Шейм

В опущенное окно врывается свежий воздух. Влага оседает на тонких стенках лёгких. Сотни, тысячи фонарей не слепят Сашу даже ночью — он просто привык. Грузовик рассекает мглу, и чёрные разводы от шин остаются на мокром асфальте. Дворники скребут по стеклу — а дождь всё равно выигрывает. Под зеркалом заднего вида висит не крест и не икона. Обычный, самый обычный ароматизатор, какие покупают все дальнобойщики. Лишь бы не уснуть. Саша думает, ему одиноко. Вдали, под тусклым столбом, еле перебирает ноги размытая тень. Голова поднимается и опускается с каждым шагом. Массивная фура моргает фарами. Останавливается неподалёку. Тень сжимается и идёт быстрым шагом вперёд. Ермолаев щёлкает зажигалкой и хрипло окликает его: — Тебя подвезти? Тень от тени и сама тень сливаются воедино, стоит им обернуться через плечо. Теперь более различимый силуэт останавливается, и карманы отчего-то шевелятся — то ли ветер, то ли нервные пальцы. Незнакомец смотрит прямо на потрескавшееся лобовое стекло. Ямка между ключицами проваливается в судорожном вздохе. Глаза-стекляшки всего мгновение возносятся к небу. «Мама, будь со мной». — Да, — каштановая макушка приближается, и из чернильно-бордовой мглы выходит фигура. Лохматый и пьяный вусмерть, ещё совсем мальчишка. Саша слегка приподнимает брови. Он не спрашивает, почему. Не спрашивает, отчего тот трясётся как осиновый лист. Он просто кивает и сжимает зубами сигарету так, что та почти ломается. С незнакомцем в салон приходит что-то потустороннее. Без имени. Без названия. Саша двигает передачу вперёд, нажимает на газ и едет дальше. — Скажи сразу, сколько и что ты хочешь, — дрожащим голоском тянет мальчишка, пьяно икая. Саша думает, что никогда не сможет изнасиловать мальчугана. — Я проституток не подбираю с трасс, — отвечает спокойно Ермолаев, и мальчишка на мгновение выдыхает. — Тогда зачем? Кажется, здесь никто не верит в чудеса. — Ты должен дойти до дома. Незнакомец недоумённо хмурится, поворачивает голову. Из-за пьяной дымки не разглядеть лица дальнобойщика — поэтому мальчик просто смотрит на дорогу. — Как тебя зовут? — Саша тушит сигарету о стекло и выбрасывает бычок наружу. Незнакомец вздрагивает и молчит. — Шейм, — отвечает он и чешет запястье. Саша смотрит туда же. Видит въевшуюся в кожу чернильную «SHAME». — Чтобы не забыть? — безрадостно усмехается Ермолаев. Шейм зеркалит его движение. — Зря ты меня подобрал. Я ничего не умею, кроме одного. Он смотрит на свои руки и замечает, как по розовой костяшке стекает слеза. — И даже это… даже это уже не моё. Спотыкается о свои чувства. Шипит сквозь сведённые челюсти. — Да пошёл ты. Ты такой же. Все такие. Саша не успевает среагировать, когда Шейм ныряет под сиденье и хватает какой-то ключ. Он нацеливает его на соседнее, ещё не тронутое запястье. А потом раздаётся щёлк, и из ключа выезжает островатое лезвие. SH... Саша яростно выдыхает и одной рукой пытается вырвать кровавый ключ из его рук. — Отстань от меня! — вопит Шейм, и от него несёт дешёвым виски. Ключ ухает с грохотом — слишком громким. Агония мальчишки никуда не уходит, он ёрзает на месте с кулаками. Фура виляет, фары вырисовывают на скользком асфальте танцующие в драке тени. Саша достаёт из-под кресла второй ремень. Ловко обтягивает им Шейма. Руки по швам, конец ремня в руках. Характерный щёлк. Саша различает чёрные буквы на лодыжках. Точно такие же — на разодранных коленках, за ушами, на затылке. SHAME. А затем щурится, разглядывая крохотные символы на самом кончике мизинца. Они отличаются от тех, других. — ДА ОТКУДА ОН У ТЕБЯ?! — всё кричит надрывно Шейм. Ермолаев выравнивает машину с презрительным выдохом. — Для таких, как ты, — брезгливо и ядовито выплёвывает, — Илья. Шейм дёргается, словно от увесистой пощёчины. Тут же прячет кончик мизинца под ремнём. Он хочет убрать с лица Ермолаева холодные глаза, нахмуренные брови, сухие губы. Но двинуться не может — и просто краснеет. Стыд. Саша смотрит на него периферийным зрением — на раскрасневшееся лицо, на дрожащие губы, на руки, которые уже не могут двинуться, потому что ремень держит крепко. И вдруг — обманчиво нежно. Почти как мама, когда засыпаешь и она шепчет тебе на ухо, чтобы успокоить: — Ш-ш-ш-шейм. Илья закрывает глаза. Слеза падает на колени. Эта колыбельная не способна успокоить осквернённого и нерадивого — но почему-то Илья не открывает глаза ещё долго. Саша останавливается. Выходит на перекур. Наверху — звёзды, блики от редких легковушек и депрессивно-романтичный дым от его грязных сигарет. Саша думает, что это небо обрушится на него в одну из таких же ночей. И тогда он получит по заслугам. Дальнобойщик докуривает. Бросает бычок. Забирается в кабину. — Ты чего, уснул? Илья не открывает глаза. Саша заводит двигатель. Фура дёргается — Илья вместе с ней. Ремень держит крепко. — Не уснул, — шепчет Илья. — Сколько тебе лет? — Восемнадцать. Почти. — Где твоя мать? Звенящая пустота. Илья смотрит в окно. В мокрую, липкую тьму. — Там, — и добавляет тихо, почти беззвучно: — В земле. — Она умерла? — Её убили, — и смеётся — коротко, горько, как кашель. — На моих глазах. Саша ждёт. Илья говорит дальше — сбивчиво, комкая слова, иногда замолкая на полуслове. — Меня забрали… не помню когда. Мне было… не помню. Сначала просто трахали. Потом... научили, что надо делать, чтобы не били. Потом... заставляли других. Сначала мужиков. Потом.... девчонок. А потом… потом маму привезли. Молчание. Долгое, вдавливающее в сиденье. — Я не знал, что это она. Темно было. И воняло. И я… я делал, что велели. А когда свет зажгли — увидел её глаза. Она меня узнала. И ничего не сказала. Только смотрела. Илья закрывает глаза. Слеза уже не капает — течёт по щеке, затекает в ухо, он не вытирает. — Её трахали потом. Все. Все, кто меня до этого… Я сидел в углу и смотрел. Они заставляли смотреть. А когда она перестала дышать — они заставили меня… заставили… Он не договаривает. Плачет тихо — так, что слышно только сбивчивое дыхание. — Ты убежал? — Сегодня да. Они напоили меня. Думали, я отключусь. А я вылез через окно. Ш-ш-шёл по трассе. Думал, машина собьёт. А ты остановился. Саша долго молчит. Потом говорит — впервые мягко, почти неслышно: — Ты ни в чём не виноват. Илья поднимает глаза. Смотрит на него — на кадык, ходящий ходуном, когда Саша молчит. На пальцы, машинально крутящие зажигалку. На тяжёлые плечи, не расслабляющиеся даже на прямой дороге. — Правда? — Голос ломается, как у ребёнка, которому впервые поверили. — Правда, — отвечает Саша, не смотря на него. Илья чувствует, как что-то тёплое разливается в груди. Наивное. Глупое. То, что он давно похоронил. Любовь — она добрая. Она хорошая. Она — его. — Саша, — зовёт он впервые по имени. Ермолаев поворачивает голову. Илья тянется к нему — медленно, неуклюже, связанный ремнём, но тянется. И целует. В губы. Коротко. Робко. Как мальчишка, который никогда не целовал по-настоящему — только по принуждению. Саша не отвечает на поцелуй. Не отстраняется. Просто смотрит.  Потом усмехается — той же безрадостной усмешкой. — Дурак, — говорит он без злобы, почти ласково. — Ты вообще ничего не знаешь. Илья замирает. Тёплая волна схлопывается, оставляя после себя пустоту. — О чём? Саша не отвечает. Включает поворотник. Съезжает на обочину. — Сейчас ты пойдёшь домой. Один. — Что? — Илья не понимает. — Но мы же… ты сказал, что я не виноват… — Ты не виноват. Это ничего не меняет. Илья хочет спросить ещё — но вдруг сзади, из фургона, слышится звук. Стон. Долгий, мокрый, как будто у того, кто его издаёт, уже нет сил даже на крик. А за ним — слёзы. Тихие, бесконечные, как у ребёнка, который понял, что его забыли. Илья замирает. Поворачивает голову к металлической перегородке. — Чт… что это? Сзади снова стон. И ещё один. Два. Три. Как будто там не один человек. — Саш, — голос Ильи ломается, — что ты везёшь? Ермолаев смотрит в зеркало заднего вида. — Трупы, — говорит он ровно. — Или почти трупы. Илья не дышит. — Зачем? Саша усмехается. Впервые — не безрадостно, а как-то пусто, как будто внутри него уже ничего нет. — Никто не очистится, Илья. Любовь добрая — только пока ты нужен. А потом она пьяная и слепая. Я — тот же стыд. Просто у меня колёса и дизель. Он делает паузу. Смотрит на ароматизатор под зеркалом. Лишь бы не уснуть. — Привет-пока, — безжизненно напевает он. — Ты знаешь, что заставил нас всех рыдать? Илья смотрит на него. На пустой взгляд, смотрящий сквозь. На плотно сжатый рот. А потом до него доходит. Он дёргается. Рвётся из ремня — но Саша уже щёлкает замком, освобождает его. — Выходи, — говорит тихо. Илья распахивает дверь. Вываливается наружу — падает на асфальт, обдирает ладони, вскакивает. И бежит. Не оглядываясь. Фары выхватывают его фигуру — мокрую, сгорбленную, чужую. Потом глотают обратно темнотой. Саша смотрит ему вслед. Долго. Из фургона доносится стон — тише, чем прежде. Тот, кто там, уже понял: его не спасут. Саша глушит мотор. Выходит. Достаёт из-под сиденья баллонный ключ. Тяжёлый, крестообразный. Тем же, чем мальчишка царапал своё имя — только другим концом. Идёт к багажнику. Открывает. Глухой удар. Тишина. Стыд.