Мвр'бльх'ссшаа Гноитель Душ ест Феанаро

Первая из женщин, телерийка, чей облик все еще хранил следы багряной морской соли, внезапно рассмеялась ему в лицо — и этот смех был острее любого клинка, выкованного в его кузнях. Она настежь распахнула свое осанвэ, обрушивая на разум Феанаро сокрушительную правду, от которой невозможно было закрыться. В этой беспощадной вспышке чужого сознания он увидел весь свой путь, лишенный ореола величия. Он увидел свою собственную безрассудную гибель в первой же битве, когда пламя его духа истлело, не достигнув цели. Перед его глазами возник Майтимо, его первенец, в темных пыточных Ангбанда, прикованный к острым скалам Тангородрима — живое воплощение боли и поруганной гордости. Но страшнее всего было то, что последовало за этим. Феанаро увидел, что мечи его сыновей так ни разу и не коснулись плоти ненавистного Врага. Вместо этого они раз за разом, в безумном повторении Альквалондэ, обагрялись теплой кровью сородичей — от тенистых лесов Дориата до последних шатров воинства Эонвэ. Он увидел последний шаг Майтимо в огненную пропасть и Маглора, в отчаянии швыряющего бесценный Сильмарилл в рокочущие волны. — Они жгли им руки! — снова засмеялась женщина прямо в лицо Феанаро, и в её голосе торжествовала изломанная, горькая правда. — Те камни, ради которых ты предал всех нас, не признали твоей крови! Они жгли их ладони так же, как твоя клятва выжгла ваши души! Вторая женщина, чья кожа казалась высеченной из вечного льда, медленно шагнула к нему. Голос ее, подобный скрежету дыбящихся торосов, звучал беспощадно: — Мы не стояли на твоем пути. Мы шли по твоим следам, наш нолдоран вел нас тебе на помощь против Врага. Но ты лишил нас переправы, не желая делиться славой. Ты предал нас, и тем самым предал себя и свою победу. Вместе с братом ты мог бы выиграть битву у Черных Врат. Но ты сжег те корабли. Она распахнула свое осанвэ, и на Феанаро обрушился поток видений, разрывающий его дух на части. Перед ним всплыло лицо его первенца, Майтимо — того самого, каким он помнил его в светлые дни Валинора: нежного ребенка, еще пахнущего теплым материнским молоком и солнцем. Но одновременно, мучительными слоями, на этот образ накладывались иные картины. Феанаро увидел, как Майтимо корчится в агонии от стрелы в кишках, захлебываясь собственной кровью; увидел, как его глаза, полные мольбы, затягивает безжизненный иней в ледяной воде; и увидел, как его изломанное тело бьется о глухие скалы под яростными ветрами Тангородрима, прикованное к камню на долгие века. — Ощути боль за свое дитя, как то было у нас, — уронила нолдорка, и слова ее застыли в воздухе, словно капли замерзающей крови. Когда телерийка распахнула свое осанвэ, на Феанаро обрушился не просто поток образов, а сокрушительный удар по самой основе его существа. В первый миг его охватила ледяная ярость — он привык, что его воля диктует правду миру, но здесь чужая боль бесцеремонно взломала его внутренние чертоги. Его гордость, доселе монолитная и острая, внезапно дала трещину, когда он увидел свою гибель: не величественную жертву на алтаре свободы, а нелепое, почти бессмысленное самосожжение в пылу первой же схватки. Видение сыновей вызвало у него судорожный приступ невыносимого стыда, который он попытался подавить привычным гневом. Смотреть на Майтимо в когтях Ангбанда было для него все равно что чувствовать, как его собственное сердце медленно вырезают ржавым ножом. Но самым ядовитым было осознание тщетности: он, величайший мастер и творец, увидел, что его наследие превратилось в бесконечный цикл братоубийства. Когда женщина выкрикнула, что Сильмариллы жгли им руки, Феанаро ощутил, как внутри него рушится само понятие «справедливости». Камни, бывшие смыслом его жизни, в этом видении стали судьями, отвергшими его род. Это было ощущение полного, окончательного краха: он понял, что не просто проиграл Врагу, а сам стал тем ядом, который отравил будущее своих детей. Слова нолдорки ударили Феанаро в самое незащищенное место, туда, где под броней гордыни еще теплилась его непоколебимая вера в собственную правоту. Когда она заговорила о предательстве тех, кто шел ему на помощь, его дух опалило яростным, удушающим жаром. Он годами убеждал себя, что пламя Лосгара было актом воли, отсекающим слабых, но теперь, в этом безжалостном белом «нигде», он увидел правду без прикрас. Перед ним предстала не стратегическая необходимость, а ослепляющая жадность до славы, которая заставила его оттолкнуть протянутую руку брата. Горькое осознание того, что он сам, своим же огнем, выжег возможность триумфа у Черных Врат, стало для него мучительнее любого вражеского клинка. Он понял, что проиграл ту битву не из-за силы Врага, а потому что остался один, предав тех, кто был его единственной опорой. Но по-настоящему его воля дрогнула, когда слои осанвэ начали накладываться один на другой, смешивая времена и судьбы в единый клубок страдания. Перед взором Феанаро возник образ маленького Майтимо — нежного ребенка, пахнущего молоком, чьи крошечные пальцы когда-то сжимали его ладонь в садах Валинора. И тут же, одновременно, этот светлый лик пронзили три жутких видения, наслоившиеся друг на друга прозрачными, но невыносимо четкими картинами. Он видел своего сына, корчащегося на камнях со стрелой в животе, и чувствовал, как металл рвет живую плоть. Сквозь этот жар проступал мертвенный хрусталь Хелкараксэ: тот же Майтимо медленно уходил под воду, и иней затягивал его глаза. И венцом этого ужаса вставал Тангородрим — годы нечеловеческих пыток, которые его сын прошел в реальности, прикованный к скале над бездной. Каждая из этих трех ран пульсировала в сознании Феанаро как его собственная вина. Он осознал, что именно его рука направила ту стрелу, его огонь в Лосгаре обрек сына на ледяную смерть, и его клятва возвела те скалы, на которых Майтимо терял рассудок. — Ощути боль за свое дитя, как то было у нас, — уронила нолдорка. Величайший из эльфов стоял перед ними, не в силах отвести взгляда от этого триплекса мучений. Его легендарное внутреннее пламя впервые не согревало, а мучительно пожирало его изнутри, превращая в пепел саму его суть под тяжестью осознания: он сам отдал палачам свое любимое дитя. И перед ним стояли те, палачом чьих детей стал... он сам. В этот момент он осознал их боль. Это не было сухим знанием или пониманием разума — через раскрытое осанвэ чужое страдание впилось в его суть, становясь его собственным. Он признал их право на месть, чувствуя, как под тяжестью этой неоплатной вины рушится хребет его гордыни. Он, кто всегда смотрел лишь вперед, на свет Сильмариллов, впервые обернулся и увидел за собой бесконечное пепелище, усеянное телами детей. Феанаро медленно опустил голову, и пламя в его глазах, прежде яростное и сухое, стало тусклым, как угасающие угли. Он заговорил, и голос его, лишенный былой стали, звучал глухо в этой ослепительной пустоте: — Теперь я вижу. Я считал, что пламя моего духа освещает путь к свободе, но оно лишь выжигало всё, к чему я прикасался. Я мнил себя творцом, но стал лишь зодчим ваших мук. Я не имею права требовать мести у врага, пока сам являюсь врагом для вас. Он поднял свои ладони, когда-то создававшие величайшие сокровища мира, и теперь они казались ему по локоть вмерзшими в лед и испачканными детской кровью. — Берите. Я признаю ваш долг. Моя суть, моя воля и каждое мгновение моей вечности теперь принадлежат вам. Я не прошу прощения, ибо нет прощения тому, кто видел в глазах матерей лишь препятствие на своем пути. Начинайте свою жатву. Я готов платить. Феанаро посмотрел на эльфиек, продолжающих стоять перед ним неподвижными изваяниями скорби, и в его душе, выжженной дотла осознанием вины, родилось новое, еще более острое чувство. Он ужаснулся их жертве. Одно дело — бросать в лицо яростные обвинения, сорвавшиеся с губ в миг отчаяния, и совсем другое — действительно быть палачом целую вечность. Он видел их застывшие черты и понимал: эти женщины, эти матери, созданные для жизни и созидания, взяли на себя ношу, которая им непомерна. Став инструментом Гноителя, они теряли себя так же бесповоротно, как и он, погружаясь в пучину вечного разложения ради мести. И тогда Феанаро впервые обратился в пустое пространство с мольбой, и в этом крике не было прежнего требования, а лишь иссушающая мольба отца к отцу, творца к тишине: — Отпусти их! — Его голос сорвался, эхом ударяясь о белую плоскость. — Заклинаю тебя всем Хаосом, отпусти их обратно к детям! Они не должны гнить в этой бездне, превращаясь в тени моей вины. Пытай меня сам, я приму любую муку, какую ты только захочешь, безропотно и до самого конца времен. Или, если хочешь, я сам стану себе палачом, я выверну свою душу наизнанку, лишь бы они вернулись к свету! Он рухнул на колени, простирая руки к невидимому Гноителю, и пламя его духа задрожало от невыносимого напряжения. — Пощади их, — выдохнул он, и в этом шепоте было больше силы, чем во всей его прежней гордыне. — Я готов расплатиться за это всем собой. Оставь им их мир, а мне — мою бездну. Забирай мою искру, делай с ней что пожелаешь, но не заставляй их становиться тем, что они ненавидят. Мвр'бльх'ссшаа Гноитель душ в своей маслянистой мгле замер, смакуя новую ноту в своем изысканном пиршестве — чистейшее самопожертвование величайшего гордеца мира.