Спектр геройства

      Мидория Изуку умер на своё совершеннолетие.       Что, вообще-то, было несколько странно, ибо он, ну, не умер на самом деле. Всё ещё живой, дышащий и свободно функционирующий, он жил в своём ритме и двигался дальше, как и все в этой стране.       Ещё более странным было то, что его совершеннолетие было несколько раньше привычного в Японии двадцатилетия, хотя эта странность быстро объяснялась одной маленькой плашкой в его медицинской книжке. Как он узнал на собственном опыте, беспричудные считаются дееспособными на два года раньше, чем нормальные люди, обладающие причудой: маленькое преимущество, кажущееся горьким извинением за бетонную стену, разделяющую их во всём другом.       Нельзя сказать, что Изуку был расстроен своей смертью, как бы странно это ни звучало. В некотором роде даже можно было сказать, что это был давно запланированный суицид. Беспричудность была приравнена к инвалидности везде, где было возможно, и даже там, где нельзя. Будь у него хоть максимальный балл по всем возможным экзаменам, не было никакой вероятности, что устройство на законную работу со стабильным заработком станет для него чем-то больше миража оживляющего оазиса вдали песчаных дюн. Что касалось деятельности преступной, то, помимо его личных моральных установок и ценностей, иная сторона закона и без него была забита злодеями, маньяками и уличными бандитами, что решились использовать свои причуды самыми разнообразными и нечеловечными способами; в этой мясорубке его бы разорвали, переварили и выбросили остатки раньше, чем бедный Мидория вообще успел бы в полной мере осознать происходящее.       Более того, он всё ещё хотел быть героем. В слабом, никчёмном по сравнению с остальным населением Земли мальчике всё ещё грелась маленькая детская мечта. Помогать людям. Спасать их. Быть им полезным.       Что, говоря честно, тоже было странно, ибо эти же люди выбросили его подобно сломанному инструменту, стоило ему едва исполниться четыре жалких года.       «Я не могу сказать тебе, что ты можешь стать героем без причуды».       Крыша офисного здания и слова, услышанные на ней в его далёкие четырнадцать.       Думая об этом сейчас, он никогда и не ожидал, что получит какой-то другой ответ, но соврал бы, сказав, что хотел получить именно такой. Возвращаясь к теме его ненастоящей смерти, Изуку продолжает считать, что совсем не эти слова привели к такому результату.       За свою последующую жизнь Мидория увидел много ран и гноящихся швов, но лишь картина огромных красно-фиолетовых рубцов на худощавом теле вызывала у него самые чистые и неразбавленные эмоции человеческого ужаса.       «Настоящий герой всегда ставит на кон свою жизнь».       Он знал, что Всемогущий хотел отгородить его от грязного мира, разделенного лишь на два цвета, смешанными красными оттенками крови до неузнаваемости. Хотел показать, что за профессией героя есть та самая другая сторона монеты, невидимая за вспышками камер и светом софитов. Что боль и страдания всегда идут рука об руку с бескорыстной помощью, даже если подтверждение требовало настолько шокирующей демонстрации.       Однако, к величайшим соболезнованиям, на юного Мидорию это зрелище повлияло не совсем так, как ожидал Всемогущий.       Люди склонны делать выводы, включающие намного больше желаемых им элементов, чем есть на самом деле, неосознанно игнорируя обстоятельства, опровергающие возможность их существования. Осознанные, зрелые личности обычно умеют рационально оценивать полученные знания и отсеивать подобные иллюзии. Но такие отчаявшиеся дети, как Мидория Изуку?       Он осознал, что герои могут быть неидеальными. Что их существование не обсыпано глиттером и лепестками роз с самого рождения и до самой смерти. Что герой без желудка и с изодранными легкими всё ещё может быть героем.       Что даже для такого инвалида, как он, ещё есть шанс, и единственное, что ему недоступно — такой же глянц.       «Заключение злодеев под стражу — не самая благодарная работа, но она тоже достойна восхищения».       В конце концов, дети всегда слышат только то, что хотят услышать.

***

      В последнее время Японию накрыли дожди. Это не были ливни, не позволяющие своей водяной завесой рассмотреть ничего дальше вытянутой ладони; скорее, мерзкая морось, акупунктурными иглами покалывающая кожу каждой своей миниатюрной каплей. Даже через плотные слои ткани он мог прочувствовать каждую темнеющую от влаги точку на своей форме. Оружие приятно тяготило предплечье, передавая через перчатки стальной холодок — удивительно, насколько гармонично огнестрел сосуществует в одном мире с силами, способными создавать материю из воздуха, и их обладателями.        Мартовская прохлада усыпляла, что было бы весьма приятно, будь он в иной обстановке. Минутой ранее, в попытках отогнать истому, он перебросился парой слов с весьма манерным и приятным в общении человеком — пусть и судить о его манерах он мог лишь по тону голоса, искаженного белым шумом — но даже эта неловкая попытка в диалог оборвалась слишком быстро, чтобы хоть немного встряхнуть пыль с мозга.       В любом случае, пора бы хотя бы вспомнить, что у них на этот раз. Гражданские, собравшие коалицию линчевателей, яростно не подпускают к себе ни полицию, ни героев и игнорируют любые попытки выйти на связь? Злодей, возомнивший себя перерождением допричудного наркобарона, создал новый сорт кокаина, назвал его своим именем и вишенкой на торте довел низкорейтингового героя до полусмерти, привлекая внимание общественности? Или, быть может, какая-то сектантская группировка...       — Декиру, я слышу твоё бормотание даже на другом канале. Притихни хотя бы на минуту.       Рефлекторное движение, сдавливание пальцем кнопки на рации.       — Так точно.       Короткая перекличка, уточнение позиций. Прелюдия, от которой неосознанно напрягается спина.       — Приготовиться.       Он ведёт плечом, наконец-то выпрямляясь, поправляет балаклаву, в последний раз проверяет крепления и разгрузку — за последние пятнадцать минут он, движимый мандражом, сделал так уже раз сто, но заключительный всегда необъяснимо особенный...       — Начали.       ...а щелчок предохранителя каждый раз оглушающий.