Освободилась

Меня поставили в сорок седьмую палату в июне. До этого был пыльный склад, тесный грузовик и чьи-то грубые руки. Теперь я стою у окна, и моя сетка чуть провисает посередине — это физическая память о полной женщине с аппендицитом, которая металась первую ночь из-за высокой температуры. Первым, кого я запомнила по-настоящему, был мальчик лет восьми. Он казался слишком маленьким для меня, такой большой железной кровати. Первое время он боялся. Может, меня, может, темноту палаты, а может, тишину отделения по ночам. Парнишка много плакал, когда оставался один, и тихо шептал, уткнувшись в подушку, что хочет домой. Он переставал грустить лишь когда его приходили навещать родственники, но стоило им уйти, как он снова начинал паниковать. Однажды, чтобы поднять мальчику настроение, его старшая сестра принесла свой рисунок. Немного помятый, с оторванным уголком и кривым изображением, но очень важный для больного. В нарисованных фигурках он узнал свою семью: мама, папа, сестра и он сам. Талантом сестру природа обделила, но, если не придираться к деталям, то даже похоже. Но было на рисунке ещё одно существо, маленькое, но страшное и до безобразия лохматое. Мне таких чудовищ видеть не доводилось. А мальчик радостно ткнул в изображение пальцем и воскликнул: «Барсик!» Мама кивнула, и парнишка расплылся в улыбке ещё больше. Никаких Барсиков я тоже не знаю. Но, похоже, малышу это существо нравится. Со временем мальчик привык к больничной обстановке, и стал меньше метаться по мне, больше не запутываясь в огромном одеяле. Не знаю, был ли рисунок тому причиной, но с того момента, как сестра повесила рисунок сбоку тумбочки на скотч, ему стало заметно спокойнее. К мальчишке приходили каждый день. Когда-то они захаживали все вместе, когда-то — поодиночке, но кто-то всегда приходил. Мама несла свежую и полезную еду, папа приносил любимые игрушки, а сестра тайком заносила после уроков шоколадку, хотя врач советовал пока воздержаться от сладкого. Посетители садились на мой край, и я прогибалась под ними, а мальчик улыбался во все свои немногочисленные коренные зубы, ещё не везде успевшие придти на смену выпавшим молочным. По ночам, когда шум больницы затихал, я слышала, как он шепчет в подушку: «Мама сказала, что скоро домой». В день выписки он решил, что я — батут, и прыгал на мне, пока родители собирали его вещи в сумку. Маленькие ступни ударяли по матрасу, пружины отзывались глухим «Бум», и я впервые чувствовала что-то похожее на счастье. У других моих пациентов такой радости не было. Мама звонко засмеялась, но мягко попросила сына перестать прыгать. Он послушался: уселся на меня, но елозить не перестал. Похоже, очень уж предвкушал возвращение домой. Второй пациент, который мне запомнился, был тихим. Мужчина среднего возраста с потускневшими глазами и тонкими руками. Он почти не вставал, и я ощущала каждый его позвонок — они вдавливались в меня будто острые камешки. Он весил всё меньше и меньше с каждым днём, хотя внешне не менялся. Просто медленно уходил. Койки всегда это чувствуют. Его жена приходила каждый вечер в семь пятнадцать после работы. Я выучила её шаги — она сначала быстро шла по коридору, потом замедлялась, останавливалась прямо у двери. Женщина всегда задерживала дыхание, когда бралась за ручку и толкала дверь. Потом входила и улыбалась. Её улыбку я тоже запомнила — по ней будто пробежали трещины от сильной боли. Она приносила еду в оранжевом контейнере и помогала супругу есть. Он съедал пять ложек, она — ни одной, но постоянно приговаривала: «Как вкусно, милый, да?» Она заботливо поправляла подушку у него за спиной своими слабо подрагивающими пальцами, особенно когда помогала ему сесть. Мужчина каждый раз отмахивался и делал вид, что здоров и бодр, поэтому в помощи не нуждается, но потом всё равно с тёплой улыбкой её благодарил, поглаживая по руке и смотря на неё такими глазами, будто им снова по восемнадцать и они безумно влюблены. Однажды ночью, когда его дыхание стало ровным и сознание провалилось в сон, жена не ушла, как делала это обычно, как только он засыпал. В этот раз она захотела остаться подольше. Она сидела на неудобной табуретке прямо возле его кровати и согнулась, уткнувшись лицом в матрас. Супруга не издала ни единого звука, но её тело несколько раз содрогнулось, а простыня впитала слёзы. Она всегда старалась держать себя в руках и не плакать при муже, но я уверена, что её глаза намокали всякий раз, когда она выходила за пределы палаты. Мужчину выписали через десять дней. «Идёт на поправку», — сказал врач, огласив последние результаты анализов. — Ну вот, видишь? А ты переживала. Хорошо же всё, душа моя, — сказал мужчина, поцеловав супругу в лоб. Женщина улыбнулась всё той же треснувшей улыбкой, но её глаза были уже чуть веселее, чем раньше. Супруг взял её за руку, и они ушли. Я знала, что он не доживёт до осени. И она знала. Но дверь закрылась, а я осталась ждать следующего больного. Третья поступила в понедельник утром. Старушка. Таких я уже знала — лёгкие, почти невесомые, как пушинки, с сухой и дряблой кожей. Её привезли на каталке и переложили на меня. Она долго смотрела в одну точку на потолке, затем вздохнула и закрыла глаза. Её никто не навещал. Я всё ждала шагов к двери: день, два, три. Потом перестала. Только медсестра, молодая, с покрасневшими глазами, заходила каждый час. Она поправляла одеяло, хотя оно не сбивалось, проверяла капельницу, даже если та капала ровно, и старалась поговорить со старушкой, несмотря на то, что у той почти не было сил. Девушка подолгу стояла у окна, спиной к старушке, рассказывая ей, что происходит за окном — подняться на постели и выглянуть в окно женщина не могла. Вон мальчишки гоняют мяч, а там жители дома вышли на субботник, а вон там расположился продавец с маленькими жёлтыми букетиками. Девушка даже захотела купить бабушке эти цветы, но мужчина ушёл раньше, чем закончилась её смена. Старушка всегда внимательно слушала девушку, еле заметно дёргала одним уголком губ и говорила: «Спасибо, доченька». А медсестра продолжала стоять, отвернувшись к окну, и пыталась сдержать слёзы. Старушка даже со мной иногда говорила. «Ну чего ты, родненькая, скрипишь?» — шептала она в те редкие моменты, когда немного двигалась, а я издавала звуки. Это единственные звуки, которые она слышала, если не считать шум из коридора и соседних палат. Но она не ругалась на мои скрипы, нет. Она, наоборот, хотела, чтобы хоть что-то напоминало ей, что она всё ещё в этом мире, что она жива. Медсестра, уходя, всегда хотела прикрыть дверь, чтобы чужие голоса и шуршание не мешали старушке засыпать, но та её останавливала и просила оставить дверь открытой. «Чтобы слышать людей», — объяснила бабушка. Медсестра приносила ей чай в любимой кружке — с цветочками, я запомнила. Старушка пила три глотка и засыпала. Я чувствовала, что её сердце бьётся всё реже, затухая, как маятник, что вот-вот остановится. Она умерла в четверг в четыре утра. Я поняла это, когда почувствовала, что её тело стало ещё более лёгким. Абсолютно невесомым, как будто его и не было на мне. Матрас всё ещё хранил форму её спины, но внутри тела будто была лишь пустота. Медсестра вошла через двадцать минут. Она долго стояла, потом тихо сказала: «Отмучилась, бабушка», — и со слезами на глазах пулей вылетела из палаты. Очень скоро пришли санитары. «Освободилась», — сказал один из них, указывая на меня. Сетка звенела, когда они перекладывали тело. А потом уже другая медсестра застелила меня свежим бельём, укатила капельницу, убрала с тумбочки кружку с цветочками и оставила ждать. Через три часа пружины матраса напряглись под новой тяжестью — мужиком с грыжей, который громко сморкался и смотрел видео в телефоне на полную громкость. Он уронил сок, и на простыне расплылось большое жёлтое пятно — почти как те цветы, что никто так и не принёс старушке. Мне даже показалось, что я начала скучать по своим прошлым пациентам. Но для всех я просто больничная койка из сорок седьмой палаты. Я немой свидетель того, как люди приходят, проводят на мне какое-то время и уходят — каждый своим путём. А потом всё начинается заново. Каждый раз заново.