All I need

Под ногами сеткой расползаются неглубокие лужи. Вода в них пыльная. Дрожащими пальцами он еле-еле попадает по кнопке «вызов». Телефон к уху не прикладывает – вместо этого выкручивает громкость на максимум. Шаги раздаются хлюпанием. Противным таким. Скрипит резиновая подошва промокших до последней нитки кед. Санчез останавливается примерно посередине железнодорожного моста, взгляда не отрывая от телефона. Гипнотизирует название контакта, или оно гипнотизирует его. Звучит первый гудок. Обманчиво долгий и полный надежды. Ага. За ним следом второй, третий, четвёртый – они все короткие. Они все смеющиеся. Злобные, надменные – как по голове барабанными палочками. На четыре счёта по самым чувствительным нервам, а потом в слезящийся левый глаз. Он всё в экран пялится. Там строгое безэмоциональное «Пугод» – Санчез долго думал над какой-нибудь креативной подписью, но в итоге решил, что она здесь и не нужна. Это имя значит слишком много, чтобы на что-то его заменять. Звонок сбрасывается сам. Санчеза передёргивает. Он нервно размазывает по щекам слезу и морось дождя. Остервенело, до боли и помутнения трёт левый глаз. Это всё неправильно. В списке последних звонков один Пугод. Штук сорок вызовов в пустоту за последние две недели, и ещё столько же сегодня. Он очень долго никому, кроме него, не звонил. Локтями опирается на металлические перила моста, покрытые десятком неровных слоёв белой краски. Тело кажется ватным, а голова с каждой минутой всё тяжелеет. По черепной коробке будто стальной шарик катается, бьётся о стенки, меняет центр тяжести и нестерпимо тянет тело к земле. Санчез смотрит вниз, на рельсы. Потом на перрон. На несколько лавочек вдоль забора, забитых людьми. Люди подпирают головы руками, зевают, кутаются в куртки и опираются на чемоданы. Молчат. Ожидание ночного поезда – это всегда так тихо от нежелания окружающих тратить энергию на лишние действия или, тем более, на разговоры. У них у всех на лицах так и написано – быстрей бы оказаться в вагоне и провалиться в сон. «Всё хорошо». Санчез об этом думает, и сам оттого всё сильнее спать хочет. Хотя прекрасно знает, что этого сделать не получится. Последнюю неделю не получается. Это всё отходняки – бессонница, слабость, головная боль... Ну и все прочие прелести. Это всё Санчеза так заебало. Он не хочет смотреть на людей, потому что они все замершие выглядят как-то неестественно. Как декорации во сне. Не хочет смотреть на скромное (соответствует размерам городка) здание вокзала за их спинами, потому что его поглощает туман. Мокрый, почти осязаемый. Он поднялся на закате и с тех пор только сгущается. Санчез звонит снова. Ещё раз дожидается первого гудка, ещё раз кривится, когда все остальные оказываются короткими. Как будто ожидал чего-то другого, ага. Того, что Пугод проснётся среди ночи и очень захочет его разблокировать? Пугод сейчас видит десятый сон. Пугод сейчас залипает в компьютерную игру. Сам или с друзьями. Пугод сейчас опрокидывает первую стопку. Или десятую. Или совсем уже на ногах не держится, пробираясь сквозь толпу в каком-то клубе. Или смеётся с глупых пьяных шуток в небольшой компании на чьей-то кухне. Пугод на кухонном столе выравнивает чью-то дорожку. Или на коленях скручивает косяк. Или всё-таки крепко спит. Пугод сейчас с кем угодно и где угодно. Не видел ни одного звонка от Санчеза. Или видел все. Злится, надеется, что Санчез поскорее угомонится. Или показывает кому-то из друзей количество вызовов, над Санчезом смеётся. Так или иначе, Пугоду плевать. Так было всегда. И в моменты отчаяния Санчеза, и в дни, когда всё было настолько хорошо, что ему казалось, что он наконец-то стал важен. Пугод никогда не смотрел на Санчеза по-особенному. Пугод вообще никогда на него не смотрел. Санчезу бы почувствовать это сразу. Санчезу бы не тешить себя надеждами и не видеть во снах добрые сказки, где Пугод нуждается в нём так же сильно, как Санчез в Пугоде. Санчезу бы... Санчезу бы много что стоило и не стоило делать. Он может раскритиковать каждый свой поступок, каждую мысль, каждый неровный вздох. А ещё он знает, что, будь у него возможность себя прошлого предупредить, сделать так, чтобы он Пугода никогда не знал, – Санчез бы ничего не поменял. Он через это прошёл – так надо. Пугод был счастьем и был безупречен, но счастье не может длиться долго, верно? То, что Санчез в блоке, то, что он теперь стоит здесь, и то, что он собирается сделать, – закономерный исход. Плата за Пугода. За то, с какой пьяной восхищённостью Санчез разглядывал его в их первую встречу. Видел, слушал, ощущал. Глазами цеплялся за ножку бокала, зажатую между чужих длинных, цепких, порнографически красивых пальцев. Среди громких разговоров, смеха и музыки разбирал только чёткую речь Пугода. Пугод протягивал руку куда-то в сторону Санчеза, всё ещё на расстоянии двух метров, и Санчез мог поклясться, что между ними проскакивал электрический разряд. Санчез тогда подумал: это именно то. Это намного сильнее, чем было во все прошлые разы. Это – он никогда ещё не чувствовал ни с кем такой связи. Всё, что было до... сильно, но не настолько! «Всё хорошо» Санчез на лестничной клетке почти умолял Пугода дать свой номер. Стоял от него в полуметре и еле-еле удерживался от того, чтобы уцепиться за его руки. Готов был на колени перед ним упасть, если понадобится. На пыльный пол подъезда, поросшего мхом на потолке и трещинами в краске на стенах, – бывшего таким отвратительным будто специально для того, чтобы Пугод на его фоне казался ещё прекраснее. Санчез перед сном улыбался «Пугоду» в списке контактов. Телефон прижимал к груди, к сердцу, думая, что написать ему завтра. Хотелось, конечно, позвонить, но так, на ходу, сложно подбирать выражения, а Санчезу очень нужно было о себе произвести наилучшее впечатление. Санчезу очень нужно было держать себя в руках, когда он через неделю вдруг оказался на квартире какого-то друга Пугода. Их переписка была короткой – в основном потому, что Пугод мог читать сообщения, а потом не отвечать несколько дней. Санчеза это злило, но вся злость испарялась, стоило только увидеть новое уведомление от него. Вчера Пугод сказал, что раз уж Санчезу так хочется познакомиться поближе, он мог бы посидеть в их компании, и назвал место встречи. Санчез в облаках на седьмом небе летал до самого прихода в назначенный двор; это счастье не смогло перебить даже то, что сам Пугод на «посиделки» явился только к ночи. И не то чтобы Санчез с Пугодом тогда познакомился поближе... И не то чтобы Пугод вообще хоть на какой-то из следующих встреч подходил к нему поговорить... Но в его компании Санчез утвердился достаточно быстро и мог теперь, по крайней мере, смотреть на Пугода с приличного расстояния несколько раз в неделю. Как подпитка энергией от прекрасного, знаете? Санчез уверен в том, что эйфорию тогда ловил больше от нахождения рядом с Пугодом, чем от порошков. Это ведь... ну, Пугод! Совсем рядом! С ним в одной комнате! Санчез пил с ним из одной бутылки, когда её передавали из рук в руки через всех присутствующих. Санчез играл в карты, и Пугод тоже был в этом кругу. Санчез выходил покурить на балкон и там стоял с ним плечом к плечу. Рядом, конечно, были и другие люди; они не оставались наедине и перекидывались от силы парой слов, но какая к чёрту разница? Санчез дышит с Пугодом одним воздухом – духотой полной неадекватных пьяных людей квартиры – и это уже ого-го. (Скоростной поезд простоял у Санчеза под ногами меньше пяти минут и с собой забрал почти всех людей с перрона. А он, спотыкаясь, спускался с моста) Для Санчеза новая реальность (зип-пакетик с сомнительным содержимым в кухонном ящичке) – что-то вроде подвига во имя любви. Что-то вроде лёгкой побочки от нахождения рядом с Пугодом. Что-то вроде вынужденной меры, которую цель с лихвой оправдывает. Что угодно, но точно не те ужасные слова, которыми на сложившуюся ситуацию реагировали друзья Санчеза. Это значит лишь то, что на самом деле они ему никакие не друзья, верно? Настоящие друзья бы поняли. Настоящие друзья бы, по крайней мере, сказали, что Санчез волен решать сам. Сказали бы что угодно, кроме «Начать принимать ради знакомства с кем-то – идиотизм». Да они Пугода не видели никогда! Если б видели, у них бы никаких вопросов не возникло. Пугод – лучшее, что с Санчезом случалось за его короткую жизнь. Пугод – лучшее, что могло случиться с кем-либо. «Всё хорошо» Санчезу иногда приходится себе напоминать, что по каким-то неведомым причинам не все приходят в такой ебейший восторг от существования Пугода. В плане, да, его и правда все любят. Он всегда в центре внимания; вокруг него всегда круг верных друзей; количество людей, желающих с ним встречаться, измеряется в десятках. Но как будто бы этого недостаточно. Пугод всё ещё заслуживает большего. Пугод заслуживает не только этого мира, но и всех параллельных вселенных, всех галактик и бесконечностей. Всех квантовых двойников Санчеза – чтоб восхищались им, раз уж этого не могут делать другие. Раз уж люди из компании называют Санчеза ёбнутым, когда он пьяный начинает о Пугоде говорить. Раз уж Жираф в один вечер спрашивает, какого Санчез так за Пугодом увязался. Санчез стоит над раковиной, а Жираф – за его спиной. Санчеза только что рвало. И он думал, вырвет ещё раз от давящей на голову громкой музыки в соседней комнате – закрыть дверь казалось невозможным, сил не хватало сделать шаг в её сторону. Когда Жираф заходит в ванную и захлопывает её, Санчез выдыхает. Потом слышит вопрос, оборачивается да глазами хлопает в недоумении. Какого он за Пугодом так увязался? В смысле? – Не смотри на меня так, – фыркает Жираф. – Ты за ним хвостиком ходишь, сталкер как будто. И я слышал, что ты о нём говоришь. Чего ты добиваешься? Санчез искренне не понимает, к чему доёб. «Что ты о нём говоришь». А разве он говорил что-то плохое? Нет ведь... – А чем тебе мешает, что я хожу и говорю? – выдавливает из себя хрипло. – Я сказал, дурачком не прикидывайся. Тебе ведь что-то от него нужно. Ответь по-хорошему, что? – Да ничего не нужно! – Санчез отступает на шаг, садится на ободок ванны. – Зачем тогда сладкие речи? Жираф над ним нависает. Санчез испуганно отклоняется назад и чуть не заваливается на спину. Жмурится. Да за что ему все эти глупые вопросы?! – Да я что думаю, то и говорю! Санчез выскакивает в гостиную и до конца вечера себя ощущает жуть неуютно. Жираф его вслед называет неадекватным и кривится, будто Санчез делает что-то совершенно противное. А Санчез не понимает, не понимает, не понимает, ну не понимает! Не видит в своём поведении ничегошеньки странного, хоть убейте! Люди в современном мире совсем доверять разучились – или почему даже в такой чистой любви кто-то ищет подвох? Никаких тайных умыслов и злодейских планов – только всепоглощающее, тёплое, жизнеутверждающее чувство. Ну... Не такое уж тёплое. Пугод холоден был всегда. Речь даже не об их с Санчезом взаимоотношениях – он в принципе мало на кого внимание обращал. Пугод – такой блестящий, яркий, слепящий, каким может быть только лёд под ногами в январскую ночь. И не такое уж жизнеутверждающее. Санчез с «прогулок» возвращался выжатым, привычно обделённым вниманием Пугода и совершенно несчастным. У Санчеза каждый раз – вдребезги разбитые надежды и вывернутая, распотрошённая, в узел завязанная душа. Но всепоглощающее – это точно. И вся разбитость Санчеза, всё ужасное, что он чувствовал, – не оттого что с его поведением или любовью что-то не так. Просто любовь, особенно такая чистая, требует жертв. Просто Санчез недостаточно хорош и не умеет добиваться. Пугод не обратил внимание на «идеальный» подарок на день рождения, потому что, наверно, он не был таким уж идеальным. Санчез плохо мониторил соцсети, недостаточно тщательно опрашивал знакомых. Вот и ошибся. Пугод игнорировал звонки, потому что делал их не в то время или вообще ошибся, когда решил, что уже можно зайти дальше сообщений. Пугод не открыл дверь, когда Санчез только узнал, где он живёт, и решил наведаться в гости, потому что его дома не было, точно! Весь день! Ну не мог же он намеренно игнорировать человека, сидящего у него под дверью до поздней ночи! (И что с того, что Санчез слышал, как Пугод подходил и заглядывал в глазок?) Это всё неправильно. А Санчезу Пугода так катастрофически не хватало. Он жил от встречи до встречи буквально – в дни, когда не было «прогулок», старался вообще не вставать с кровати. Просыпался, отсчитывал часы до встречи, потом запихивал себя насильно обратно в неспокойный надоевший сон. Из тех самых зип-пакетиков с кухни досыпал немного в чай. Пялился в потолок или на фото Пугода, двигая рукой под нижним бельём. Эти самые фотографии делал – под утро, в тёмной гостиной, перешагивая через спавших на полу.. Пугод вытянулся на диване и во сне ногами чуть не спихнул с него кого-то ещё (какая-то девушка, Санчезу по барабану, кто она). Пугод завернулся в какую-то толстую кофту и её рукав подложил себе под голову. Санчез не знает почему – но это так мило выглядит. Он опускается на пол у Пугода прямо перед лицом и просто смотрит-смотрит-смотрит. На его аккуратные, самые-самые правильные черты лица, на тонкие губы и чуть сведённые брови. Подрагивающие ресницы. Санчезу кажется, что у него дыхание учащённое. Будто кошмар снится. Если так – Санчез всё равно не может ему помочь. Не в его силах успокаивать того, до кого он дотронуться не может. Вернее... физически может, а в такие моменты, как сейчас, ему ни от кого за это не прилетит... Но эта мысль всё равно неправильная какая-то. Если Санчез сейчас протянет руку вперёд, об этом не узнает даже сам Пугод, но отчего-то кажется, что он мог бы на Санчеза обидиться. Утром подойти, толкнуть, сказать, чтоб не смел без разрешения, которого Санчез, конечно, никогда не получит. «Всё хорошо». И сидеть на таком маленьком расстоянии от Пугода становится почти физически больно. Санчеза не хватает и на пару секунд. Поднимается на ноги, ещё раз переступает Жирафа на полу, загоняет себя в самый дальний угол комнаты, у окна. Штору чуть-чуть одёргивает, пропуская внутрь свет фонарей под окнами. Этого не хватает для того, чтобы сделать чёткую фотографию, но на большее Санчез не решится. Убирая телефон обратно в карман после съёмки, он отчего-то с места не движется. Это уже точно не восхищение картиной перед глазами. Скорее ожидание чего-то. Санчез в лицо Пугода вглядывается-вглядывается-вглядывается. Не сразу улавливает движение. А потом думает, что ему показалось. А потом Пугод бормочет: «Какого хера» — и рывком поднимается в сидячее положение. Друг на друга они пялятся, кажется, ещё пару минут. – Мне это не приснилось, да? Ты меня фотографировал? У Пугода в голосе сквозит что-то вроде осознания. Как будто вот до этого самого момента он считал Санчеза не таким уж плохим, и теперь так в нём разочаровался, что самому Пугоду от этого страшно... Санчез это всё додумывает на нервах. Он всё ещё не способен разглядеть выражение чужого лица. И ответить не может. – Или не меня? – припечатывает Пугод с ещё большим подозрением. – Кого? Его, конечно... Конечно, его, ну не Жирафа же! Как Пугоду вообще пришла в голову мысль, что это может быть кто-то другой? Ещё пара секунд – теперь Санчезу видится, что эти слова, вопрос «Кого?» – желание Пугода удостовериться в том, что восхищение Санчеза не может быть направлено ни на кого другого. Что только Пугод в этой комнате такой любви достоин. Не обязательно, конечно, чтобы его любил именно Санчез, вопрос не настолько конкретный, да, но важный! «Всё хорошо» – Тебя, – еле-как выдавливает он из себя. Хочет добавить что-то ещё, но у него голова так кружится... Наверно, адреналин скаканул... – Ты... – Пугод давится как будто. Словно ему этот ответ никакого удовлетворения не принёс. Теперь думает – он даже не хочет, чтобы восхищался им Санчез. Наверно. У Санчеза эмоции сменяют друг друга посекундно, и от их избытка, от неопределённости тошно. – Ты маньяк, что ли? – Пугод подскакивает с дивана. Губы тянет в нервной усмешке. – Ты потом куда эти фотографии деваешь? Почему именно я? Ты..? – воздух глотает рывком, но так больше ничего и не говорит. Санчез пытается срастись со стеной, когда Пугод подходит к нему. Спотыкаясь о что-то или кого-то и совершенно на это не обращая внимания. Санчез мечтал о том, чтоб взгляд Пугода был прикован к нему так же, как сейчас. Не при таких обстоятельствах, да. – Почему я вообще тогда с тобой заговорил? И зачем привёл тебя сюда? – у Санчеза взгляд мылится, перед глазами помехи пляшут, как при ночной съёмке. – Мне здесь такие не нужны! Санчез всё ещё не понимает ни слова. Не понимает, почему его любовь и восхищение для Пугода значат, что он маньяк. Фотографии – разве это плохо? Санчез был бы рад быть сфотографированным во сне. В смысле, если бы это сделал Пугод... Санчез краем глаза замечает движение со стороны дивана. А может, на нём. Может, это была та девушка. Проснулась и подслушивала их. Санчез думает – из-за неё всё рухнуло. Из-за неё эта история оборвалась на ровном месте. Последние сцены были досняты в спешке, актёры поразъезжались, реквизит бросили на месте. Режиссёр плюнул на свои старые мечты и амбиции. (Спускается с моста, поворачивает влево и уже более уверенными шагами направляется за черту города. Тут совсем-совсем недалеко – вокзал находится на окраине. Вдоль рельс – кусты и заборы из шифера. За заборами – уснувшие домики, огороды и собаки на цепях. Санчез шарахается от лая) Его, конечно, с самого начала в компании недолюбливали. За то, что он не горел желанием общаться с ними. Вёл себя вполне дружелюбно, ни с кем не ссорился, но долгих разговоров всегда избегал, как и более близкого знакомства с кем-либо. Знакомиться с ним хотели – пару раз кто-то просил номер или начинал расспрашивать. «А ты студент? А сколько тебе лет? А как здесь оказался?» – всё стандартно. Это отвлекало от напитывания энергией от присутствия Пугода. Санчез так и говорил, чего скрываться? Потом Санчеза посчитали странным. Потом люди перестали к нему тянуться – а ему только в радость спокойствие. «Всё хорошо» Потом. Потом в поле зрения появилась та девушка. Санчез уверен, наверняка знает, что это она всем чего-то порассказала! Приукрасила ещё наверняка, сука такая. Иначе не объяснить, почему в один момент на Санчеза обратилось такое количество презрительных взглядов. Потом, в течение всего одной недели, будто мир вокруг померк. Пугод тогда не появлялся на «прогулках» вообще. Санчеза кто-то с незаписанных номеров просил не приходить. Потом требовал. Следующим этапом наверняка были угрозы, но к тому моменту Санчез перестал их читать. И, конечно, он не слушал. Наказанием за это была тупая боль под рёбрами и стекающая по подбородку кровь. Подратые на коленях джинсы и сами колени сбитые. Кровоточащие ладони. В них – мелкая щебёнка. Противно было. В каком-то помешательстве он звонил Пугоду, хотел ему рассказать о том, что с ним только что сделали... Зачем – понятия не имеет. Даже хорошо, что в тот раз Пугод как всегда не взял трубку. Компания вполне внятно донесла, что появляться в их поле зрения не стоит. Санчеза хватило на пару дней, ага. Второй заход издевательств... Ровно всё то же самое, на самом деле. Доломали нос. Только теперь больше со смехом, чем со злостью. Санчез добрую половину процесса в облаках летал, выскальзывая в реальность на пару секунд с новым приступом боли. Там был Пугод. Санчез видел его вживую в последний раз. Он, кажется, в тот момент ощущал к нему ещё больше, чем за все-все предыдущие месяцы. А следующие недели две ощущал только смятые простыни под собой и головную боль. Видел только потолок своей спальни. Его ломало-ломало-било-давило, по стене мазало противной кровавой лужицей. Ломало, конечно, больше от недостатка Пугода, чем оттого что на кухне остался всего один пакетик, который приходилось растягивать, как только можно. Санчез плохо помнит, что вообще тогда происходило. Он ведь ничего не делал и мало о чём думал. На потолке пятна и трещины сплетались в силуэты людей, домов, машин... В силуэтах людей Санчез видел самого себя. Вывернутого такого. С этим сломанным носом и в мятой одежде. Потом он ловил себя на мысли, что другие, ещё более нечёткие фигурки чем-то напоминают старых друзей. Ну, тех, что были до появления Пугода. И что Санчезу тепло от мысли, что на потолке они снова с ним. Вопреки всем здравым мыслям о том, что видеть их не стоит. А стоит видеть Пугода. Хотелось бы видеть Пугода. На все эти дни Пугод сбежал из его сознания и воображения. Мысли о нём прятались среди прочих неясных ощущений, утекали вместе со слезами и впитывались в простыни. (Дома заканчиваются. За ними и кусты. Его встречает широкое поле) Экономить не получалось. Санчез всегда отсыпал чуть больше, чем планировал. Никак не мог себя контролировать. Или не пытался. Или... Он в этом не уверен. Вообще ни в чём, что было до сегодняшнего дня. А в сегодняшний день к нему в голову вернулся образ Пугода. Санчез всё ещё плохо соображает, всё ещё еле держится на ногах – но это лучший из последних дней. Он проснулся часов шесть назад, в голове прояснилось и стало понятно, что он собирается делать. «Это всё неправильно» Санчез шёл вдоль рельс. С поля ещё видно дома – не те частные, а пара девятиэтажек у самого вокзала – но ощущение возникает, будто они далеко-далеко, и идти до них понадобилось бы несколько дней. Здесь, не сдвигаясь с места, можно простоять хоть до пяти утра, пока не поймаешь глазами в далёкой дымке жёлтые огоньки. Пока не услышишь гул приближающегося поезда. Санчез звонит Пугоду ещё раз. Он всё ещё в блоке, и в данную конкретную секунду рад этому. Было бы странно, если бы Пугод ответил сейчас, в самый последний момент. Санчез даже не знает, изменил бы он тогда свои планы? Что сказал бы ему? Стук колёс поезда о стыки рельс – твёрдые удары по клавишам пианино. Мелодия звучит как счастье. И мягким дрожащим голосом обещает Санчезу облегчение. И напоминает колыбельную. И ностальгию навевает – хотя Санчезу никто никогда колыбельных не пел. Колёса бьют по рельсам. Стук – по ушам. Санчез улыбается. Телефон кладёт на землю экраном вверх. Сверху вниз смотрит на «Пугода» в последних вызовах. Хочет на него наступить... Нет-нет-нет, это плохая мысль! Он не может, он не смеет... Даже если это всего лишь надпись на его собственном телефоне. Ему просто стоит успокоиться. Приготовиться, время рассчитать. Он тут, в конце концов, не просто так дожидается. И всё хорошо. Всё так легко. Колёса бьют по рельсам. Колёса рассекают шею. Либо он потерял сознание раньше, чем успел что-то почувствовать, либо умирать действительно совсем не больно.