О чём молчат Снейпы

В одиннадцать лет, как и всякий юный волшебник, я получила письмо из Хогвартса. Конверт с пурпурным восковым гебом и точным адресом принёс чернокрылый филин. Я даже не удивилась: мои родители были магами, и магия текла в моих венах, как кровь, но все равно очень обрадовалась, уже хотела начать собираться. Но отец сказал «нет». Не резко, не с криком — тихо и твердо, словно отрезал нить.  — Ты останешься дома. Я пыталась спорить, умолять, даже плакать.Без толку. Но отец не менял решений. Так начались мои «домашние годы». Мы бывали в Косом переулке, покупали учебники, пергамент, чернила, новую мантию. Отец сам отмерял длину палочки у Оливандера, проверяя, чтобы древесина и сердцевина соответствовали моему темпераменту. Он следил, чтобы у меня было всё необходимое. Но в поезд я не садилась. Отец преподвал в Хогвартсе уже много лет. Каждый вечер он возвращался домой с грудой свитков, книг, набросков лекций. Я тайком листала его конспекты: зелья, темные заклинания, защита от оборотней. Иногда он заставал меня за этим, хмурился, но не отнимал. Лишь бросал: — Если уж читаешь, разбирай формулы внимательно. Ошибки здесь смертельны. Он не хвалил. Не говорил «молодец». Но и не запрещал. Это, наверное, было его способом доверять.  О Хогвартсе он почти не рассказывал. Лишь однажды, после первого моего «пропущенного» года, пришёл мрачный, с зажатыми челюстями. Бросил на стол выпуск «Ежедневного пророка» и процедил: — Гриффиндор получил дополнительные баллы. Из‑за… Поттера. Я запомнила его взгляд — холодный, колючий, будто он снова видел перед собой не меня, а кого-то другого. Потом он замолчал. Еще на год. И вот мне тринадцать. Гормоны бушуют, как зелье в неумелых руках. Каждый день в четырёх стенах казался пыткой. Я смотрю в окно на улицу, людей, которые ходят туда, сюда и не могут успокоиться в спешке, и чувствую, как внутри растет упрямая острая мысль: «Я не останусь». Говорить с отцом было страшно. Раньше любые попытки заканчивались одним: его молчание, дверь, за которой я пряталась, чтобы не видеть его.   Вечером он пришёл поздно. Я слышала, как он ставит зонтик в стойку, снимает плащ, проходит в кабинет. Запах дождя и дубовой коры остался в коридоре. Я заглянула в дверь. Он сидел у лампы, окружённый стопками книг и свитков. Перо скользило по пергаменту, оставляя чёрные, как его волосы, строки. На столе учебники по зельеварению, по Защите от Темных Искусств, по истории магии. Рядом чашка давно остывшего чая и маленьких флакон с тонизирующим зельем. Отец выглядел усталым. Его чёрные волосы беспорядочно лежали на плечах, мешки под глазами стали ещё больше, пальцы, привыкшие к точным движениям, слегла дрожали. Он выглядел старше своих лет: мешки под глазами, складки от носа до уголков рта, между бровями. Я уверена, что никто в замке и не подозревал, что ему на самом деле 34 года. Его глаза всегда были холодные, отстраненные и похожи на длинные, темные тоннели.  Я замерла на пороге. Хотела сказать: «Папа, пожалуйста». Но вместо этого прошептала: — Ты опять работаешь… Он поднял взгляд. Не сердито. Не холодно. Просто устало. — Программа требует точности. Ты знаешь. Я сжала кулаки. — А я? Я хочу знать, почему я не могу быть там? Он закрыл книгу. Медленно. Очень медленно. — Потому что я знаю, что там происходит. И не хочу, чтобы ты… — он не договорил, но я услышала недосказанное: «… как она». Я вздохнула. — Я не она. Я — это я. Он посмотрел на меня долго, будто впервые видел. Потом опустил глаза к пергаменту и сказал: — Ты не понимаешь на сколько там опасно. — А здесь безопасно? — спросила я, разведя руками — ты все время молчишь, прячешь меня,  словно я хрустальная! Он резко встал. — Ты не знаешь, что творится в мире. — Так расскажи! — вскрикнула я — или хотя бы доверься мне! Молчание. Всепоглощающее долгое молчание. — Я… подумаю — наконец ответил он.  Я сидела за столом и ждала отца. На столе стоял мой любимый ужин, который приготовил отец. Обычно в это время он приходил и мы молча ели, но сейчас прошло уже пол часа, а его все нет. Когда, наконец, он вошёл, я заметила, что он, мягко говоря, не настроен на разговор. Но отступать было уже некуда. — Ты решил? — нерешительно спросила я. Он сел на свое место, взял в руки вилку. — Ты не едешь — сказал он ровно и строго — и это не обсуждается. — Но ты же сказал, что подумаешь! — Подумал. Ответ — нет. — Почему?! — я почувствовала, как к горлу подступает ком. — потому что ты боишься? Боишься, что я повторю судьбу мамы? Его взгляд стал ледяным: — Не смей сравнивать. — А что мне остается? Ты даже не пытаешься понять! — Я пытаюсь тебя защитить. — От чего?! От жизни?! — я сжала кулаки — ты хочешь, чтобы я всю жизнь проторчала здесь, в этой клетке? — Это не клетка. Это дом. — Дом без свободы — не дом. — я встала и пошла в комнату. — Арина, вернись! — но я не послушала. Я шла, сжимала кулаки, стиснула зубы, лишь бы не заплакать при отце. Оказавшись в комнате, я дала волю эмоциям: скатилась по двери на пол, поджала ноги и заплакала. Плакала сначала от обиды, что опять вынуждена сидеть дома, но постепенно слезы перешли в обиду на отца, за то, что он так холоден со мной, опекает как свечку, которую очень легко задуть, за то, что не понимает меня, и не старается понять! За то, что не показывает эмоций, и я никогда не могу его понять. Я начала успокаиваться, как в окно постучали. Это была сова крестного. Я открыла окно, она залетела внутрь. Я забрала письмо, но не успела толком распечатать его, как в том же самом окне появился крестный на метле. — Привет, волчонок! — сказал он, залетел в комнату и закрыл окно. Он убрал метлу и развел руки в стороны. Я обняла Римуса и прижалась ещё сильнее. — Привет. — буркнула я. — Ну что, договорилась со своим стариком? — Римус усмехнулся. Он всегда так шутя называл старого знакомого. За глаза, конечно. — Нет. Опять буду дома. — Мда. Старик совсем тебя запер — он задумался, сел на кровать. Тут он заметил мои покрасневшие глаза. — эй, что случилось? Плакала? — Немного. — А почему? — он сел на кровать и похлопал по месту рядом. Я села. — Сначала из-за того, что буду дома. Потом из-за папы. Что он такой… — я замялась, не могла подобрать слово, которое бы описало его — отстраненный чтоли… холодный. — Я с ним поговорю по этому поводу. — ответил Римус и замолчал. Спустя несколько секунд он улыбнулся и спросил — А не хочешь пошалить? — он поднял голову и посмотрел на меня с хитрой улыбкой. — Как? — спросила я. Римус начал шептать мне на ухо свой план. Когда он закончил, я задумалась. План был хорош, но я волновалась за чувства папы. — И твоё решение? — Римус, легко улыбнувшись,  посмотрел на меня. Я знала, он поймет, если я откажусь. Но упустить такой шанс было бы грехом. Поэтому, подумав ещё немного, я сказала то, от чего у Римуса улыбка растянулась до ушей. — Папа меня убьет.