Объект находится под охраной. 2.0

Прошёл год. Джисон, как и планировал, упёк отца за решётку. Расследование оказалось гораздо масштабнее, чем они предполагали: в деле всплыли не только убийство отца Минхо, но и устранение двух ключевых свидетелей. Доказательств, включая ту самую запись с флешки, хватило с лихвой. Суд был быстрым и беспощадным. Отцу Джисона дали пожизненное. Для Джисона и его матери это стало точкой невозврата. Они продали всё, что связывало их с прошлой жизнью: огромный особняк, весь автопарк, семейный бизнес. Они собрали свои вещи и навсегда покинули страну, чтобы начать всё с чистого листа. А Минхо? А что Минхо... Он даже не явился в суд. Их последняя встреча состоялась тем самым утром, когда Джисон всё для себя решил. За этот год ни один из них не попытался вернуть отношения. Они просто исчезли из жизни друг друга, оставив после себя лишь эхо несбывшихся надежд. Джисон с матерью переехали в Австралию, в небольшой прибрежный городок, где жизнь текла размеренно и спокойно. Они купили там уютный дом и, решив начать всё с чистого листа, открыли свой бизнес — небольшую кофейню для туристов, расположенную всего в двух шагах от пляжа. Что касается отношений... Джисон так ни с кем и не завёл их. После Минхо любая попытка близости казалась ему пустой, пресной. Ему просто не было интересно. Если и возникал намёк на желание хотя бы «разрядиться», его тут же сковывал липкий страх. Джисон боялся, что этот человек сделает ему так же больно, как когда-то сделал Минхо. Боль тогда оказалась настолько глубокой, что он просто закрыл для себя эту часть жизни, предпочитая безопасное одиночество риску нового разочарования. Пока он не встретил человека. И нет, это был не очередной красавчик с идеальной улыбкой и пустыми глазами, который пытался вручить ему свой номер телефона на салфетке. Это был парень, который ворвался в его жизнь самым нелепым образом: он врезался в Джисона на бегу, вывалив на него целый поднос свежесваренного кофе и гору пончиков с кремом. Джисон стоял посреди собственной кофейни, залитый американо и липкой начинкой, и смотрел на виновника — высокого, немного растрёпанного брюнета с глазами цвета тёплого шоколада и такой искренней паникой на лице, что злиться было решительно невозможно. — О боже, прости, прости, я тебя сейчас отмою! — затараторил парень, хватаясь за стопку бумажных полотенец и начиная нервно промокать рубашку Джисона, отчего та лишь сильнее прилипла к телу. — Я просто бежал за своим псом, он снова сорвался с поводка, этот чёртов Фредди, я ему говорил, что надо сидеть смирно, но он слушается только когда хочет жрать, понимаешь? — Джисон моргнул, пытаясь осмыслить поток слов. Парень вдруг замер, поднял на него глаза и, кажется, только сейчас разглядел лицо жертвы своей катастрофы. На секунду он завис, а потом выдал: — У тебя ресницы в креме. Мило. Очень мило. И Джисон, который за год отвык от чужого прикосновения, от чужого дыхания так близко, от чужого голоса, звучащего не в телефонной трубке, а прямо здесь, в его реальности, — Джисон вдруг почувствовал, как в груди что-то кольнуло. Не больно. Как будто маленькая искра чиркнула о сухую спичку. Он хотел ответить что-то резкое, чтобы отгородиться, как делал всегда, но вместо этого услышал собственный смех — хриплый, удивлённый, почти забытый. — Фредди? Ты назвал пса в честь рок-звезды? — спросил он, и брюнет просиял так, будто выиграл в лотерею. Его звали Лукас. И он, как выяснилось, жил по соседству, работал ветеринаром в местной клинике и имел привычку каждое утро пробегать мимо кофейни Джисона. Только теперь, после инцидента с пончиками, его пробежки стали заканчиваться у входа, а сам Лукас — заказывать самый большой капучино и сидеть у окна, улыбаясь Джисону так, будто знал его сто лет. «Твой кофе лечит раны быстрее, чем мои бинты», — говорил он, и Джисон качал головой, но каждый раз добавлял в его чашку немного корицы — просто так, потому что Лукас однажды упомянул, что любит её. Это было мелко, глупо и чертовски опасно, потому что Джисон снова начал ждать. Ждать этого дурацкого стука двери, этого бодрого «доброе утро, капитан!», этого взгляда, от которого хотелось спрятаться за стойку и сделать вид, что он просто проверяет уровень зёрен. Их сближение было медленным, как варка кофе по всем правилам: Лукас не давил, не спрашивал о прошлом, не пытался залезть под кожу. Он просто был рядом, ненавязчиво наполняя пространство Джисона теплом и шумом. Он таскал его на пляж встречать закаты, утверждая, что без этого «жизнь прожита зря», заставлял пробовать свои кулинарные эксперименты (которые вечно пахли горелым чесноком), и каждый раз, когда Джисон замыкался в себе и уходил в свою раковину, Лукас садился рядом на пол, клал голову ему на колени и молчал. Он не требовал слов, не требовал объяснений. Он просто был. И однажды вечером, когда за окном шумел прибой, а Лукас задремал у него на плече, смотря очередной дурацкий фильм, Джисон понял: он перестал бояться. Этот дурак с его псом Фредди, смешной привычкой постоянно терять ключи и умением превращать любой день в приключение — он не сделает ему больно. Потому что Лукас — это не Минхо. Это не прошлое. Это совершенно другая история. И когда Лукас, проснувшись и заметив, что Джисон смотрит на него, вдруг смутился и тихо спросил: «Я могу поцеловать тебя, или это слишком?», Джисон не стал думать. Он просто наклонился и сократил расстояние сам. Вкус губ Лукаса был именно таким, каким должен быть вкус новой жизни — сладким, немного с привкусом кофе и солёным от морского воздуха. Джисон чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, но впервые за этот долгий год это было не от страха. Это было от предвкушения. Жизнь Джисона обрела ритм, похожий на спокойное дыхание океана: утро — кофейня, Лукас с его вечно сбегающим Фредди, вечер — закат на пляже или неуклюжие объятия на диване под очередной фильм, который они оба забрасывали на середине. Он почти забыл, каково это — просыпаться с камнем в груди. Почти. Пока в один не слишком прекрасный вторник дверь кофейни не распахнулась с такой силой, что звяканье колокольчика прозвучало как сигнал тревоги, и на пороге возникли две фигуры, от которых у Джисона перехватило дыхание. Хёнджин, сияющий, словно сошел с обложки журнала «Идеальная жизнь», и Феликс — смущенный, с легким румянцем на щеках и чемоданом в руке. Феликс приехал в Австралию к родителям, а Хёнджин, разумеется, увязался за ним, потому что «кто же отпустит такого красавчика одного в страну кенгуру?». Джисон сначала растерялся, потом обрадовался — старая боль притупилась, и видеть друзей было приятно, словно глоток теплого молока после долгой зимы. Они заказали по чашке американо, уселись за столик у окна, и несколько минут все было почти идеально. Почти. Но Хёнджин всегда умел разбивать тишину так, будто бил молотком по стеклу. Он отставил чашку, посмотрел на Джисона долгим, внимательным взглядом, от которого у того по спине пробежал холодок, и сказал тихо, но отчетливо: «Ты знаешь, что Минхо страдает?» Джисон замер, ложка в его руке звякнула о край чашки. Он не хотел знать. Он специально не спрашивал, не гуглил, не позволял друзьям произносить это имя вслух. Но Хёнджин продолжил, не обращая внимания на побелевшее лицо Джисона: Он не выходит из дома. Чан сказал, его мать звонила — он почти не ест, не спит. Просто сидит в темной комнате и смотрит в одну точку. Ему плохо, Джисон. Очень плохо». Джисон почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его сердце, которое он так старательно запечатал, вдруг дернулось, заныло старой болью. Он хотел сказать: «Мне плевать», но слова застряли в горле, потому что это была ложь. Он хотел спросить: «Почему ты мне это говоришь?», но вместо этого услышал собственный голос, хриплый и чужой: «Он сам так решил. Он сам выбрал это одиночество». Хёнджин покачал головой, и в его глазах промелькнула тень сочувствия: «Нет, Джисон. Он выбрал тебя. Он просто не знал, как это сделать правильно. А теперь он тонет, и никто не может ему помочь. И знаешь, что самое ужасное? Он даже не просит о помощи. Он просто ждет, когда его накроет с головой». Феликс молчал, сжимая чашку так, что побелели костяшки, и только один раз поднял на Джисона взгляд — такой виноватый, будто это он был виноват во всем. Джисон хотел рассердиться, хотел выгнать их обоих и забыть этот разговор, как страшный сон. Но вместо этого он почувствовал, как внутри него что-то треснуло. Трещина пошла по тому самому защитному панцирю, который он выстраивал год. Он вспомнил Лукаса — его улыбку, его руки, его глупые шутки про Фредди. Он посмотрел на друзей, потом на дверь кофейни, за которой шумел прибой, и понял: он больше не в Корее. Он не тот мальчик, который сбежал. Он не обязан нести чужую боль, если сам не хочет. Но что-то внутри — может быть, совесть, может быть, та самая невыплаканная любовь — шептало: «Ты не сбежишь от этого, Джисон. Ты должен хотя бы узнать». Ирония судьбы была настолько едкой, что Джисон чуть не рассмеялся вслух. «Ну классно, — подумал он. — Я сбежал на другой конец света, открыл кофейню, завёл себе парня с собакой-дебоширом, а прошлое всё равно настигло меня через два друга и чашку американо». Месяц пролетел как один долгий, сумасшедший сон на кофеине. Хёнджин, который всегда был человеком-фейерверком, умудрился сделать предложение Феликсу не где-нибудь, а прямо на пляже, в шесть утра, когда они пошли встречать рассвет. Феликс, полусонный, с взлохмаченными волосами и в пижаме с кенгуру, сначала подумал, что Хёнджин разыгрывает его, а когда понял, что нет — разревелся так громко, что проснулись все чайки в радиусе километра. Кольцо, естественно, было с бриллиантом размером с небольшую планету, и Хёнджин надел его на палец Феликсу мокрыми от волнения руками, чуть не уронив в океан. Свадьбу решили играть здесь же, в Австралии, потому что «какого чёрта тащиться обратно в дождливую Корею, если у нас есть рай на земле?» — аргументировал Хёнджин, и спорить с ним было бесполезно. Джисон вызвался помочь с организацией, потому что, во-первых, друзья есть друзья, а во-вторых, это был идеальный повод не думать о том разговоре, который застрял в его голове занозой. Каждый вечер, закрывая кофейню, он ловил себя на том, что смотрит на телефон, где в контактах так и осталось имя «Минхо» — он не удалил его, просто спрятал подальше, в папку «Прочее», словно это могло стереть историю. Лукас, конечно, заметил, что Джисон стал немного рассеянным, но не лез с вопросами — он просто приносил ему чай с мёдом, когда видел, что тот зависает в пустоту, и целовал в макушку. У них всё ещё не было секса. Джисон знал, что Лукас ждёт, ждёт терпеливо, как собака у двери, зная, что хозяин скоро вернётся, но не скулит, не царапает дверь. Это было одновременно невероятно нежно и мучительно стыдно, потому что Джисон не мог объяснить, почему он тормозит. Он просто чувствовал внутри какую-то резиновую стену, которая натягивалась каждый раз, когда Лукас касался его бедра чуть дольше, чем нужно, или когда их дыхание смешивалось в темноте перед сном. «Эй, — однажды сказал Лукас, когда Джисон снова замер под его поцелуем. — Никакого давления. Ты не хлеб в тостере, чтобы поджариваться по таймеру. Мы включимся, когда оба будем готовы». Джисон рассмеялся тогда, рассмеялся до слёз, потому что только Лукас мог сравнить их сексуальную жизнь с кухонным прибором, и это сняло напряжение ровно на сорок восемь часов. На третий день подготовки к свадьбе Хёнджин устроил истерику из-за цвета салфеток. Они сидели в кофейне, разложив перед собой полсотни образцов ткани всех оттенков бежевого, и Хёнджин выглядел так, будто решает судьбу мира: «Слоновая кость — это слишком банально, а шампань — отдаёт провинциальным банкетом в бабкином ресторане, понимаешь?». Джисон не понимал, но кивал, попивая уже четвёртый эспрессо за утро. Феликс сидел рядом и листал каталог свадебных тортов, меланхолично перелистывая страницы с многоярусными конструкциями, облитыми кремом наподобие архитектурных памятников. «Может, просто пончики? — неожиданно предложил Лукас, подходя к стойке и заглядывая в каталог. — Как те, которыми я тебя залил в день нашего знакомства. Они ведь стали счастливыми, а?» Хёнджин посмотрел на него с таким выражением, будто тот предложил вместо марша Мендельсона включить песню о кенгуру, но потом хитро прищурился: «А знаешь, это идея. Пончиковая башня. С цветной глазурью. Это будет эпично». Джисон только вздохнул и понял, что теперь ему предстоит пережарить примерно миллион пончиков. Вечером того же дня, когда все разошлись, а Джисон мыл посуду после закрытия, пришло сообщение от Феликса. Не в общем чате, где они обсуждали свадебные плейлисты и смеялись над идеей Хёнджина запустить голубей с мини-флагами, а личное, короткое и холодное как лёд: «Джисон, я должен тебе кое-что сказать. Через пару дней прилетает Чан. И он везёт Минхо. Прости, я не мог ему запретить. Они хотят на свадьбу. Я пытался отговорить, но Хёнджин сказал: «Я ему не для этого жизнь спасал. Хватит бегать». Я думаю, ты должен быть готов». Джисон уронил телефон в раковину с мыльной водой и вытащил его через три секунды мата и проклятий. Экран погас. Он стоял в тишине кофейни, слушая, как за окном шумит прибой, и чувствовал, как старый, знакомый холод снова поднимается откуда-то из глубины живота. Он посмотрел на своё отражение в затемнённом стекле — обычный парень, фартук, испачканный кофе, уставшие глаза. «Ну вот, — подумал он. — Значит, пончиковая башня — это ещё не самое страшное, что ждёт нас на этой свадьбе».