Объект находится под охраной. 2.0

Утро встретило Джисона агрессивным солнечным лучом, который ткнулся прямо в глаз, как будто лично мстил за все грехи прошлой ночи. Голова гудела, как трансформаторная будка, а во рту было такое ощущение, будто там переночевал отряд диких хомяков и умер от обезвоживания. Он приоткрыл один глаз и тут же пожалел об этом: рядом, распластавшись звездой, спал Минхо — голый, расслабленный, с легкой улыбкой на лице, будто ему снилось, как он выиграл в лотерею и одновременно спас котенка. Джисон попытался сесть, и вот тут его тело решило напомнить ему о вчерашнем: поясницу прострелило тупой болью, а задница… боже, его задница чувствовала себя так, будто через нее протащили бетономешалку в обратном направлении. Он осторожно, по миллиметру, спустил ноги с кровати, придерживая стратегически важную область рукой, и понял, что просто встать — это слишком оптимистичный план. Пришлось красться до ванной, как старый дед, который только что пережил сложную операцию, и каждые два шага останавливаться, чтобы проверить, не выпадет ли что-нибудь жизненно важное из его организма. Душ стал настоящим испытанием на прочность. Джисон включил воду, надеясь, что горячие струи смоют все следы этой безумной ночи, но вместо облегчения получил новый приступ воспоминаний, которые всплывали в мозгу разрозненными, пиксельными кадрами. Вот он смеется, вот он стонет, вот он икает, вот Минхо смотрит на него с таким выражением, будто Джисон — это весь его личный космос. Он прислонился лбом к прохладной плитке и попытался собрать пазл в единую картину, но головная боль и легкое похмелье превращали мысли в желе. «Валяй, покажи мне свой коронный номер», — вдруг всплыло в памяти, и Джисон вздрогнул, чуть не поскользнувшись на мокром полу. Он вспомнил пальцы, тяжесть тела, смех, раздирающий горло, и эти уродливо-прекрасные слова: «Я тебя люблю, придурок». Твою мать. Было ли это на самом деле? Или это просто алкогольный глюк, который его подсознание состряпало из чувства вины и переизбытка дурацких эмоций? Джисон выругался вслух, намыливая голову с такой агрессией, будто пытался оттереть не только волосы, но и саму память. Выйдя из душа и кое-как натянув трусы (процесс занял около пяти минут и сопровождался серией тихих, но очень выразительных проклятий.) Джисон спустился вниз на кухню, где уже сидел Чан и Сынмин. Мама, слава всем богам, уже ушла на работу в кафейню, оставив на столе тарелку с тостами и записку: «Не забудьте позавтракать, мальчики. И уберитесь в гостиной, там пахнет как в студенческой общаге». Джисон прочитал это и почувствовал, как его лицо заливается краской — пахло там явно не только чипсами и пивом. Чан поднял голову от кружки с кофе, и его глаза тут же засияли таким хищным интересом, будто он только что наткнулся на свежий выпуск сплетен из жизни королевской семьи. «О, смотрите-ка, наша звезда ночного дозора выползла из своего гнезда! — протянул он, смакуя каждое слово. — Ты выглядишь так, будто не только спину отлежал, но и душу где-то оставил. Сынмин, ты видишь? Походка — просто поэма: шаг, стон, пауза, ещё один шаг. Прямо программа «Танцы с травмой» первого сезона». Сынмин, который сидел с ноутбуком и выглядел так, будто уже успел написать половину диплома за утро, поднял глаза и выдал свою фирменную улыбку — ту самую, от которой хотелось одновременно смеяться и прятаться под стол. «Джисон-и, не обращай внимания, — сказал он голосом, полным фальшивого сочувствия. — Мы тут как раз обсуждали твой новый рекорд: ты никогда раньше не выходил к завтраку в таком состоянии, чтобы при этом не было ни одного упоминания пожарной тревоги или разбитой вазы. Прогресс налицо. Кстати, ты «умирающий лебедь» на лестнице был эпичен. Если вдруг решишь сменить профессию, у тебя есть будущее в театре пантомимы». Джисон простонал и, игнорируя боль в ногах, буквально рухнул на стул, схватившись за спинку как утопающий за спасательный круг. «Ребята, имейте совесть, — прохрипел он, растирая виски. — Мне это снилось всю ночь. Точнее, не снилось, а повторялось в кошмарах. Я думал, что хотя бы за столом меня не будут терроризировать». Чан фыркнул в кружку, а Сынмин невозмутимо добавил: «Если ты думаешь, что мы пропустим такой вечер и не вытянем из тебя детали, ты просто не знаешь нашу политику». Чан отодвинул пустую тарелку и вдруг стал серьёзным. «Ладно, шутки шутками, — сказал он, переглянувшись с Сынмином. — Но у нас к тебе важный вопрос. Самолет через пять часов, и мы реально хотим знать: ты едешь в аэропорт нас проводить или так и останешься здесь страдать? Джисон замер с тостом в руке, и кусочек масла, который он пытался намазать, жалобно шлёпнулся обратно на тарелку. Он поднял взгляд на Чана, и в его голове вдруг стало подозрительно тихо — ни одна мысль не решалась пробиться сквозь этот барьер паники и неловкости. «Минхо тоже улетает?» — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но предательская хрипота выдала его с головой. Чан кивнул, отпивая кофе с таким спокойствием, будто сообщал прогноз погоды: «Ага. У него работа в Корее, помнишь? Ещё месяц назад говорил, что контракт подписал. Так что да, наш любитель котят и случайных ночных приключений сегодня днём поднимается на борт и улетает. Сынмин, не глядя от ноутбука, добавил: «Только не говори, что ты не в курсе. Вы всю ночь шептались, я думал, у вас там свадебный совет проходил, а не просто посиделки с пивом». Джисон почувствовал, как тост во рту превратился в картон. Он прожевал, заставил себя проглотить и глотнул воды, чтобы прочистить гортань, которая вдруг решила стать пустыней Сахара. «Нет, я знал, — выдавил он, хотя врал сам себе: он знал, но как-то умудрился выбросить эту информацию из головы вместе с остатками разума. — Просто… я думал, он, может, перенесёт или… ну, не знаю. Задержится на пару дней». Чан хмыкнул и поставил кружку на стол с таким звуком, будто закрывал судебное заседание. «Джисон, ты меняешь свои планы ради бурных ночей, а Минхо — нет. Он профессионал, он пунктуальный, и он, судя по всему, чётко разделяет «вот это вот всё» и «у меня дедлайны в Сеуле». Так что вопрос остаётся в силе: ты едешь в аэропорт или собираешься страдать здесь, обнимая подушку с его запахом?» — Чан подмигнул так ядовито, что даже Сынмин фыркнул в экран. Джисон сжал край стола до побелевших костяшек. В его голове проносились кадры: улыбка Минхо, его руки, эти слова, которые звучали как гимн или как приговор. «Я тебя люблю, придурок». Если это было по-настоящему, то как он может просто сидеть здесь, пока тот улетает? А если это был алкогольный бред, то как он посмотрит ему в глаза? Джисон резко поднялся, игнорируя боль в пояснице, и его голос вдруг стал твёрже, чем он ожидал. «Я поеду» Джисон вылетел из кухни быстрее, чем можно было ожидать от человека с таким «уставшим» телом. Джисон ворвался в комнату, как торнадо, которое забыло купить билет на спокойствие, и буквально налетел на кровать, где Минхо всё ещё мирно посапывал, причмокивая во сне. «Вставай, предатель! — заорал Джисон, сдёргивая одеяло с такой силой, что оно улетело в угол, как испуганная птица. — Ты что, думал, я поверю всей этой чуши, которую ты нёс ночью? „Про люблю,“ — ага, конечно! Это же классический алкогольный твист, когда твой мозг решает, что раз ты пьяный, то можно говорить всякую романтическую фигню, а наутро притворяться, что ничего не было!» Минхо дёрнулся, открыл один глаз, и в нём мелькнуло такое искреннее недоумение, будто его разбудили не криком, а пощёчиной мокрой рыбой. Он попытался сесть, но Джисон уже разошёлся не на шутку: «Ты улетаешь сегодня, да? В Корею, за своими контрактами? А я-то, дурак, сидел и думал, что, может, это всё что-то значило! Ну так вот, Минхо, я не собираюсь быть твоим «прощальным перепихоном» перед долгим перелётом! Вали отсюда, и забери свои лживые слова с собой!» Минхо наконец-то проснулся окончательно: он сел, провёл рукой по спутанным волосам, и на его лице появилась кривая, но совершенно спокойная улыбка, от которой Джисона чуть не разорвало на молекулы от злости. «Оу, — протянул Минхо, будто только что распробовал новый сорт чая, — так вот оно что. Ты решил, что я врал. Или что я просто хотел тебя трахнуть и свалить. Классный сценарий, Джисон, прямо голливудский хэппи-энд для тех, кто любит драму». Он потянулся, как сытый кот, и его голос стал чуть тише, но острее: «Скажи мне, если бы я врал, я бы стал говорить это с такой интонацией, будто ты — моя последняя сигарета на войне? Или ты забыл, что я помню каждый твой всхлип, каждое «ещё», которое ты шептал мне в плечо? Я не пьяный бред нёс, придурок. Я просто не хотел, чтобы мои чувства звучали, как признание в средней школе под партой. Но если тебе удобнее думать, что я мудак — валяй. Только не плачь потом, когда поймёшь, что это не я врал, а ты боялся поверить». Джисон замер, его кулаки всё ещё были сжаты, но гнев начал куда-то утекать, оставляя после себя липкое чувство неловкости. Он смотрел на Минхо, который теперь стоял перед ним — голый, невозмутимый и совершенно честный в своей наготе, и вдруг понял, что его «яростная атака» была просто защитным механизмом, который дал сбой. «Ты… ты серьёзно сейчас? — выдохнул он, и голос его дрогнул, как старая гитарная струна. — То есть, ты не просто… ну, по приколу?» Минхо подошёл к нему ближе, взял его за затылок, притянул к себе и поцеловал — медленно, глубоко, так, что у Джисона подкосились колени, и он вцепился в его плечи, чтобы не упасть. «Если я скажу тебе это ещё раз, пока мы оба трезвые и стоячие, — прошептал Минхо ему в губы, — ты мне поверишь?» Джисон вместо ответа всхлипнул и со всей дури впился ему в губы, чувствуя, как страх отпускает его хватку. «Тогда не улетай, — пробормотал он в перерыве между поцелуями. — Или бери меня с собой. Я серьёзно. Я соберусь за пять минут, только скажи». Минхо рассмеялся, уткнувшись лбом ему в лоб, и покачал головой: «Ты невыносимый, ты знаешь? Но я люблю тебя, придурок, и ты не полетишь в Корею. Джисон хотел возразить. Честное слово, он уже открыл рот, чтобы выдать тираду о том, что он взрослый самостоятельный человек и сам решает, куда ему лететь, хоть на Луну, хоть в Сеул, хоть в Антарктиду пингвинов считать. Но Минхо просто приложил палец к его губам — тот самый палец, который ещё несколько часов назад выписывал узоры у него на пояснице, — и сказал с такой убийственной нежностью, что все аргументы Джисона рассыпались в прах: Ты не можешь оставить свою мать одну с кофейней, на другом конце земли. и, судя по тому, как ты сейчас стоишь, держась за поясницу, даже этот перелёт ты перенесёшь только на обезболивающих. Поэтому вот тебе план: я иду в душ, ты идёшь пить кофе и успокаиваешься, и через час мы встречаемся внизу, чтобы ты проводил нас в аэропорт. Меня, Сынмина, Чана, Феликса и Хёнджина. И да, я знаю, что Феликс уже упаковал три чемодана с непонятным хламом, так что прояви терпение». Джисон хотел сказать, что это нечестно, что его чувства снова закатали в асфальт, но вместо этого он просто выдохнул и кивнул, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. «Ладно, — буркнул он, отворачиваясь, чтобы скрыть предательскую улыбку. — Но имей в виду: если ты там в Корее найдёшь себе какого-нибудь к-поп айдола с идеальной кожей, я прилечу и устрою тебе такой скандал, что «Скандал в наследственном имении» покажется детским утренником». Минхо уже скрылся в ванной, но оттуда донеслось весёлое: «Обещаю, что даже айдолы будут курить в сторонке, когда увидят твой гнев!» Дальше начался хаос, который в этой квартире называли «сборы в аэропорт». Джисон спустился вниз и застал картину маслом: Чан пытался запихнуть в рюкзак гитару, хотя та категорически отказывалась влезать и торчала из него, как мачта тонущего корабля, Сынмин с видом профессора перепроверял билеты в телефоне, периодически комментируя ситуацию с такой иронией, что даже стены хихикали. Чан в этот момент наконец-то победил гитару, застегнул молнию рюкзака и объявил: «Всё, я готов. Если мы не выедем через двадцать минут, мы пропустим регистрацию и будем ночевать в аэропорту, а я отказываюсь спать на пластиковых стульях в обнимку с синтезатором». Когда Минхо спустился — свежий, пахнущий гелем для душа и до невозможности красивый в своей обычной белой футболке, — Джисон почувствовал, как сердце пропустило удар. Ну как так можно? Человек только что проснулся, принял душ, а выглядит так, будто сошёл с обложки журнала «Идеальный парень, который разбивает сердца». Минхо перехватил его взгляд и улыбнулся той самой кривой улыбкой, от которой у Джисона подкашивались колени. «Что, уже скучаешь? — спросил он, подходя ближе и поправляя воротник его рубашки — Джисон даже не заметил, когда успел переодеться в чистую рубашку. — Я буду писать каждый день. И звонить. И если ты не ответишь на видеозвонок, я подниму на уши всю авиакомпанию». «Я тебя умоляю, — фыркнул Джисон, стараясь скрыть, как ему на самом деле приятно, — ты даже в кофейне не можешь сделать заказ без трёх уточнений, а хочешь авиакомпанию поднять». Сынмин, проходя мимо, бросил: «Оставьте свои прелюдии на потом, голубки. Машина ждёт, и водитель уже два раза посигналил. Если мы опоздаем, я заставлю вас обоих слушать лекцию о том, как важна пунктуальность в корейской культуре бизнеса, и это будет длиться весь полёт». Джисон и Минхо переглянулись, и Джисон вдруг понял, что он больше не злится, не паникует, не хочет сбежать или спрятаться. Ему просто хочется, чтобы этот момент длился вечно — с этим шумом, ироничными комментариями Сынмина и гитарой Чана, которая то и дело норовит ударить кого-нибудь по голове. Выходя из дома, Джисон поймал себя на мысли, что впервые за долгое время он не пытается контролировать ситуацию. Он просто идёт за Минхо, смотрит, как тот ловко запрыгивает на заднее сиденье минивэна, подмигивает ему через окно, и чувствует, что, возможно, любовь — это когда ты готов позволить человеку улететь в другую страну, зная, что он вернётся, потому что сказал «я тебя люблю» не в бреду, а в тишине, когда вокруг никого, кроме вас двоих. И, конечно, он планировал сделать это утро незабываемым — возможно, станцевать на парковке какой-нибудь дурацкий танец, чтобы рассмешить Минхо перед вылетом, или прочитать ему стихотворение.  Хенджин и Феликс уже ждали их в аэропорту, и эта парочка представляла собой отдельный цирк с конями. Феликс сидел на горе из трёх чемоданов, которые действительно были набиты непонятно чем, и с серьёзным лицом листал какой-то журнал о кроликах — да, о декоративных кроликах, потому что, по его словам, «они милые и напоминают мне о доме». Хенджин стоял рядом с двумя стаканчиками кофе и выглядел так, будто только что сошёл с обложки модного журнала, хотя на самом деле он просто вышел из такси и поправил волосы. «О, явились! — воскликнул Хенджин, заметив компанию, и протянул один из стаканов Чану. — Держи, брат, последний нормальный кофе перед тем, как мы окунёмся в мир корейских американо, которые на вкус как слеза бариста. Феликс, слезь с чемоданов, мы не в цирке». Феликс возмущённо фыркнул, но слез, при этом умудрившись задеть локтем Хёнджина, и кофе чуть не выплеснулся на его идеально белую футболку. «Ты специально! — заорал Хенджин. — Я знаю, ты не хочешь, чтобы я ходил в этой футболке, потому что на ней твоя не любимая надпись!». Феликс засмеялся своим низким хрипловатым смехом и ответил: «Просто ты слишком пафосный для аэропорта, вот и всё». Джисон стоял чуть поодаль, наблюдая за этой суетой, и чувствовал, как внутри него разворачивается целый оркестр эмоций. С одной стороны, ему хотелось заорать: «Не улетайте, вы моя единственная радость в этом мире, кто мне будет строить рожи за стойкой кофейни?» А с другой — он понимал, что эти пять идиотов, которые сейчас ругаются из-за пролитого кофе и кроличьих журналов, — его семья. Ну, почти семья. Или даже точно семья, просто он стеснялся это признать. Чан подошёл к нему и хлопнул по плечу с такой силой, что Джисон чуть не прикусил язык. «Не скучай без нас, малыш Джисон, — сказал Чан, и его голос был таким тёплым, что Джисону захотелось обнять его. — Мы скоро прилетим на ещё одну свадьбу. Джисон хотел спросить про какую свадьбу идет речь, но его перебил Феликс, который налетел на него с обнимашками, как пушистый метеорит, забывший о законах физики. Феликс вцепился в Джисона так, будто они не виделись сто лет. «Джисоооон, — заныл он, уткнувшись носом в плечо, так что его голос звучал приглушенно и смешно, как у радио, которое накрыли подушкой. Ты лучший, Джисон. Я привезу тебе корейских сладостей. Много. Как в прошлый раз, помнишь? Сынмин тогда съел половину, пока ты спал, и мы свалили на Хёнджина». «Эй! — донеслось от Хёнджина, который уже успел отойти к стойке регистрации. — Я слышу! И это была ложь! Я только одну пачку открыл, а остальное Сынмин с Чаном умяли под сериал!». Чан, стоявший рядом с гитарой, тут же поднял руки с невинным лицом: «Я пас, я только кофе пил. Это всё Сынмин, у него повышенная потребность в сахаре из-за стресса». Сынмин закатил глаза так сильно, что, казалось, они сейчас выкатятся из орбит, и театрально вздохнул: «Я окружен детьми. Вы не можете уехать из страны, не поссорившись из-за еды. Это новый уровень». Регистрация уже заканчивалась, и ребята начали собираться. Хенджин закинул рюкзак на плечо, подхватил свой маленький чемодан — всем своим видом показывая, что он готов покорить Корею хотя бы своим гардеробом. Чан поправил гитару, проверяя, не отвалилась ли она от него за время перепалки, а Феликс снова порывался обнять Джисона на прощание, но его перехватил Сынмин, который уже держал в руках посадочные талоны и размахивал ими, как флагом капитана: «Так, минута прощания, иначе мы реально опоздаем, и тогда я лично позвоню вашему начальнику и скажу, что вы задержали рейс из-за драмы». Феликс вырвался, быстренько чмокнул Джисона в макушку и побежал к стойке, крикнув через плечо: «Береги себя! Я буду писать каждый час! Не игнорь!» Сынмин вздохнул, покачал головой и пошёл за ним, бормоча что-то про «безнадежных австралийцев» Последним остался Минхо. Он стоял перед Джисоном, и все шутки, вся бравада куда-то ушли, остались только он и Джисон, и гул аэропорта, который вдруг стал тише. Минхо взял его за руку и сжал пальцы — крепко, как будто хотел запомнить это ощущение на ближайшую вечность. Минхо, который держал свой чемодан, отдал его Чану, и они обнялись — крепко, по-мужски, с хлопками по спине, от которых у Джисона зачесались затылок. Он не понял зачем Чан и Минхо обнимаются, ведь они летят на одном самолете. Минхо шепнул что-то Чану на ухо, и тот кивнул с такой серьёзной улыбкой, будто ему только что доверили государственную тайну. «Спасибо, хён, — сказал Минхо, отпуская Чана. — Я твой должник. Теперь вали, а то Сынмин тебе гитару в хвост самолета запихнет». Чан рассмеялся, подмигнул Джисону — как-то слишком уж хитро. — и, подхватив чемодан, потопал к стойке, оставив Минхо и Джисона одних в этом шумном аэропортовом аквариуме. Джисон нахмурился, переводя взгляд с удаляющейся спины Чана на стоящего перед ним Минхо, который почему-то не спешил проходить на посадку. В руках у него ничего не осталось — ни рюкзака, ни даже той дурацкой поясной сумки с вышитым котом, которую он носил везде. «Эй, — Джисон ткнул его пальцем в грудь, пытаясь вернуть себе ощущение реальности. — Ты чего стоишь? Твой самолет через двадцать минут, опаздываешь, придурок. Беги, пока Сынмин не начал лекцию о том, какой ты безответственный элемент корейской диаспоры». Но Минхо не побежал. Он стоял, сунув руки в карманы джинсов, и смотрел на Джисона с таким выражением лица, что у того внутри всё перевернулось. Это был взгляд человека, который знает что-то, чего не знаешь ты, и собирается объявить это в самый неподходящий момент. «Какой самолет? — лениво протянул Минхо, пожимая плечами, и его губы дрогнули в той самой дьявольской улыбке, от которой Джисону хотелось то ли треснуть его по голове, то ли расцеловать. — Я никуда не лечу, дурачина. Чан, Сынмин, Феликс и Хёнджин прекрасно справятся в Корее без меня. Я остаюсь здесь. С тобой. Насовсем». Тишина, которая повисла после этих слов, была такой плотной, что её можно было резать ножом и подавать на завтрак. Джисон открыл рот, закрыл, снова открыл и наконец выдал только одно слово: «Чего?» Голос прозвучал так, будто его пропустили через мясорубку. Минхо сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до смешного, и положил ладони Джисону на плечи, чуть сжимая, словно проверяя, не спит ли он. «Ты не расслышал? Давай медленнее. Я. Никуда. Не. Улетаю. Чан знал, Сынмин знал, даже Феликс знал — это была наша маленькая операция «Успокой Джисона перед тем, как он выпрыгнет в окно». — Тем более, — он наклонил голову, и его глаза хитро блеснули, — ты же сам сказал: «Бери меня с собой». Ну, я взял. Только не в Корею, а обратно, в твою жизнь. Ещё и чемодана нет, потому что, прости, но он вчера уехал к тебе домой вместе с моим ноутбуком и запасом того кофе, который ты любишь». Джисон моргнул раз, второй, третий — и вдруг почувствовал, как весь мир вокруг него перестал быть серым и тревожным. Тот комок страха, который он носил в груди последние три дня, лопнул, как мыльный пузырь. На смену ему пришла такая волна облегчения, что у Джисона подкосились колени, и он, честное слово, чуть не рухнул прямо там, на грязный пол аэропорта. «Ты… — начал он и запнулся, потому что голос предательски дрогнул, и чтобы не разреветься, он ткнул Минхо кулаком в плечо. — Ты — идиот. Ты понимаешь, что я сейчас чуть инфаркт не заработал? Я успел попрощаться, распрощаться, принять твой отъезд, разложить по полочкам свою депрессию на полгода вперёд, а ты просто — шутка! Это была шутка?».  «Это была любовь, — поправил Минхо, перехватывая его кулак и целуя костяшки с такой смешной нежностью, что Джисон не выдержал и улыбнулся. — Теперь ты доволен? Я официально твой сосед по дому, твой личный бариста и твой главный катализатор сердечных приступов. Пойдём домой?». И они пошли. Через весь аэропорт, держась за руки, мимо ошарашенных туристов и зевающих охранников. Джисон чувствовал, как ладонь Минхо греет его, как эти пальцы, которые когда-то выписывали узоры на его пояснице, теперь вплетаются в его пальцы, и это казалось более правильным, чем все подписанные контракты и выученные лекции. На выходе он остановился, развернул Минхо к себе лицом и, стараясь звучать строго, сказал: «Если ты когда-нибудь ещё устроишь такой вот спектакль, я тебя, честное слово, привяжу к кровати и не отпущу, пока ты не пообещаешь, что все сюрпризы отныне будут только в виде плюшевых медведей и шоколадок. Усёк?». Минхо рассмеялся — громко и заразительно, привлекая внимание проходящих мимо людей, и, наклонившись, чмокнул Джисона в нос. «Всё, договорились, — прошептал он. — А теперь веди меня пить тот кофе, который ты обещал, а потом мы купим кролика. В честь Феликса. Чтобы он знал, что мы тут без него не скучаем». Джисон закатил глаза, но улыбка, предательская и широкая, уже растянула его губы до ушей. «Ты невыносимый, — выдохнул он, притягивая Минхо за воротник футболки и целуя прямо там, под надписью «Arrivals», пока мир вокруг вращался как-то иначе — ярче, смешнее и бесконечно теплее. — Но я тоже тебя люблю, придурок. Пошли, пока я не передумал и не отправил тебя обратно в Корею с Феликсовыми кроликами». Минхо засмеялся снова, подхватил его под руку, и они вышли из стеклянных дверей в солнечное утро, оставляя позади аэропорт, самолёты и весь тот хаос, который, оказывается, был только началом чего-то гораздо более безумного.