Часть 1
11 апреля 2026 г., 20:55
Март замечает его первым.
Он бредёт, совершенно один, по ржавым заросшим рельсам планеты, на которой остановился Экспресс. Вокруг высится лес — непроглядный и пахнущий хвоей, хотя Дань Хэн впервые видит деревья, из которых он состоит.
— А разве это не заброшенный континент? — спрашивает Воскресенье, когда они вчетвером высовываются из дверей первого тамбура и смотрят на незнакомого человека.
— Может, это животное, — предполагает Келус. Он шамкает, потому что секунду назад запихал в рот «Кислые сны», и при мысли о пенаконийском мармеладе у Дань Хэна фантомно сводит зубы.
— Какое, человек? Посмотри на него! — возмущённо парирует Март, указывая на фигуру. Та приближается — идёт, не ускоряясь, но с заметной упругостью в шагах. Будто перекатывается с носка на пятку или хочет пуститься вприпрыжку, но почему-то не делает этого.
Дань Хэн разглядывает его, пока за спиной Март и Келус начинают препираться. Слышится мычание — это Март, видимо, запихивает Келусу оставшийся мармелад в рот. Воскресенье тихо смеётся.
Сама планета, на которой они остановились, не заброшена, но эта часть — точно. Так говорят карты и заброшенные заросшие города, которые они видели по прибытии. Это вынужденная остановка для Освоения — насколько она может быть вынужденной на бесцельном, свободном пути. Но несколько дней назад Экспресс попал в пояс астероидов, и их хорошенько поколотило камнями; Химеко, решив не рисковать лишний раз, захотела осмотреть двигатель. Пом-Пом воспользовалась остановкой, чтобы отдраить весь поезд.
Они давно закончили; с двигателем всё было в порядке; Экспресс собирался в путь.
Ни разу за время их остановки они не видели никого, кроме лесных животных и птиц.
Тот, кто идёт к ним сейчас, определённо принадлежит к человекоподобной расе. Высокий, с длинными конечностями и красно-каштановыми волосами, собранными в два косых хвостика по бокам. В руке он несёт саквояж, жизнерадостно им покачивая. Его не смущает ни отсутствие перрона, ни то, что посреди леса вдруг откуда-то появился поезд. Он явно держит путь к ним.
— Привет! — Келус высовывается у Дань Хэна из-за плеча. От него пахнет лимоном и яблоком, сладкой, конфетной кислотой. — Мы скоро улетаем! Ты к нам?
Трава и камни шуршат под лакированными туфлями незнакомца. На нём нечто, напоминающее костюм — полосатые брюки, бордовый жилет, чёрная рубашка. Из кармана жилета торчит то ли платок, то ли голова игрушки. Когда он подходит ближе, беспечно раздвигая кустарники, у игрушки Дань Хэну мерещатся бегающие глаза.
— Привет, — мурчит незнакомец. Остановившись перед тамбуром, смотрит на них снизу вверх, сверкая переливающимися золотисто-багряными глазами. На тонких губах играет улыбка, обнажающая острые зубы. — Звёздный Экспресс, да на нашей захудалой планете. Возьмёте к себе заблудившегося последователя Акивили?
Раздаётся два восторженных вздоха; Келус и Март привычно рады новым друзьям. Медлит только Дань Хэн. Что-то смущает его в этих поблескивающих глазах.
Но Келус и Март уже спрыгивают на землю, по пути ломая ветки кустарников. Они окружают незнакомца, с любопытством суются к нему, Март достаёт камеру. Говорит что-то о том, что Освоение никогда не делает остановок впустую, а Келус дружелюбно предлагает свой мармелад. Но Дань Хэн остаётся на месте. Переглядывается с Воскресеньем, который вопросительно смотрит.
И лишь когда незнакомец берёт протянутую Келусом руку и, наклонившись, галантно целует костяшки, с восторженной ухмылкой заглядывая ему в глаза, Дань Хэн понимает: хотя они с Воскресеньем стояли в дверях тамбура первыми, незнакомец ни разу не посмотрел ни на них, ни на Март.
С первой секунды его внимание приковывал Келус.
***
Вскоре выясняется, что незнакомца зовут «никак». — Никак? — переспрашивает Келус, потому что Март убежала искать Химеко, господина Янга и Пом-Пом, а Воскресенье слишком вежливый, чтобы задавать такие вопросы. — Никак, — подтверждает незнакомец, оглядывая общий вагон. В его глазах пляшет любопытство, но это любопытство человека, который знает, что должен увидеть, и просто сравнивает ожидания с реальностью. — Вы ведь не в первый раз на Экспрессе? — спрашивает Дань Хэн, но вместе с ним подаёт голос Келус: — Значит, будем называть тебя Безымянным! Вопрос Дань Хэна остаётся проигнорированным. Губы незнакомца растягиваются в улыбке, и он изящно проворачивает запястье в воздухе. У него длинные пальцы, острые чёрные ногти. Они явно не накрашены — чёрная сама ногтевая пластина, и эта чернота перетекает на кончики пальцев. — Какое подходящее имя, — воркует он. — Я тот ещё Безымянный, ха-ха. У него странный смех, будто непроизвольный. Дань Хэн, поджав губы, сдерживает желание призвать в руку Пронзающий облака. Это редкое недоверие удивляет его самого, но у него есть оправдание. Он страж Экспресса — он должен защищать его пассажиров. Даже если сам не понимает, от чего. В отличие от новоявленного Безымянного, Келус помнит о существовании Дань Хэна. Оглянувшись на него, удивлённо вскидывает брови, будто до него только сейчас дошли его слова. — Погоди, что ты… — Он вновь смотрит на Безымянного. — Так ты из Первопроходцев? Улыбка Безымянного становится шире. Что-то шевелится в его нагрудном кармане, и оттуда действительно выглядывают маленькие глаза-бусинки. Сверкнув зелёным, тут же пропадают обратно. — Ах, — говорит он, прикладывая руку ко лбу. — Как давно это было. Годы, нет, янтарные эры назад… Глаза Келуса загораются, но он не успевает наброситься на него с расспросами, потому что двери соседнего вагона распахиваются, и оттуда вываливается Март. Дань Хэн чувствует, как расслабляются его плечи, потому что за ней в дверях появляются старшие члены экипажа. — Химеко, господин Янг… — начинает он, но его снова перебивают. На этот раз — Пом-Пом. Поначалу он даже не понимает, что происходит. — Ты! — раздаётся пронзительный крик, и улыбка на лице Безымянного сменяется удивлением, а затем возвращается, сверкая искренним, неподдельным восторгом — и плевать, что Пом-Пом, подлетев, принимается колотить его перьевой метёлкой по рукам и ногам. — Ты! — кричит она в ярости. — Ты! Ты! Ты! Сказала же: ноги твоей здесь не будет! Выметайся! Выметайся, давай! Но Безымянный хохочет, и этот звук ещё более странный — одновременно лай собаки и колокольчики на ветру. Дань Хэн, уже рванувший вперёд, замирает с копьём; остальные останавливаются тоже. Март опускает натянутый лук, Келус чешет затылок, сжимая в другой руке биту. Потому что Безымянный пригибается, складываясь чуть ли не пополам, и подставляет под метёлку Пом-Пом голову, плечи. Вовсе опускается на колени, чтобы было удобнее его колотить. — Как я соскучился, мой дорогой проводник, — нараспев тянет он. Пом-Пом заезжает ему перьями по голове ещё раз, а затем — абсолютно необъяснимо — вдруг отбрасывает метёлку, укладывает лапки незнакомцу на плечи — и начинает рыдать.***
Подкравшись сбоку, Келус упирается подбородком Дань Хэну в плечо и обнимает обеими руками за пояс. — Почему ты так на него смотришь? — спрашивает он, и Дань Хэн слегка поворачивает голову. На лице Келуса нет ухмылки, но она таится в голосе и в глазах. Он видит недоверие Дань Хэна, но оно его веселит. — Как? — спрашивает Дань Хэн ровно. Он сидит на кресле с планшетом в руках. Читает книгу, хотя сам то и дело поглядывает на Безымянного, который валяется на диване и болтает о чём-то с Пом-Пом, пока та восседает у него на груди. — Как будто хочешь прогнать. Тебя даже Воскресенька не так смущал, когда мы его взяли. А он, между прочим, ужасный всепланетный диктатор! — Я всё слышу, — вздыхает Воскресенье с соседнего кресла, но даже не пытается возражать. Келуса невозможно остановить, если он что-то себе надумал. — Я не хочу его прогонять. Он просто… — Дань Хэн не знает, какое подобрать слово. Жуткий? Неприятный? — Странный, — останавливается он наконец. Келус пожимает плечами. С внезапных рыданий Пом-Пом прошло уже некоторое время — достаточное, чтобы проводник взяла себя в руки и подняла Экспресс в космос. Но она вернулась к Безымянному, стоило им выйти из прыжка и двинуться дальше по серебряным рельсам, и с тех пор не отходила от него ни на шаг. Оказывается, когда-то он действительно путешествовал с ней. — Давно это было, — сказал он, когда господин Янг вежливо уточнил его возраст. — Вас тогда даже в планах не было. Даже тебя, видьядхара. — И он рассмеялся, а Дань Хэн молча выпустил копьё из рук, пряча его в пространстве Пути. Безымянного тут же, конечно, завалили вопросами. Кем он был — «просто долгожитель, просто долгожитель», — что он видел — «хе-хе, вы тоже бывали на Тайкияне?» — и почему вдруг вернулся. На последнее он не ответил, только захихикал и увильнул. Но посмотрел на Келуса, и хотя Дань Хэн безоговорочно верил Пом-Пом, сомнения его так и не отпустили. Даже если раньше этот человек был Безымянным — кто знает, кем он был сейчас? Поговаривали, один из бывших навигаторов Экспресса основал секту Завершённости; может, и этот переметнулся к врагам? Но кого мог так заинтересовать Келус? Охотников за Стелларонами? Возможно, но вряд ли. Не считая Элио, их было четверо, и они не скрывались. Легион Антиматерии? Бесспорно, но они бы свалились с неба разрушительной толпой и точно не пришли бы втираться в доверие, пользуясь знакомством с Пом-Пом. Недотёпы в масках? Дань Хэн косится на Безымянного, его ухмылку, его странную одежду и длинные когти. У него нет маски, и всё равно. Может, он правда один из них. — Сам ты странный, — мягко фыркает Келус ему в волосы. Дань Хэн вздрагивает — задумавшись, он успел забыть, что Келус практически висит на нём. — Разве это не в природе Первопроходцев? С этим Дань Хэн поспорить не может. Да, наверное. Все они действительно странные. — Я всё равно за ним пригляжу, — говорит он и содрогается, когда Келус щекотно дует ему прямо в ухо. — Защитник, — смеётся он, а потом разжимает объятия и вприпрыжку скачет к Безымянному, который смотрит на него с вальяжной улыбкой. Дань Хэн косится на Воскресенье; тот косится на него. Вместе они разделяют минуту понимающего молчания.***
Из купе Химеко пахнет кофе. Играет негромкая музыка — некая классика, любовь к которой они делят с Воскресеньем. Помедлив, Дань Хэн стучит в дверь. — Открыто! — доносится голос Химеко. Дань Хэн в этом не сомневался — просто не хотел вламываться, как частенько вламываются к нему Келус и Март. Один раз они застукали его отрешённо играющим с собственным хвостом. Было неловко. У Химеко нет хвоста, зато её купе завалено чертежами и распечатанными рецептами кофе. Отдельный шкаф выделен под кофейные зёрна с разных планет, рядом — блестящая стойка с новенькой кофе-машиной и прочими приспособлениями для варки кофе. На соседнем стеллаже рядком стоят бутылки сиропов разной наполненности. В их сторону Дань Хэн старается не смотреть; нельзя проявлять внимание к кофе Химеко, если хочется жить. Сама Химеко сидит за рабочим столом, на котором возвышается… нечто. Оно напоминает громадный поршень двигателя, и Дань Хэну интересно, но он пришёл не за этим. Машинное масло блестит на ухоженных руках Химеко. Она с улыбкой смотрит, как он останавливается посреди купе. Возможно, нужно аккуратнее подойти к этой теме, но… — Вы ведь не путешествовали с Безымянным до того, как я присоединился? — вырывается у него, и Химеко смеётся, вытирая руки о тряпку. — Вельт должен мне дегустацию кофе, — говорит она. — Мы думали, ты сначала придёшь к нему. Любить — значит, знать, и всё в этом духе. Дань Хэн не уверен, стоит ли смущаться, что его так легко прочитать. Но Экспресс его семья, а в семье все любят друг друга поддразнивать; по крайней мере, Дань Хэн так думает. В конце концов, расплывчатые воспоминания о его прошлой жизни — не лучший пример семьи. (Хотя Дань Фэна тоже любили дразнить.) Вместо ответа он присаживается на кровать и выжидающе смотрит. — Нет, — говорит Химеко. — Мы с ним не путешествовали. Пом-Пом говорит, что это было давно. Насколько давно? До того, как Химеко починила Экспресс, он не путешествовал долгое время. Янтарные эры, не меньше. Разве может их новый попутчик быть старше нескольких янтарных эр? Логика говорит: почему нет? Сам Дань Хэн, технически, старше. Не его сознание, но его… эссенция? Дух? Он знает, что существуют расы настолько долгоживущие, что даже для жителей Сяньчжоу они будут казаться бессмертными. Его смущает не только это. Когда он попытался спросить об этом у Пом-Пом и Безымянного напрямую, то не получил ответа. Безымянный его просто проигнорировал — Дань Хэн уже понял, что для него на Экспрессе не существует никого, кроме Келуса и в какой-то мере проводника; он только похлопал глазами — одним за раз, закрыв сначала правый, затем левый, мигая, как семафор, — и загадочно удалился. Пом-Пом же начала ворчать и назвала Безымянного худшим на свете. Но она не спешила его выгонять. Наоборот, в последние дни она только и делала, что всюду семенила за ним. Химеко пересаживается на кровать, тянет к нему руку. Дань Хэн не шевелится, но она убирает её сама: вспоминает, видимо, что ладонь до сих пор в масле. Он бы не стал её останавливать. — Не волнуйся, — говорит она без тени волнения, с юмором, таящимся на глубине её глаз. Несмотря на их разницу в возрасте — Дань Хэн намного, намного старше её — он всё равно чувствует себя подростком. Это приятное чувство. — Если бы Пом-Пом искренне считала его опасным, она бы давно его прогнала. Ты знаешь, как она оберегает Экспресс. Об этом знает каждый заблудший жаложук, получающий по жвалам метёлкой. Дань Хэн не вздыхает, но он близок к этому. Как сказать Химеко, что его беспокоит Келус? Точнее, взгляды, которыми Келуса сопровождает их новый попутчик. Она ведь не может не замечать. — К тому же, ты не один, — продолжает Химеко и улыбается ему краем губ. Почти хитро. — Мы тоже за ним приглядываем. А если что-нибудь разузнаем — скажем тебе, и ты продолжишь защищать… ну, кого хочешь защищать. Да, его определённо поддразнивают. — Спасибо, — говорит он всё равно, поднимаясь. А когда подходит к двери, оборачивается. — Мисс Химеко? — М? — склоняет голову та. — Если бы я пришёл к господину Янгу, что были бы должны вы? — Посмотреть с ним сезон его любимого аниме, — отвечает она, весело сверкая глазами.***
Посреди ночи его будит то, что Дань Хэн может описать только «безумным шёпотом». Открыв глаза, он смотрит на громадную куклу Искорки, взирающую на него с тумбочки у кровати. С появлением Безымянного на Экспрессе Дань Хэн стал чаще ночевать с Келусом, неспособный утихомирить разбушевавшееся чутьё. В этом есть свои плюсы — они очевидны, — но есть и минусы. То, например, что их биологические часы находятся на разных континентах — как ещё объяснить то, что Келус не способен лечь раньше пяти утра? — Влево, влево, влево, — раздаётся со стороны компьютера азартное шипение, и Дань Хэн, поморгав, приподнимается на локте. С плеча падает край тёплого одеяла, которым он не укрывался, когда засыпал. Свет выключен; Келус сидит за компьютером в темноте, выхваченный голубовато-розовым сиянием монитора. На его голове — большие наушники, и он прикован к экрану, где носятся разноцветные шары в очень хаотичном подобии гонок. Когда шипение сменяется приглушённым возгласом и довольной насмешкой, Дань Хэн понимает, что Келус не один. Он явно с кем-то играет. Зная его — с хакершей из Охотников. Келус не замечает, когда Дань Хэн поднимается. Ему по-детски хочется завернуться в одеяло и идти так, таща за собой его край будто хвост, но он со вздохом давит в себе это желание. Он хочет пить, а идти в одеяле будет неудобно. Сонно подобравшись к Келусу, он утыкается губами во взъерошенную макушку. Келус, вздрогнув, стаскивает наушник с одного уха. — Чего не спишь? — спрашивает он бодро, но всё ещё шёпотом. — Я тебя разбудил? Наверное, но Дань Хэн просто качает головой. Его голос ещё не проснулся. — У тебя есть вода? — бормочет он хрипло вместо этого. Келус задумчиво елозит по столу мышкой. — Если ты считаешь за воду Усладу, — говорит он. Его волосы мягкие, и только поэтому Дань Хэн не вздыхает. — Я на кухню, — сообщает он. Из наушников доносится недовольный девичий голос; один из шаров на экране нервно подскакивает. «Эй! Эй, ты вообще тут?» — слышит Дань Хэн. Келус оборачивается к нему. — Я с тобой, — говорит он, что явно вызывает бурю эмоций на том конце. Один раз Серебряный Волк взломала проигрыватель в общем вагоне и три недели ставила одну и ту же мелодию; Дань Хэн больше не хочет нарываться на её ярость. — Сиди, — говорит он, укладывая Келусу руки на плечи. — Тебе что-нибудь принести? — Если найдёшь, то пачку хитрой закуски из нижнего ящика, — отвечает тот, уже кося одним глазом в экран, где одна за одной сменяются цифры отсчёта. — Спасибо, Дань Хэн. Он снова натягивает наушники, а Дань Хэн отходит. Зевая, спускается по винтовой лестнице и босыми ногами шлёпает по холодному полу вагона. Это бы его разбудило, не впадай он на холоде в анабиоз. Кухня Экспресса — точнее, вагон-ресторан, — находится ближе к локомотиву. Дань Хэну приходится пройти несколько вагонов, прежде чем он добирается до тамбура. За дверью по его обе стороны тянется непроглядный космос; где-то в отдалении переливается туманность. Дань Хэн дёргает дверь, но до того, как успевает распахнуть её полностью, слышит голос: — …повод мне не доверять? Этот вертлявый, непонятно-скрипучий голос ему знаком. Стал знаком. В последнее время. Но если обычно Безымянный излучает лукавое веселье, сейчас он звучит… не устало, Дань Хэн бы так это не назвал. Скорее, без фальши. Хотя бы не так, как всегда. Пытаясь выяснить, с кем он разговаривает, Дань Хэн осторожно заглядывает в окошко двери. Стекло слегка матовое, и разглядеть получается лишь силуэты; почему-то ему кажется, что силуэт Безымянного… больше и длиннее, чем раньше. Раздаётся тихий стук — или нет, топот. Мягкие лапы, спрыгнувшие на пол со стула или столешницы. — Ты видел свой послужной список? Конечно, это повод тебе не доверять! — отвечает Пом-Пом, фыркнув. Но и её голос звучит серьёзнее. Сглотнув, Дань Хэн держит дверь приоткрытой на миллиметр — настолько, чтобы она не отсекала звук. Завтра ему будет стыдно, что он подслушивал, он это знает. Но что-то не позволяет ему отступить. — А, — судя по тени за окном, Безымянный отмахивается. В воздухе разливается сладость, в которой Дань Хэн запоздало узнаёт запах жженого сахара. — На этот раз ничего не будет. Клянусь головой, хи-хи. И снова этот смех, высокий и странный. За ним — шлепок: Пом-Пом бьёт Безымянного по ноге. — Было б, чем клясться! — бормочет она, а потом шебуршит чем-то. Требует: — На, пробуй. Старый рецепт. Несколько секунд слышится только чавканье, затем — аплодисменты. — Десять бы съел. Клянусь го… — Да, да, я уже в курсе, — ворчит Пом-Пом. Молчит, затем тихо вздыхает. Судя по силуэту, отходит к окну. Почему-то Дань Хэн представляет, как она смотрит в него, подняв голову. Вглядывается в далёкие звёзды. — Как будто я не знаю, чего ты сюда заявился. Дань Хэн замирает, вслушивается так, что начинают, кажется, болеть уши. Так, что забывает дышать. И всё равно по спине пробегают мурашки, когда он слышит: — Но так ведь похож, согласись? В этой фразе слышится… ликование. Пом-Пом долго молчит; мнётся? — Даже больше, чем мне бы хотелось, — наконец бормочет она. Только в её голосе ликование сменяется грустью, и Дань Хэн плохо видит через стекло, но ему кажется, что её уши печально свисают. Безымянный вздыхает. С шумом, практически присвистом глубоко в горле. Он то ли смеётся, то ли хочет рыдать. — Эти глаза… — Ага, — подтверждает Пом-Пом, и вон она шмыгает носом. — Эти глаза. Дань Хэн бесшумно отходит. Надеется, что настолько же бесшумно смог закрыть дверь. Сквозь мутное стекло он видит, как Безымянный соскакивает со столешницы и надвигается на Пом-Пом, и он точно, он точно значительно выше, чем Дань Хэну казалось. Но он не всматривается в него — что-то невидимое толкает его прочь, в обратное путешествие по вагонам, будто его ведёт невидимая рука. Он останавливается только у винтовой лестницы в вагоне для вечеринок. Понимает, что не помнит, как возвращался. Начинает сомневаться, не снится ли ему очередной кошмар. — Нашёл закуску? — полушёпотом спрашивает Келус, когда Дань Хэн поднимается в комнату. Экран компьютера больше не горит, и в комнате темнее, чем раньше; брошенные наушники валяются на столе. Келус ждёт на кровати, поглаживая по голове Мусорный Пряник, который сопит у него под рукой. Только тогда Дань Хэн вспоминает, зачем вообще выходил. — Нет, — отвечает он хрипло, сглатывая слюну. Оглядевшись, замечает на столе яблоко и бутылку Услады. Тоже пойдёт. Но даже позже, когда он сам забирается под одеяло, когда Келус настойчиво переплетает с ним ноги, хотя у Дань Хэна они ледяные, он ещё долго не может уснуть. Не из-за разговора на кухне. Просто ему кажется, что всюду за ним наблюдают невидимые глаза.***
Дань Хэн примерно на сотню процентов уверен, что Безымянный проклял Экспресс. Мысль, конечно, абсурдная: во-первых, Дань Хэн не верит в проклятья. Во-вторых, он сторонник презумпции невиновности — а Безымянный ни разу не был застигнут за саботажем. Но после его появления всё ведёт себя не так, как должно, и Дань Хэн не знает, что думать. Для начала в общем вагоне ломается люстра. Кит, висящий под потолком, не перестаёт светить, но теперь меняет цвета каждый раз, когда под ним кто-то проходит. Светится розовым, когда это Март, синим, когда Воскресение, зелёным, когда Дань Хэн. Тенденция на первый взгляд понятна, но над Келусом она начинает то переливаться цветами радуги, то покрываться пятнами в стильный горошек, и каждый раз он вздрагивает и запрокидывает голову, с любопытствующим весельем разглядывая кита. Затем посреди дня пироги, заготовленные Пом-Пом, исчезают из вагона-ресторана и каким-то образом оказываются в архиве, тщательно разложенные на каждом сантиметре поверхности. Пирогов значительно больше, чем могла приготовить Пом-Пом, но рецепт точно её — потому что Келус их, разумеется, пробует, хотя Воскресенье с Дань Хэном в один голос отговаривают его питаться непонятными и потенциально ядовитыми пирогами. Келуса это не смущает; потихоньку к поеданию присоединяются все, включая Безымянного. Последним затягивают Дань Хэна — тот сдаётся, когда даже господин Янг с лёгким кряхтением усаживается на пол и подтягивает к себе тарелку с пирогом тростью. Дальше Цыц на целый день вдруг выходит из строя, а затем начинает шутить по-настоящему смешные шутки и сам с себя ужасаться; растения за одну ночь вырастают до потолка, покрываясь неизвестными цветами; Химеко вдруг готовит самый вкусный кофе, что пробовал Дань Хэн. В последнем точно виноват Безымянный — он нашёптывает ей что-то под руку, пока она колдует над кофе, а потом дробно смеётся, когда весь Экспресс толпится вокруг чашек, и Келус с сияющими глазами осторожно отпивает поразительно ароматный напиток. Поэтому, когда Воскресенье грустно заходит в архив, Дань Хэн даже не удивляется. — Что случилось? — спрашивает он, оторвавшись от статьи про эндемики планеты, на которой они планируют остановиться. — Ты не видел господина Янга? — отвечает вопросом на вопрос Воскресенье. — У меня… я даже не знаю. Дань Хэн молча встаёт, и они вдвоём отправляются в путь. Господин Янг находится в одном из вагонов, где он сидит в тишине и рисует в блокноте. При виде них он отрывается от листа. — Что случилось? — спрашивает он с той же интонацией, с которой спросил Дань Хэн. Воскресенье вздыхает. — Мой рояль… перестал играть. Легче показать, — говорит он, и уже втроём они продолжают путешествие дальше. Вагон для вечеринок встречает их какофонией звуков. С трудом, но Дань Хэн распознаёт в них нечто, напоминающее мелодию, если бы её играло трое баюнановых обезьян, которым некий доброжелатель подарил по трубе. Среди «мелодии» звучит хохот — вопросов, кому он принадлежит, не возникает, потому что по позвоночнику пробегают мурашки. Безымянный сидит на крышке стоящего в углу рояля и болтает ногами, ничуть не боясь сломать дорогостоящий инструмент. За самим роялем гордо восседает Келус — это он играет на нём. Только вместо изящных звуков, которые извлекает из клавиш Воскресенье, рояль выдаёт… нечто. Точно не то, что должен выдавать. — Я проверил его гармонической настройкой, но даже она ничего не показывает. Я не понимаю, — говорит Воскресенье, страдальчески глядя на любимый инструмент. Дань Хэн, подойдя к Келусу, укладывает руки ему на плечи. — Пожалуйста, хватит, — говорит он, потому что Воскресенье выглядит так, будто сейчас им снова придётся сбивать его поездом. — Что произошло? Как и всегда, никто не знает. Роль просто сломался — внешне и внутренне с ним всё хорошо. Струны натянуты, молоточки работают, а клавиши остаются клавишами, как бы они ни звучали. Келус то и дело тянет к ним свои руки, пока их не перехватывает Дань Хэн; Воскресенье с господином Янгом задумчиво ходят вокруг и решают, что делать. Только Безымянный, давно уже соскочив с крышки рояля и вместо этого развалившись на кресле, довольно наблюдает в углу. Он точно их проклял — Дань Хэн просто не понимает, как.***
Когда Экспресс делает остановку, Безымянный сходит на планету со всеми. Дань Хэну не нравится собственная паранойя, но как бы он ни боролся с ней, он всё равно краем глаза за ним наблюдает. Он удивлён, что Безымянный не пытается ходить с ними. Обычно, когда они спускаются на планеты куда-то, то идут группами: Химеко с Вельтом отходят по своим делам, Келус, Дань Хэн и Март отправляются развлекаться. В последнее время к ним всё чаще присоединяется Воскресенье, разглядывающий рынки и улицы с любопытством в глазах. Все, разумеется, думают, что Безымянный отправится с ними. Оказывается, это не так. И всё равно Дань Хэн чувствует его взгляд на загривке. Каждый раз, оборачиваясь, замечает его — он покупает безделушки у продавца на углу; он запихивает в огромный рот яблоко, отгрызая куски острыми зубами; он живо беседует с кем-то, бурно жестикулируя. Но смотрит. И смотрит, и смотрит, и смотрит. Только на Келуса. Внимательные глаза сопровождают его, когда он отходит, неотрывно следят, куда бы Келус ни бросился. Издалека, почти незаметно. Может, совсем незаметно, если бы сам Дань Хэн за ним не следил. И пусть он отчаянно хочет найти в этом взгляде враждебность — он уже думает, что ему стало бы легче, заметь он её, — ничего подобного нет там и близко. Только внимательный, проницательный интерес. Каждый раз, когда их взгляды пересекаются, Безымянный ухмыляется — нагло и немного безумно. Каждый раз неизменно прикладывает палец к губам. «Наш маленький секрет», — слышится Дань Хэну его вкрадчивый шёпот. Вместе с ним в ушах звенит смех.***
— Мне скучно, — стонет Март, трагично раскинувшись на диване посреди общего вагона. — М-м, — отвечает Дань Хэн, погружённый в книгу. — М-м, — отвечает Келус, погружённый в игру. Они практически лежат друг на друге — вернее, Келус наполовину лежит, привалившись к плечу Дань Хэна, а тот пытается сидеть с ровной осанкой, но всё равно то и дело слегка заваливается на Март. Ничего не может с этим поделать — Келус очень тяжёлый. — Какие вы противные! — Март легко стукает их кулаками по головам, и Дань Хэн не видит, но слышит, как Келус давит довольный смешок. — Ну развлеките меня! Утром Март уронила телефон в кружку лимонада, и теперь он лежит в вагоне-ресторане, по наставлению господина Янга засунутый в мешок риса — он сказал, что так утопленную технику чинили на его родной Земле. Келус, заинтересованный абсолютной странностью этого действа, даже вызвался помочь и полчаса развивал бурную деятельность. Сейчас он слегка поворачивается и утыкается Дань Хэну в руку щекой. Придвигается ближе, практически трётся. Дань Хэн виновато смотрит на Март: он просто не может взять и уйти. — Хоть в города со мной поиграйте, — закатывает глаза та, поднимаясь с дивана и недовольно взирая на них сверху вниз. — Может, господин Янг захочет поиграть в шахматы? — спрашивает Дань Хэн. Он не против поиграть в города, попутно пропуская сквозь пальцы растрёпанные волосы Келуса, но ещё он понимает, что Март это вряд ли повеселит. — О! — Келус отвлекается от телефона, возится и переворачивается, полностью заваливаясь Дань Хэну на грудь. Он как липучка, но в последнее время Дань Хэн этому рад. Когда Келус рядом, следить за ним легче. — Поиграй с Безымянным! Очень поднимает самооценку. Март и Дань Хэн вскидывают брови одновременно — но, как быстро выясняется, по разным причинам. — Ты умеешь играть в шахматы? — удивлённо спрашивает Дань Хэн. — Да какую самооценку! Он меня в депрессию загнал! — всплескивает руками Март в ту же секунду. Они смотрят друг на друга, и непонимание плотным туманом затягивает общий вагон. — Во-первых, я умею играть в шахматы, — нарушает тишину Келус, дуя губы. — Даже если не очень хорошо! Я отлично переставляю фигуры. Во-вторых, Безымянный вообще играть не умеет, Март, ты легко его победишь! Пока Дань Хэн оправляется от новостей — почему Келус играл не с ним, а с Безымянным? — Март хмурит брови. — Как не умеет? — спрашивает она недовольно. — Ты с ним точно играл? — Пять партий, — довольно отзывается Келус. — Он меня сам позвал. — И ты победил? — Ну да. — Он пожимает плечами. — А что тут такого? Март смотрит на Дань Хэна. «Ты это слышал?» — читается в её глазах. Дань Хэн слышал, со слухом у него всё хорошо — его мысли сейчас занимает другое. Келус не упоминал, что ему нравятся шахматы. Дань Хэн был, в общем-то, абсолютно уверен, что нет. — Тебя не смущает, что он обыграл господина Янга? — интересуется Март. Дань Хэн резко оборачивается к ней — он сам не заметил, как снова уткнулся взглядом в серую макушку. — Да ну, — отмахивается Келус. — Вельт бы меня уничтожил. Март упирает руки в бока. Она дуется и явно не врёт, потому что заявляет: — Да! Но я лично смотрела. Господин Янг даже с Химеко объединились, и он их всё равно обыграл! Три раза! Повисает недолгая тишина. — Я стал гением шах… — начинает Келус, и Дань Хэн легко стукает его по голове, но так, чтобы не сделать больно. — Он тебе поддавался. — Но зачем? — Келус оборачивается, потирая макушку. Выпячивает нижнюю губу. Дань Хэн не знает ответа на этот вопрос, а все варианты, которые приходят в голову, его категорически не устраивают. Сегодня Безымянный в кои-то веки не с ними — не прячется в углу, не наблюдает за ними своими странными глазами; иногда Дань Хэну кажется, что у него обычные зрачки, иногда — что змеиные, иногда — что их нет совсем. Его увела Пом-Пом, настойчиво что-то требующая. Пом-Пом и Келус — единственные, кого Безымянный всегда выделял. Дань Хэн медленно моргает, скользя взглядом по лицу Келуса. Он знает, насколько человек перед ним… особенный. В том, что он не человек вовсе, но ещё — в том, что делает его человеком. В каждой его идиотской выходке, в каждом невовремя сказанном слове, в каждой улыбке и уверенном «Мы со всем разберёмся, правда, Дань Хэн?» Нет ничего удивительного, что кто-то способен оценить это. Просто… Дань Хэн не знает, что именно кажется ему странным. Но машинально крепче притягивает Келуса к себе. — Если вы поцелуетесь, я заплачу, — предупреждает Март, и Дань Хэн спешно разжимает объятия. Его уши и шея горят. — Кхм, — откашливается он, выпрямляясь. Старается не смотреть вбок, где Келус довольно щурит жёлтые глаза. — Тогда… в города? Март плюхается на пол, поджимая под себя ноги, и трагично вздыхает. — Пенакония… — Ярило-VI, — жизнерадостно предлагает Келус, и игра в города мгновенно забывается за спором о том, можно ли называть планеты.***
Он наблюдает — даже в бою. Дань Хэн стискивает зубы, когда тупое оконечье вражеского шеста врезается ему под рёбра, вынуждая отступить. Всё тело ноет; тот, кто считает шесты неопасным оружием, глубоко ошибается. Вскинув руку, он призывает за спиной противника волну, которая сбивает того с ног, и Дань Хэн пинком выбивает из чужих рук оружие, а затем прикладывает нападавшего древком по голове. Почему с ними всегда это происходит — куда бы они ни прибыли, кто-нибудь обязательно на них нападёт? Даже сейчас, на мирной планете, их умудрились зажать в переулке. Обернувшись, он снова цепляет взглядом Безымянного. Тот, конечно, сражается — но на самом деле просто стоит, вальяжно привалившись к стене, и шевелит пальцами, а вместо него сражается ворох… чего-то. Смесь призванных существ, игральных карт и толпы светлячков, летающих в хаосе огненных искр. Он не похож на человека, вынужденного отбиваться от шайки разбойников. Он похож на человека, который пришел на интерактивное шоу. — Пригнись! — задорно кричит Келус, и Дань Хэн пригибается до того, как успевает подумать. Что-то обжигающе горячее и очень большое проносится над головой; копьё Келуса — Дань Хэн понимает это, только когда оборачивается и видит его торчащим из стены дома. Один из нападавших, явно пытавшийся подкрасться к Дань Хэну сзади, спешно улепётывает, то и дело оглядываясь. — Класс! — хохочет Март, натягивая тетиву лука. — Спасибо, — окликает Дань Хэн. Келус ухмыляется, а Дань Хэн машинально снова поглядывает в сторону Безымянного. Тот всё ещё смотрит. И смотрит, и смотрит. Изначально он ведь даже не пошёл с ними — явился лишь в момент драки, будто всегда был поблизости. Скорее всего, он за ними следил, но у Дань Хэна нет доказательств. Нет поводов его подозревать, и всё равно закрадывается мысль: не он ли вывел на них банду несчастных, которые сами не знали, на кого нарвались. — Ну, вроде, всё? — спрашивает Келус, когда в переулке воцаряется тишина. Последний противник — тот, что отчаянно отбивался от хаоса, призванного Безымянным, — падает на землю. Он в сознании, но лежит на спине, смотрит вверх и глупо смеётся. Слёзы текут по его вискам. Дань Хэна передёргивает. Он едва может отвести от несчастного взгляд и даже не смотрит на Келуса, только выдыхает невнимательное «ага» и расслабляет руку, позволяя копью исчезнуть. И моментально жалеет об этом — ведь Март издаёт сдавленный вскрик. — Келус, там!.. Копьё вновь оказывается в ладони Дань Хэна, но мгновение заминки — непозволительная роскошь в бою. Его сердце обрывается: один из нападавших, тот, которого Дань Хэн думал, что вырубил, снова стоит на ногах, но вместо шеста в его руке нож, лезвие которого стремительно приближается к горлу Келуса. Копье срывается с руки Дань Хэна на чистейших инстинктах, до того, как мозг успевает всё осознать. Но он опоздал, и вместе с пониманием приходит ужас. Он отвлёкся — и теперь может только смотреть на изумление в золотых глазах, пока Келус пытается уклониться, слишком поздно, слишком поздно, слишком… Дань Хэн бросается к Келусу сам, а в следующее мгновение переулок взрывается силой. Пространство между домами словно накрывает физическая волна, плотная, как толща глубочайшего океана, и шумная, как сердце звезды. Рядом кричит Март, а Дань Хэн хрипит, спотыкается, почти падает на колени — перед глазами темнеет, в голова пульсирует так, словно вот-вот взорвётся. Воздух наполняется звуками — криками, хлопушками, смехом, — и Дань Хэн пытается закрыть уши, но не может пошевелиться, а к горлу стремительно подкатывает тошнота. Всё заканчивается так же резко, как началось; волна отступает. Какофония сменяется тишиной, давление исчезает, и вот теперь Дань Хэн падает. Сдирает ладони о разбитый асфальт, но даже не замечает — его рвёт, практически выворачивая наизнанку, до горького привкуса желчи во рту. — Дань Хэн! Март! — Рядом раздаются торопливые шаги, и тёплые руки касаются его головы и лица. Быстро, мимолётно — Келус будто не знает, к кому бросаться в первую очередь, и Дань Хэн пытается покачать головой. — Я в порядке, — хрипит он. — Март?.. — Что это было? — стонет она сипло, откашливаясь. Дань Хэн силится подняться, но удаётся это только с помощью Келуса, который тревожно хватает его за локоть, с непониманием заглядывает в глаза. Он выглядит невредимым — на шее нет даже царапины, и у него, в отличие от Дань Хэна, точно не кружится голова. — Стоишь? — встревоженно шепчет Келус, а когда Дань Хэн кивает — отбегает, чтобы помочь Март. Без крепких рук, поддерживающих его, Дань Хэн опирается на стену. Смотрит туда, где был нападавший — и на мгновение закрывает глаза. Всё равно видит перед собой распластанное на земле тело, изо рта, носа, ушей и глаз которого льётся кровь. Открыв глаза, Дань Хэн смотрит на Безымянного. Тот стоит там же, где и стоял — но в его глазах зияет бескрайняя тьма. Он улыбается, играя длинным чёрным ногтем с вязаной лупоглазой игрушкой, торчащей у него из кармана, и Дань Хэн сам не знает, что чувствует — благодарность или отвращение к нему. Он спас Келуса. Если бы не он… — Спасибо, — выдыхает Дань Хэн, поборов гордость. Безымянный, чуть склонив голову набок, глядит на него, и в его взгляде — чистейшая пустота. Дань Хэна внезапно прошибает пониманием: это, кажется, первый раз, когда Безымянный посмотрел на него. Мурашки бегут по рукам, когда тонкие бескровные губы растягиваются в улыбке. — Будь аккуратнее, страж Акивили. Оттолкнувшись от стены, Безымянный проходит мимо. Начинает ворковать, извиняясь перед Келусом за то, что переборщил, что он должен был действовать аккуратнее, но просто «не рассчитал». Келус не отвечает, молчит, а Дань Хэн не может даже надеяться, что он злится. Слова Безымянного громом отдаются в ушах.***
После стычки на борту Экспресса царит напряжение. Келусу не нравится, что ради его спасения пострадали его друзья, и он дуется на Безымянного, игнорирует его, мотает головой вместо того, чтобы заговорить. Пом-Пом устраивает Безымянному головомойку, утаскивает в угол и долго шипит, а успокаивается только когда Воскресенье — который избежал драки, потому что изучал планету с господином Янгом и Химеко, — проверяет Дань Хэна и Март гармонической настройкой и объявляет, что с ними всё хорошо. — Смотри у меня! — заявляет напоследок Пом-Пом. Безымянный лает своим странным непроизвольным смехом, смотрит на Келуса, но тот отводит глаза. Вечером того же дня Келус сворачивается у Дань Хэна на коленях, расстроенный, и Дань Хэн просто утыкается носом в его макушку. Хотя он подозревает, что Безымянный не пощадил их не просто так, он всё равно ему благодарен. Он защищал Келуса; Дань Хэн бы тоже на многое пошёл ради него. Единственное, что его беспокоит — это слова, сказанные ему Безымянным. То, как он его назвал — защитником не Экспресса, но Акивили. Почему именно так? Когда он позже рассказывается об этом Март, та лишь пожимает плечами. — Ну, мы продолжатели дела Акивили, наверное, — отвечает она, и Дань Хэну приходится остановиться на этой трактовке. Давящее чувство всё равно оседает внутри. Келус, несмотря на отходчивость, дуется на Безымянного поразительно долго. Несколько дней — считай, целая янтарная эра. — Вы очень жутко выглядели, — бубнит он, когда Дань Хэн, не выдержав очередного дня долгих взглядов от Безымянного, пытается поднять тему неделю после инцидента спустя. День клонится к завершению, о чём Дань Хэну сообщают только внутренние часы — Экспресс неторопливо движется по серебряным рельсам, а в космосе ночи не существует. Минут двадцать назад Келус нагрянул в архив, пообещав, что не будет мешать, и Дань Хэн не стал говорить, что он всё равно помешает — просто потому, что он — это он, и Дань Хэна тянет к нему, когда он рядом. Поэтому теперь они просто лежат, устроившись вдвоём на узком матрасе, и Дань Хэн без особого интереса пытается читать книгу, вполне довольный такой судьбой. Сейчас, конечно, он книгу откладывает. Сдвинув чёлку Келуса, целует его в лоб. — Он мне, кстати, подарил кое-что, — говорит Келус, когда Дань Хэн отстраняется. — М-м? Повозившись, Келус извлекает из кармана игрушку — вязаную куклу в виде чёрной с лиловым отливом кошки. У неё продолговатое туловище, тонкие и длинные лапы-ниточки, огромные смешные глаза, и вся она непропорциональная и уродливая до очарования. Судя по ушам и глазам, это она торчала у Безымянного в нагрудном кармане. — Он сказал, что она исполнит любое желание, — задумчиво произносит Келус. Прикусывает губу, и Дань Хэн чувствует его любопытство. Улыбается сам себе, и на сердце становится тепло, потому что Келус отказывает себе из-за них. Из-за того, что беспокоится; из-за того, что не хочет забывать боль, причинённую им. — Прости его, — говорит Дань Хэн мягко. — Он сделал это ради тебя. Келус косится на него, а потом фыркает. — Кто бы говорил. Ты вообще меня к нему ревнуешь. Краска приливает к лицу моментально, и Дань Хэн давится, пытается найти оправдание, но лишь беспомощно умолкает, когда Келус довольно смеётся. — Собственник, — заявляет он, играя с лапками-ниточками куклы, и Дань Хэн с позором закрывает глаза. — Ты слишком проницательный, когда тебе нужно, — бормочет он, и Келус пихает его локтем в бок, продолжая злодейски хихикать. — Почему ты ничего не сказал? — Ты очень смешно на него зыркал, — отвечает Келус без малейшей обиды в голосе. Дань Хэн надеется, что он понимает: эта ревность исходит не из недоверия. Просто сами животные корни в глубине его естества требуют вцепиться Келуса зубами и никогда не отпускать. Особенно когда неизвестный им Безымянный смотрит — видит — только его. — Загадывай уже своё желание, — вздыхает Дань Хэн, признавая поражение. Он думает, что Келус произнесёт его про себя — нечто абстрактное, о всеобщем счастье или успешном следующем путешествии, — но вместо этого Келус сжимает куклу в руках и заявляет: — Хочу увидеть звездопад в космосе. Прямо сейчас! Дань Хэн смотрит с сомнением. — Ты же понимаешь, что это невозможно? — спрашивает он. — В космосе не бывает звездопадов. Метеорные потоки — особенность атмосферы планеты, где сгорают… Тёплые пальцы ложатся ему на губы. Келус хмурит брови, строя серьёзность, но в его глазах сверкает улыбка. — Безымянный сказал, что хочет меня порадовать. Пусть радует звездопадом, — ухмыляется он, и Дань Хэн закатывает глаза, но послушно встаёт, когда Келус подскакивает на ноги и тянет его за собой. — Ну и куда мы? — Дань Хэн, — говорит он с укором. — Мы идём смотреть звездопад! Несколько шагов, что отделяют импровизированную кровать от двери купе, Дань Хэн проходит с полной уверенностью, что ничего не увидит. С той же уверенностью он открывает дверь, пропуская Келуса вперёд — и с той же уверенностью натыкается на его спину. — Чего ты… — начинает он, а потом застывает сам. Черноту космоса за окном спального вагона рассекают прочерки метеоров. Их десятки — нет, сотни, тысячи; они падают, будто дождь, оставляя длинные светящиеся полосы золота, вспыхивают и пропадают, а на их месте появляются новые. Дыхание застревает у Дань Хэна в горле. Он едва успевает вытянуть руки и придержать Келус за плечи, когда тот делает шаг назад, ошеломлённый. Подталкивает его ближе к окну — и Келус идёт, прилипает к нему, оглядывается на Дань Хэна, и даже так звездопад отражается в его широко раскрытых глазах. Звенят чашки, забытые кем-то на столике в коридоре; на потолке жужжат лампы в форме китов. Рядом хлопает дверь — это Март вылетает из собственного купе, таща за собой взъерошенного Воскресенье в пижаме. Судя по ободку в его волосах и накрашенных ногтях на одной руке, Март затащила его на «девичник», который давно обещала. Дань Хэну и Келусу тоже пришлось такой пережить. Но сейчас Март явно интересует не это. Распахнув рот, она тычет пальцем в окно и издаёт невнятные звуки. Потом, замахав руками, бежит стучать в двери господина Янга и Химеко, и вскоре коридор становится полон Первопроходцев, с приоткрытыми ртами глядящих в окно. — Невероятно, — доносится до ушей восхищённый шепот господина Янга, но Дань Хэн не может отвести взгляд от происходящего за окном. Не может отвести взгляд от Келуса, от теней, которые играют на его коже, от губ, улыбку с которых стёрло изумление. На мгновение Келус отворачивается от звездопада, который сам загадал, и смотрит в сторону — на дверь, разделяющую вагоны. Он словно ждёт, что она вот-вот распахнётся, но ничего не происходит, и Дань Хэн подступает к нему. — Всё хорошо? — спрашивает он тихо, и его голос практически тонет в восторженном шёпоте и щелчках фотокамеры Март. Келус молчит какое-то время, а затем медленно, очень медленно поворачивается назад. Смотрит в окно и практически не моргает. — Ага… Дань Хэн опускает глаза. В побелевших пальцах Келус сжимает вязаную игрушку, и каждый пролетающий метеор вспыхивает в её стеклянных глазах. На мгновение Дань Хэну кажется, что эти вспышки складываются в код, в зашифрованное послание. «Что угодно — ради тебя».***
Звездопад — всё, что они обсуждают в ближайшие дни. Даже слушают местные радиостанции и отправляют письма на ближайшие планеты, чтобы понять, видели ли его остальные. В ответных сообщениях удивлённые люди метафорически крутят пальцами у виска и уточняют, не нужна ли им помощь. Но помощь не нужна — если это и была массовая галлюцинация, они от неё не пострадали. Келус, будто забывший свою обиду, снова начинает разговаривать с Безымянным, снова играет в ним в шахматы и в карты и постоянно выигрывает. Но Дань Хэн замечает, как меняется его взгляд — теперь он следит за их новым спутником. Не с подозрением, но с… чем-то, и Дань Хэн не до конца понимает, с чем. С жалостью? С пониманием? Дань Хэн знает одно: после короткого разговора с Пом-Пом, содержание которого остаётся тайной, туда примешивается теплота. Тяжесть у Дань Хэна в груди не проходит. Он старается не думать о ней, не думать о своих подозрениях, но не может отключить мысли. Может, поэтому всё чаще просыпается по ночам и слоняется по Экспрессу как призрак, размышляя и размышляя, вгоняя себя в бесконечную спираль. Одной такой ночью он выходит на улицу, потому что они наконец спустились на обитаемую планету. Кислорода здесь достаточно, чтобы свободно дышать — даже слегка многовато, и у Дань Хэна кружится голова. Но ночь веет свежей прохладой, и когда он поднимает голову, в небесах светят звёзды. Одинокий силуэт на крыше Экспресса выделяется на фоне двух лун. Немного пройдясь, Дань Хэн добирается до служебной лесенки на боку одного из вагонов и поднимается на крышу. Она чуть покатая, и Дань Хэн осторожно переступает неровности, пока не доходит до Безымянного. Тот, откинувшись на руки, смотрит в небо. Ночной ветер шевелит его непослушные волосы, а на лице в кои-то веки нет даже тени улыбки. Его ногти постукивают по металлической крыше, отбивая незнакомый Дань Хэну ритм. Помедлив, Дань Хэн присаживается рядом. Молчит, но не удивляется, когда тишину нарушает хриплый смешок. — Когда я был Безымянным, — говорит тот, кто и сейчас выбрал такое имя, — мы устроили на одной планете техногенный коллапс. Такая была умора!.. А потом пришлось месяц всё восстанавливать. Ты бы видел, как он потом извинялся. Дань Хэн сглатывает; он не знает, о ком идёт речь, и ему хочется сделать вид, будто он даже не начинает догадываться. — А ещё, — продолжает Безымянный, будто не игнорировал Дань Хэна всё это время, — мы как как-то устроились в цирк. Человек десять Первопроходцев — ты себе представляешь? Месяц гастролировали по планете, показывали номера. Я вот был акробатом. Дробный смех раскатывается в темноте, и Дань Хэн ведёт плечам. Ёжится, словно от ветра. — А он? Вопрос вырывается сам собой. Смех затихает; облачко пара срывается с губ Безымянного, несмотря на тёплую ночь. — А у него было шоу с огнём, — скрежещет он хрипло. — Он так, так любил рисковать. Дань Хэн чувствует, что тоже рискует — просто потому, что сидит сейчас здесь. Но он заставляет себя расслабиться, разжимает руку, в которую просится Пронзающий облака. Даже если он призовёт его — что он сделает дальше? Возьмёт и… нападёт? Безымянный рядом снова смеётся. По телу проходит дрожь. В голову приходит недавний разговор Март и Келуса; они вместе убирались в его комнате — буквально два дня назад. Разгребали хлам, какие-то безделушки, гору оружия; среди него было и то, что наделено силой Эонов — копьё, шляпа, перо. Крутя их в руках, Март спросила: «Как думаешь, кто посмотрит на тебя следующим?» И Келус просто ответил: «Аха». Дань Хэн не задаёт тот же вопрос тому, кто сидит рядом с ним. Вместо этого выдыхает: — Почему?.. Безымянный на него даже не смотрит. Звёзды мерцают, перемигиваясь у них над головой. На секунду Дань Хэн чувствует себя настолько же крошечным. Песчинкой рядом с чёрной дырой. Безымянный не смеётся, и всё равно хохот звенит в ушах. Хохот — и слёзы, и чьи-то судорожные рыдания, и восторженные крики агонии. — Эти глаза, — стонет древнее безумие рядом с ним, пульсируя, содрогаясь, — если бы я мог, я бы вырвал эти глаза… Дань Хэн пытается подскочить, пытается всё же призвать копьё в руку — плевать, что оно бесполезно против врага. Но тело движется медленно, будто продирается через патоку, и ему только остаётся смотреть, как нечто безумное поворачивается к нему, вглядывается без глаз, без лица — ворох туманностей, вспышек света, звуков и чувств. — Ничего, — шепчет оно с хищным весельем, — я придумаю, как вернуть его. Дань Хэн не может даже моргнуть — лишь наблюдает, как к нему тянется чёрная когтистая рука. Он встречает её с восторгом. Да, да, да, вернуть его, вернуть его — как он может думать иначе, как он может хотеть чего-то ещё… Пальцы проникают в его голову, проходят насквозь, и последнее, что он видит — это улыбка. Звёзды нашёптывают на ухо слова. — До встречи, Первопроходец.***
Когда Дань Хэн просыпается, над головой светит солнце, а кто-то громко кричит его имя. — Дань Хэн! Дань Хэн, если ты тоже сбежал, Март передавала, что тебя убьёт!.. Что-то бряцает, шуршит, звякает. Серая взъерошенная голова появляется на крыше — выглядывает со стороны лестницы, и Дань Хэн морщится, проводит рукой по лицу. — Ты что, пил? — любознательно интересуется Келус. — Почему без меня? — Я не пил, — неразборчиво отвечает Дань Хэн. Силится вспомнить, что вчера было, но голова раскалывается, и он нажимает ладонями на глаза. Что… Он вздрагивает, когда вспоминает, судорожно оглядывается, но рядом никого нет — только Келус, который плюхается под боком и вытягивает длинные ноги. — Приснился кошмар? Дань Хэн вглядывается в него, в его лёгкую улыбку, в спокойные золотые глаза — эти глаза, — и судорожно вздыхает. Глотает ртом воздух, как рыба, пока Келус не накрывает его руку своей. — Он ушёл, — говорит он, и ему не нужно пояснять, о ком идёт речь. — Ночью. Дынь Хэн крепко сжимает его ладонь и на секунду закрывает глаза. Иногда ему хочется, чтобы тайны их прошлого так и оставались тайной, но он знает, что жизнь не настолько проста. — Как ты только умудрился его притянуть, — шепчет он скорее сам себе, чем Келусу, но тот всё равно ухмыляется, роется по карманам и вытаскивает уже знакомую куклу — только теперь она сжимает в передних лапках игральную кость с театральными масками вместо цифр. Он трясёт куклу, и кость переворачивается; маска плачет. Трясёт ещё раз — и маска улыбается, щуря полумесяцы глаз. — Думаю, это мой несравненный шарм, — объявляет он, но что ещё он может сказать? Беспомощно улыбнувшись, Дань Хэн гладит большим пальцем его костяшки. «Я не позволю тебя забрать», — думает он, но не говорит, а упирается лбом в плечо Келуса и закрывает глаза. — Повезло мне с тобой, — шепчет он и слышит, как фыркает Келус. Как гордо заявляет: — О да.
