кожи, и Помни выгнулась — от контраста, от его взгляда, от того, как он смотрел на неё. — Ты замечательная, — сказал он. — Слишком. — Не говори так. Я разревусь. — Плачь. Я вытру. Джекс провёл пальцем по её ключицам — от левой до правой, по впадинке между ними. Потом наклонился и поцеловал снова туда, где только что прошёлся палец. Губами — мягко, неторопливо. Помни закрыла глаза и растворилась в ощущениях. Каждый поцелуй был как шаг к чему-то большему, но никто не торопился. Он задерживался на каждом сантиметре, запоминая, пробуя, даря. — Джекс, — позвала она. — М-м-м? — Мне кажется, или между нами провода? — Они всегда были. Просто мы их не включали. Он вновь поцеловал её грудь — нежно, как будто прощаясь перед долгой разлукой. Она выдохнула, запустила пальцы в его волосы, прижимая ближе. Её тело напряглось — не от страха, от предвкушения. Она чувствовала, как напряжение растёт где-то глубоко, как тугая пружина, которую сжимают медленно-медленно. Он отстранился, провёл пальцами по её губам. — Готова? — Давно, — ответила она. — Тогда покажи мне, как ты меня хочешь. Она взяла его руку и положила себе на сердце. Потом на живот. Потом ниже, но на полпути остановила, потому что хотела, чтобы он догадался сам. — Чувствуешь? — спросила она. — Да. Всё. Он улыбнулся — не насмешливо, а благодарно. И их тела наконец соединились в том ритме, который они оттачивали на льду, но теперь это был не спорт. Это была та самая близость, о которой они оба молчали с первой тренировки в деревне.