Вопреки памяти

Flashback

Они стояли у панорамного окна, держась за поручни, и смотрели вперёд на быстро меняющуюся картину леса. Победители. Но что именно они выиграли? Китнисс чувствовала, как под ногами вибрирует металл самого дорогого поезда Панема, и эта мощь казалась ей издёвкой. Она была уверена: это не победа, а всего лишь короткая отсрочка смертного приговора. Хеймитч был прав, и признавать это было тошно. Капитолий не прощает унижений. Он не забудет их выходку с ягодами. Вопрос лишь в том, когда и как он заставит её платить по счетам. Пит перевёл взгляд с мелькающих крон на неё. Он стоял так близко, что она ощущала тепло его руки, почти касающейся её запястья. Несмотря на хромоту и непривычную тяжесть протеза, о котором напоминал тихий, едва слышный щелчок при каждом его движении, Пит казался пугающе спокойным. В его взгляде не было привычного обожания — только прозрачная, колючая честность. — Что теперь будет? — тихо спросил он. В его голосе не было дрожи, только ожидание. Пит не смотрел на дверь вагона, за которой скрылись распорядители, он смотрел на неё, словно она была единственным источником правды в этом поезде. — Мы вернёмся. И постараемся всё забыть. Просто жить дальше, — отрезала Китнисс. Слова вырвались слишком громко, почти грубо. Она надеялась, что если произнесёт это с напором, то перекричит и шум поезда, и нарастающий гул страха в собственной груди. Ей отчаянно хотелось верить, что ложь, сказанная уверенно, станет реальностью. Пит улыбнулся — медленно и печально, так, что у Китнисс внутри всё натянулось, как тетива. Он не отвёл глаз, и под этим прямым взглядом её попытки притвориться, что всё в порядке, рассыпались в прах. — Я не смогу забыть, — в его голосе прозвучала стальная твёрдость. — И не хочу. Каждая секунда там… она была настоящей. Даже если для тебя это не так. Он чуть крепче сжал поручень, и Китнисс увидела их отражение в темнеющем стекле. Две хрупкие фигурки в тяжёлых, расшитых золотом одеждах. Живые мертвецы в роскошной витрине. — Теперь это с нами навсегда, Китнисс. Навсегда, — произнёс он, и эти слова ударили её в солнечное сплетение, выбивая воздух. — Мы не сможем отпустить события на Арене. Ни дома, ни во сне. Китнисс лишь плотнее сжала челюсти, отказываясь принимать этот приговор. Она всё ещё надеялась, что Арену можно сбросить на пороге, как грязную обувь. Что её можно вытравить из памяти. Она ещё не знала, что Пит — тот самый Пит, который сейчас клялся помнить каждый вздох — через год будет смотреть на неё глазами врага, не узнавая в ней человека, которого любил.

***

Пит стоял у окна, спиной к ней. Китнисс наблюдала за ним, и внутри росла хрупкая, почти болезненная уверенность: всё кончено. Он вернулся. Месяцы в Капитолии, врачи, лекарства — это сработало. Перед ней снова был прежний Пит, просто немного уставший. Она так отчаянно цеплялась за эту веру, что любая тень на его лице казалась лишь игрой света. «Он просто устал, — убеждала она себя. — Это пройдёт. Он снова станет тем, кем был». Но где‑то глубоко внутри шевельнулся холодный червячок сомнения. А что, если эта усталость — не от лекарств? Что, если он просто хорошо скрывает то, что прячется под поверхностью? Она отогнала мысль. Нет. Он вернулся. Он здесь. Остальное не важно. Китнисс подошла к столу, взяла чайник и протянула ему чашку. — Чай? — спросила она, стараясь поймать его взгляд. Пит вздрогнул, будто её голос ударил током. Он присел напротив, и начал машинально вертел в руках ложку — раз, другой, третий… Ритмичное дзинь-дзинь металла о блюдце. — Да, — он моргнул, сжал и разжал пальцы. — Просто задумался. Когда он взял чашку, Китнисс заметила, что рука слегка дрожит. Но он тут же поставил её обратно, будто обжёгся. Где‑то за окном застучали молотки — рабочие чинили крышу соседнего дома. Пит замер, прислушиваясь. Его пальцы непроизвольно сжались на подлокотнике кресла. — Ненавижу этот звук, — пробормотал он. — Что? — не расслышала Китнисс. — Ничего, — он тряхнул головой. — Просто… слишком громко. Но когда стук повторился, он резко встал и вернулся к окну, будто хотел прогнать рабочих одним взглядом. Она потянулась за чайником, и ладонь, всё ещё расслабленная после тёплого воспоминания, соскользнула. Металлическая крышка с оглушительным звоном ударилась о каменный пол. Звук прозвучал как команда «пли». Он вздрогнул так резко, словно в тело вошёл разряд тока. Секунда — и он уже мёртвой хваткой вцепился в край столешницы. Китнисс увидела, как побелели его костяшки, как жгутами натянулись мышцы на шее. Он не оборачивался, но по этой застывшей, сгорбленной спине она поняла: он борется с чудовищем внутри себя. Звук удара крышки эхом отозвался в голове. Перед глазами всплыли белые стены клиники Капитолия. «Вы здоровы, мистер Мелларк, — говорил врач, сверяясь с какими‑то показателями на экране. — Все показатели в норме. Вы полностью реабилитированы».Пит тогда кивнул, хотя знал — они лгут. Или лгут себе. Они залечили его тело, но не трогали того, что сидело внутри. Того, что просыпалось от резких звуков, от запаха дыма, от слишком громких голосов. «Норма, — повторял он про себя, глядя на свои дрожащие руки. — Я нормален. Я здоров». Но сейчас, впиваясь пальцами в столешницу, он понял: норма — это маска. И она вот‑вот треснет. «Он не переродок», — эта мысль забилась в её голове, как раненая птица. Китнисс замерла, боясь, что если признает очевидное, весь её заново отстроенный мир рухнет вслед за этой крышкой. Она злилась на этот звон, на собственную неловкость — за то, что случайность разрушает её идеальную картинку его исцеления. Он не мог быть таким. Только не снова. А в это время он чувствовал, как реальность рассыпается в пыль. Ему говорили, что это пройдёт. Он сам убеждал себя, что приступы — лишь отголоски плохих снов. Но сейчас, впиваясь ногтями в дерево, он с ужасом осознавал: всё ложь. И он сам врал себе. Тьма, вшитая в него Капитолием, никуда не делась. Она просто затаилась, выжидая случайного звука, чтобы снова сомкнуть пальцы на его горле. Это не было минутным помутнением. Это был факт, с которым теперь предстояло сосуществовать. Навсегда. — Пит? — прошептала она, надеясь, что он сейчас обернётся и улыбнётся той самой, знакомой улыбкой. — Уходи, Китнисс, — его голос был сухим и надтреснутым. Он не шевелился, боясь, что малейший жест сорвёт предохранитель и превратит его в убийцу — Просто уйди в другую комнату. Пожалуйста. Он сжал край столешницы так, что костяшки побелели. — Они сказали, что всё пройдёт, — прошептал он. — Врачи. Что я буду здоров. Но они не знали… не знали, что оно просто ждёт. Ждёт момента, когда я расслаблюсь. И теперь я не знаю, что из нас двоих — я или оно — на самом деле управляет этим телом. Китнисс медленно попятилась, чувствуя, как внутри всё вымерзает. Она не хотела принимать эту правду, она жаждала чуда. Но, закрывая за собой дверь, она всё ещё слышала его тяжёлое, свистящее дыхание — вздох человека, который только что понял, что его война продолжается внутри его собственной головы.

***

Она бесшумно закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, словно пытаясь отгородиться от всего, что только что произошло. В груди клубилась тьма, густая и липкая, но где‑то на самом её краю мерцал крошечный огонёк — упрямый, несгибаемый. Не раздумывая, она направилась в свою комнату. Здесь всё казалось чужим и слишком тихим, будто дом затаил дыхание после случившегося. Китнисс подошла к тумбочке у кровати, открыла верхний ящик и нащупала маленькую бархатную коробочку. Внутри, на мягкой подкладке, лежала жемчужина — крошечная, почти невесомая, с мягким перламутровым блеском. «Он всё ещё там, — подумала Китнисс, и в груди что‑то отпустило. — Где‑то внутри. Тот Пит, кто дал мне это. Тот, кто был рядом, когда я больше всего в этом нуждалась». Пальцы невольно сжались вокруг жемчужины. Она не позволит тьме поглотить его. Не позволит Капитолию стереть его до конца. Китнисс разжала ладонь, ещё раз посмотрела на жемчужину — тугой узел страха в груди начал ослабевать, сменяясь тихой, упрямой решимостью. Она аккуратно убрала жемчужину обратно в коробочку, закрыла ящик и глубоко вздохнула. «Я найду тебя, — мысленно пообещала она. — Где бы ты ни спрятался. Я найду». Продолжение следует...