все проблемы от шарингана

      – У нас новый мангекё шаринган.       Тобирама изумленно смотрит на Такеши Сенджу. С каких это пор слова «шаринган» и «наш» ставятся в одном предложении?       – Я жду пояснений, – коротко отвечает он. Надеясь, что они будут вразумительными. Ради такого случая даже бумаги в сторону откладывает – стопка на краю стола опасно покачивается, грозясь рухнуть на пол, но удерживается.       Такеши отводит взгляд и нервно теребит край коноховского жилета. Выглядит он неважно, будто только-только из сражения, и, боже, только этого им не хватало.       Прокашлявшись, он начинает рассказ.       Конечно, Тобирама помнит Такеши – строго говоря, он помнит всех соклановцев, но вот его – особенно хорошо, потому что именно ему они с Изуной, предварительно поругавшись пару недель, доверили учишьих детей учиться суйтону. «Деревня нужна для обмена знаниями!» – орал Изуна в такой тональности, о существовании которой в его исполнении Тобирама даже не подозревал. «Я знаю», – для приличия орал он в ответ, – «но ваши пизданутые старейшины скорее выцарапают мне глаза, чем позволят кому-то из Сенджу учить ваших детей». Изуна на это снова принимался что-то орать, потом приносил изложенные на бумаге и вполне аргументированные планы, но Тобираме не нужны были аргументы, он был согласен с самого начала, ему просто нужно было четкое и ясное «я разберусь со своими ебанутыми стариками» от Изуны, но до Изуны очень многое доходило чудовищно медленно.       Так вот, в итоге детей отдали Такеши.       А теперь, – по мере рассказа Тобирама все больше мрачнел и все сильнее матерился про себя, – теперь оказывается, что дети во время тренировки умудрились столкнуться с вражеским отрядом из Кумо, что двое из детей Сенджу мертвы и что учиший мальчишка обрел новые глазки.       Потрясающе.       – Как именно дети, которые только проходят обучение, оказались так далеко за пределами Конохи без надлежащего сопровождения? – интересуется Тобирама. Перо на всякий случай откладывает подальше, пока оно не переломилось в пальцах.       Такеши смотрит на него с тихим отчаянием.       – Это моя ошибка.       – Я не спрашивал, чья это ошибка. Я спрашивал, что вы там делали.       – Мы… – он запинается и прикрывает глаза. – Я увел их туда для тренировки, учились контролировать чакру, ходить по деревьям, сенсорике. Я ожидал, что рядом будут только наши ниндзя.       Тобирама пережидает вспышку злости и продолжает:       – Сколько было ниндзя из Кумо?       – Отряд из одиннадцати человек. Похоже, они не ожидали на нас наткнуться. Ими сейчас занимаются дознаватели.       – И через сколько пришли патрульные от Конохи?       Такеши едва-едва дергает плечами.       – Минут пятнадцать.       Долго. С системой патрулей надо что-то делать. И детей запретить выводить, но нельзя же совсем запретить?       Два погибших ребенка за день. Хреново же они справляются.       – Это твоя ошибка, – жестко припечатывает Тобирама. – Но что с тобой делать, я потом разберусь.       Такеши молча кивает. Его явно не пугает перспектива наказаний, и вряд ли за погибших детей Тобирама будет переживать сильнее, чем он. Нельзя было не признать, что Такеши действительно сделал всё, что мог: в одиночку развед-отрядам противостоять сложно, а умерли только двое. По старым меркам это блестящий результат. И хорошо не Учихи, как бы чудовищно это ни звучало. Иначе существование Конохи снова оказалось бы под угрозой, особенно учитывая отсутствие Мадары и Изуны – единственных, кто мог угомонить разошедшихся старейшин.       Блядство, вот же блядство.       Тобирама поднимается.       – Учихам уже сообщили?       – Еще нет.       – Ясно. Идем, я хочу увидеть этих детей.              Дети находятся на втором этаже додзе в квартале Сенджу – там же, где, по словам Такеши, тренировались обычно. Они сидят, сбившись в кучку, в дальнем углу: с десяток своих детей, сбившихся вокруг пятерки черноглазой черноволосой учишьей мелочи. Все оборачиваются на него разом, стоит ему только переступить порог, и Учихи тут же сбиваются сильнее, едва не вздрагивая. Деревня деревней, а эти взгляды Тобирама слишком хорошо знал: страх запрятанный за деланной храбростью и сжатые кулачки.       Свои смотрят почти с надеждой. Кто-то начинает сходу что-то лепетать, одна девочка даже вскакивает на ноги, но Тобирама жестом их останавливает и подходит ближе.       Отличить виновника происходящего не составляет труда – он сидит в самом углу, облепленный Учихами со всех сторон, и единственный таращится пусто, бессмысленно.       Тобирама бросает быстрое:       – Отойдите.       Дети нехотя отползают от ребенка, который даже не шевелится на это. Тобирама опускается на одно колено напротив.       – Как тебя зовут?       Учиха моргает. Глаза краснющие из-за полопавшихся капилляров. Тобирама уже видел такое у Изуны, когда тот оттирал кровь с лица после очередной сильной техники.       – Кейтаро, – тихо отвечает он.       – Это у тебя новые глаза?       Мальчик медленно кивает.       Тобирама колеблется, но говорит:       – Мне жаль, что твои товарищи погибли.       По лицу Кейтаро пробегает судорога, но он ничего не отвечает, только сильнее стискивает ткань штанов на коленях.       – Скорее всего, – продолжает Тобирама, – твой клан захочет забрать тебя назад.       Кейтаро вдруг вскидывает голову и впивается в него такими диким взглядом, что срабатывает мгновенный инстинкт – бей, пока глаза черные, иначе второго шанса может не быть. Тобирама до боли стискивает кулак, колоссальным усилием воли заставляя себя остаться неподвижным, а мальчишка вдруг бормочет, захлебываясь в словах:       – Но я не хочу назад, не надо, нет, я не хочу в клан, не сейчас, они же только что умерли, я не хочу уходить, я вообще никуда не хочу уходить, пожалуйста, не отсылайте меня, не надо, не надо, Тобирама-сан, не надо-       Он замолкает, задохнувшись на середине фразы, с искаженным то ли ужасом, то ли отчаянием лицом. На секунду Тобираме даже становится его жаль – всего лишь ребенок, которому не повезло, не уберегла Коноха. Двое мертвых Сенджу, один поехавший Учиха. Все так классически, что выть хочется, снова всё по кругу.       Может быть, поэтому он говорит:       – Я могу попробовать обсудить с ними твое пребывание здесь.       Учиха тут же растерянно моргает, вмиг растеряв свое отчаяние. Тобирама строго продолжает:       – Но я не могу ничего обещать. Скорее всего, тебя захотят забрать в клан. И в определенной степени я согласен с этим решением – твоя новая техника должна быть под присмотром тех, кто хорошо знает, что с ней делать.       Изуна говорил – когда-то ледяной ночью в лесу, когда даже с чакрой немели пальцы, а с губ срывались облачки пара, – что эта тяжелая техника, которая никогда не проходит для носителя бесследно. У него вообще тогда был странный приступ откровенности, а Тобирама зачем-то слушал, и ловил каждое слово, и запоминал, и замирал от смутной тревоги каждый раз, когда черные глаза обращались в его сторону.       Будь тут Изуна, было бы в разы проще. Да будь тот хоть блядский Мадара, проблему бы решили за пять минут. Но нет, разумеется, Учих никогда нет в нужный момент, а ему теперь идти на ковер к старикам, которые уничтожили бы его взглядами, если б им было это позволено.       – Но я не хочу, – эхом повторяет Кейтаро. – Пожалуйста, я не хочу к ним идти.       Тобираме чудится в этом несказанное «мне страшно».       – Тобирама-сан, пожалуйста, – подает голос кто-то из Сенджу. Кейджи. Тобирама помнил его мать. – Можно он останется?       Остальные отзываются эхом, нестройно кивают, прячут взгляд и украдкой смотрят. Тобирама про себя вздыхает.       – Я сказал, что поговорю с ними, – успокаивает он детей. – Но окончательное решение сейчас будет за ними.       – А Изуна-сан? – с отчаянной надеждой переспрашивает Кейтаро.       А Изуна-сан, как всегда, занят своими проблемами.       – Пока нет ни его, ни главы вашего клана, всё будут решать старейшины. Всё, отдыхайте, – он поднимается на ноги и жестом зовет за собой Такеши.       Ему он дает короткие распоряжения: с детьми поговорить, за Кейтаро присматривать, если что-то случится – звать ирьёнинов, но лучше Учих. Такеши кивает и что-то говорит ему на прощание, но Тобирама не слушает – предстоящий разговор занимает его слишком сильно.       Не то чтобы он хоть на что-то надеется, но разговор сворачивает не туда слишком уж стремительно. Едва услышав про мангекё, старики тут же ударились в истерику и подозрения: почему ребенок еще не здесь и не собираются ли Сенджу присвоить шаринган себе. Скрипя зубами, Тобирама описывает ситуацию, но стоит ему только заикнуться о том, что Кейтаро стоит пока побыть с другими детьми, как начинается второй виток выступления – теперь уже с угрозами вплоть до Мадары.       Если Тобирама что и узнал о трепетных отношениях Учиха Кьёдай со старейшинами клана, так это то, что Мадара скорее спалит их резиденцию ко всем чертям, чем пойдет убивать Тобираму из-за ребенка. Но это всё ничего не значит, потому что Мадара далеко, а старейшины и учиший ребенок здесь, и решать надо всё сейчас.       А потом старейшины требуют всех детей-Учих обратно, и Тобирама чудовищно жалеет, что у них мир, потому что сломать эти лица было бы наслаждением. Из квартала Учих он выходит в такой ярости, что приходится на ближайший полигон отойти и суйтоном землю попрошибать, чтобы слегка успокоиться.       строить ебучую деревню на костях на крови кладя людей одного за другим всё ради лучшего будущего ради будущего детей к которым не будут относиться как к вещам как к оружию как к силе чтобы что.       Водяной дракон вышибает в земле кратер размером практически с сам полигон. Тобирама матерится сквозь зубы и надеется, что дотонщики это как-нибудь поправят и приведут полигон в пригодное для тренировок состояние.       Группа ниндзя у забора спешно отворачивается, стоит ему только наткнуться на них взглядом.       Дети от его ответа, разумеется, не в восторге.              Не то чтобы Изуна совсем не привык к Конохе как явлению, но, когда сразу же по возвращении едва ли не у главных ворот дорогу ему преграждает выводок ребетят Сенджу, он немножечко озадачивается.       Не потому что это дети и не потому что это Сенджу – хотя и то и другое немного странно, обычно эти категории к нему не обращались ни с чем (за исключением Тобирамы который, к сожалению, еще не умер), – а потому что детки были настроены настолько воинственно и при этом таращились настолько отчаянно, что это вызывало легкий диссонанс.       Они замирают перед ним испуганной стайкой, едва друг за друга не цепляются, а потом как начинают галдеть все наперебой:       – …забрали…       – …Тобирама-сан…       – …очень-очень не хотел, а мы просто хотим помочь…       – …нас вообще не стали слушать…       – …обещал что поговорит с вами, но мы не могли ждать…       – …пожалуйста, помогите…       Если честно, это почти страшно.       Справившись с первым изумлением, Изуна присаживается на одно колено и примирительно машет руками:       – Тише-тише-тише, я ничего не понимаю, – он успокаивающе улыбается. – Давайте-ка мы отойдем с дороги куда-нибудь вот туда, в тенек, чтобы мы тут никому не мешали, и вы расскажете, что у вас за срочное ко мне дело, договорились?       Дети оторопело моргают, потом быстро-быстро – волной – переглядываются и нестройно кивают.       Изуна под цепкие взгляды парочки очень некстати оказавшихся рядом Сенджу отводит детей под навес ближайшего дома.       – Так, – он усаживается на ступеньки и обращается к детям со всей серьезностью. – Пожалуйста, давайте кто-нибудь один. Что у вас стряслось?       И при чем тут, прости господи, Тобирама-сан.       Дети снова быстро переглядываются и один из них выступает чуть-чуть, на полшажочка, вперед.       – Изуна-сан, – неуверенно начинает он, глядя себе под ноги и ковыряя песок сандалей. – Простите нас за беспокойство, мы не хотели, но только вы можете помочь.       Какое кошмарное начало. Изуна с трудом удерживает серьезное выражение лица.       – Мы учились у Такеши-сенсея.       Имя смутно отзывается в памяти.       – Вместе с… ну, с ребятами из вашего клана.       Ах да, точно. Скандалы с Тобирамой, который двух слов ясно связать не может и в конце спора возмущенно заявляет, что он с самого начала был со всем согласен (после этого заявления Изуна попытался его задушить), сенсей из клана Сенджу и кучка восторженно-возбужденных детишек из родного клана, которых наконец-то переставали насиловать попытками выбить из них катон.       Изуна хмурится от нехорошего предчувствия.       – С ними что-то случилось?       – Нет-нет! – мальчишка торопливо машет руками, ради такого случая даже мельком подняв на него глаза, но тут же снова впивается взглядом в песок. – Вернее, почти.       Изуна подавляет желание вздохнуть.       – Просто, тут такое дело, наверное Тобирама-сан сам должен вам рассказать, но мы, ну, мы очень волновались и хотели на всякий случай тоже поговорить, просто, понимаете, они совсем не хотели уходить, Кейтаро очень просил остаться, но они не стали слушать Тобираму-сана и забрали его, а он бы хотел вернуться, мы знаем, он очень бы хотел вернуться, пожалуйста, Изуна-сан, – мальчишка умоляюще смотрит на него, позабыв на мгновение о своей тревоге, – пожалуйста, поговорите с ними, пусть они их вернут.       – Хорошо, конечно, но можно еще чуууть-чуть яснее, с кем именно я должен поговорить? – с улыбкой интересуется он, хотя ситуация в общих чертах уже обрисовывается. И она ему ой как не нравится.       Мальчик снова открывает рот, чтобы пуститься в объяснения, но его толкает локтем стоящая рядом девочка.       – Дай я лучше, – недовольно говорит она и тоже делает маленький шажок вперед, впрочем, почти тут же теряясь, стоит ей только взглянуть на Изуну. Он про себя вздыхает: эти дети слишком маленькие, чтобы бояться его из-за чего-то еще, кроме баек взрослых. – Изуна-сан, у Кейтаро появились новые глаза и ваши старейшины забрали их всех… забрали всех Учих обратно в клан. Тобирама-сан пытался с ними поговорить, но они не поменяли решение. А никто не хотел уходить, ни Кейтаро, ни остальные. Тобирама-сан сказал, что всё решится, когда вернетесь вы, или… – она запинается и быстро-быстро бормочет, – или Мадара-сан, – и продолжает спокойнее: – но мы решили сами вам все объяснить. Простите, просто мы очень переживаем. Вы же поможете? Они правда, правда не хотели уходить!       Она смотрит на него так отчаянно и так умоляюще, на мгновение даже позабыв про свой страх, что у Изуны просто нет выбора, кроме как тут же успокаивающе покивать.       – Я со всем разберусь, обещаю вам.       Дети разом обращают к нему освещенные недоверчивой надеждой лица.       – Правда?       – Да?       – Сейчас?       – Для начала мне нужно поговорить с Тобирамой, – он разводит руками. – Но потом – конечно. Не думаю, что с этим будут серьезные проблемы.       Он врет, но они об этом никогда не узнают.       Детки наперебой благодарят его – маленькие, счастливые, кто бы мог подумать, что это так просто, делать детей счастливыми – и Изуна прощается с ними, чтобы отправиться к Резиденции Хокаге, и пусть Тобирама только попробует быть не там.       В том, что рассказали дети, не было ничего хорошего и простого. Ребенок с мангекё – это очень, очень, очень плохо, этого вообще не должно было больше случаться, тем более что дети еще ни разу в районы боевых действий не выходили. Даже если наорать сейчас на старейшин и вернуть ребенка обратно к товарищам, голову на место ему придется ставить еще долго, и нельзя отрицать, что техника опасна как для него самого, так и для окружающих. Особенно на первой стадии.       Его не было в деревне всего две недели, тут можно кого-то хоть на пять минут оставить?              – Какого хрена у тебя здесь творится, – сходу начинает он, едва переступив порог кабинета Хокаге. Тобирама – как удобно – сидит за столом один, как всегда, едва не похороненный под бумагами – к слову, добровольно, потому что приговор он подписал себе сам собственной паранойей (и отсутствием шарингана, но, ладно, здесь он не так уж и виноват).       Тобирама поднимает на него взгляд. Медленно откладывает кисточку в сторону. Прочищает горло.       – Кто тебе рассказал?       – Дети, – Изуна бесцеремонно усаживается на стол. Тобирама заметно морщится, но ничего не говорит. – Представляешь, ваши дети, набежали на меня стайкой и как загалдели – про новые глаза и про наших ебаных старейшин. Но с ними я сам разберусь, ты мне объясни, какого хрена ребенок оказался в ситуации, от которой у него появился мангекё блять шаринган?       – Налет отряда из Кумо, – сдержанно отзывается Тобирама. – Никто не ожидал их появления здесь.       – Где, в деревне?       – Они были не так далеко от деревни.       – И где были патрули?       – Они подошли позже.       – Что блять с нашей системой патрулей.       – Я работаю над этим.       – Только сейчас?       – Это и твоя ответственность, – цедит Тобирама. Заводится. Медленно, но заводится. Изуну так разрывает от злости со всей этой ситуацией, что хочется вывести Тобираму на крик, а потом приложить лицом об этот стол пару раз, но он заставляет себя успокоиться хотя бы немного и натягивает улыбку:       – Прекрасно. Я помню про свою зону ответственности. Но, знаешь, я смел надеяться, что в мое отсутствие ты сможешь присмотреть за деревней, и что сенсеи в вашем клане будут несколько компетентнее и не будут тащить детей за пределы деревни, если не могут обеспечить там их безопасность.       – Я огорчен произошедшим не меньше тебя, – сквозь зубы шипит Тобирама, теряя терпение. – У нас погибло двое детей, поверь, у меня было достаточно поводов поразмышлять над всем произошедшим.       Что ж, он подозревал, что это случилось. Шаринган на пустом месте не эволюционирует.       – Мне жаль, – совершенно искренне говорит он. Но этого мало, чтобы погасить злость. – Мы с тобой займемся и патрулями, и сенсорами в отрядах, как только я освобожусь.       – Я уже со всем разобрался.       – Да? Правда? Тогда покажешь мне, что сделал.       Тобирама смотрит в упор. Злыми, очень злыми глазами.       – Я не собираюсь перед тобой отчитываться.       – Но будешь, – легко отзывается Изуна. – Я хочу быть уверенным, что это не повторится. Отряд Кумо где, за километр от Конохи? Это никуда не годится.       Секунду ему кажется, что Тобирама его сейчас ударит, и Изуна на одно долгое мгновение на это надеется, почти умоляет об этом. Но тот, к сожалению, только выдыхает сквозь стиснутые зубы и отворачивается, впериваясь взглядом в соседнюю стенку.       – Как же хорошо тут без тебя было.       – Да уж, я тоже был так счастлив тебя не видеть.       Некоторое время они молчат. Тобирама все также сверлит стену неподвижным взглядом, сжав челюсти так, что едва зубы не крошатся, а Изуна покачивает ногой и смотрит то на него, то за окно, прищуриваясь от весеннего солнца.       – Что там со старейшинами? – наконец со вздохом спрашивает он.       Тобирама вяло отзывается:       – Тебе как, дословно наш разговор или основных тезисов хватит?       – Не уверен, что вынесу дословный пересказ.       – А мне пришлось.       – Как я тебе сочувствую.       – Пошел нахуй. Договариваться с ними – это твоя задача. Ты гарантировал, что с ними не будет проблем.       – Ну прости, что не учел, что ваши сенсеи могут втравить наших детей в такую ситуацию, что у них мангекё начнет появляться.       – Прекрати. Проеб наш, а не сенсея.       Изуна цыкает, но не согласиться не может.       – Так что там?       – Сначала они орали на меня за то, что им не сообщили сразу. Потом орали, что Сенджу собираются присвоить шаринган себе – как они блять себе это представляют?       – Ммм, у них хорошее воображение. Нам с тобой до них далеко.       Тобирама трет ладонями глаза.       – Потрясающе. Так вот, а когда я сказал, что ребенку стоит остаться с другими детьми, они заявили, что забирают вообще всех ваших детей.       – Восхитительно.       – Угу. А дальше они начали кричать, что придет Мадара и всех нас убьет.       Изуна не удерживает смешок. О да, размахивать Мадарой, что священным знаменем, они обожали, не спрашивая при этом самого Мадару о его мнении.       – Ясно, – медленно выдыхает он. – Интересно, когда ж они все перемрут?       Тобирама пожимает плечами, мол, не моя забота. Как будто в их клане чокнутых стариков нет, ну-ну.       – Ладно, пойду пообщаюсь с ними, потом с ребенком, потом вернусь к тебе, есть интересные новости разведки.       – Жду не дождусь.       – Нет, правда, там интересно, – Изуна соскакивает со стола и потягивается, отмечая, что на этом “интересно” Тобирама все-таки подбирается. – Боже, надеюсь мальчика хотя бы мои к себе забрали, а не оставили этим маразматиками.       Харуто, Норио, хоть Кагами, кто угодно.       – Мы бы вернули его вам без вопросов, если бы он сам не сказал, что хочет остаться, – зачем-то говорит Тобирама. Изуна, обходивший стол, замирает на полпути и приподнимает брови.       – Да, я знаю, – отзывается он совершенно искренне. Не потому что так уж верит Тобираме, а потому что, правда, как он это себе представляет? Слишком глупо для Сенджу и тем более для Тобирамы.       – Ему, – Тобирама подбирает кисточку со стола, – действительно не лучше будет остаться у вас под присмотром?       Изуна пожимает плечами.       – Конечно, лучше. Он и будет теперь под моим присмотром. Но, – он морщится, – ему не нужен сейчас лишний стресс, никакой. Он должен быть там, где хочет. Да и учиться ему надо. В конце концов, если я правильно помню ту чудовищно длинную речь твоего брата, идея деревни заключалась примерно в этом.       Тобирама усмехается себе под нос и первый раз за весь разговор смотрит как-то понимающе. Изуна невесело хмыкает на прощание и выходит из кабинета, с каждым шагом всё более ярко представляя, о чем и с кем ему сейчас придется разговаривать.       Нет, правда, может дождаться Мадару и просто попросить его нахрен спалить резиденцию старейшин? Как-нибудь ночью, чтобы горело красиво и ярко. Тобираму еще можно позвать, чтобы тушил лишний огонь и радовался. Ему не помешает немного порадоваться, а то слишком напряженный сидит.              – Это не обсуждается, – жестко обрывает он новый поток аргументов.       Шоичи-сан неодобрительно поджимает губы, Кокуро хмурится, Дайске взмахивает руками, остальные бормочут что-то возмущенное на разные голоса.       – Изуна-сан, – Шоичи выглядит как человек, который не верит, что у него не получается объяснить элементарные вещи, – Изуна-сан, мы не можем отдать мангекё в руки Сенджу. Ребенок во время обучения будет подвергнут чужому влиянию-       – Значит, я сам буду его обучать вместе с занятиями суйтоном. Разумеется, его шаринган я не собираюсь оставлять без присмотра, это плохо скажется в первую очередь на Кейтаро, и вы об этом знаете. Но не вижу причин прерывать его занятия основной стихией.       – Но, – медленно, будто успокаивающе продолжает Шоичи, – вашего влияния все равно будет меньше, чем его сенсея-       – Неужели вы сомневаетесь в моей компетенции?       Повисает неловкая пауза.       – Нет, нисколько, – наконец выдыхает Шоичи. – Но я выражаю опасения относительно Сенджу. Их намерения не чисты, это очевидно, иначе почему они не сообщили об инциденте сразу же?       Пытаться переспорить закоренелых параноиков – только время тратить, но он здорово натренировался на Тобираме.       – Потому что, думаю, их волновало состояние ребенка. Мангекё – это травмирующий опыт, и хорошо, что они не поволокли его за руку к вам.       – Мы можем позаботиться о нем лучше.       – И будете. В свободное от тренировок и от общения время.       – Ему уже не так нужен суйтон.       – Кейтаро не будет использовать мангекё без острейшей необходимости. Так что суйтон ему нужнее, чем раньше.       – Но влияние Сенджу-       – Мы это уже обсудили.       – Вы можете недооценивать-       – Меня. Вы недооцениваете меня.       – Изуна-сан, поверьте нашему опыту-       – Это приказ.       Изуна не повышает голоса, не срывается ни на злость, ни на ненависть. Он просто говорит. Потому что он устал от бессмысленных споров, и потому что клан, где всё решается настолько коллегиально, обречен на вымирание.       – Я так решил. На этом мы закрываем обсуждение. Кейтаро возвращается к обучению суйтоном, как и остальные дети. Я буду тренировать его отдельно. Помимо этого, я поручу Харуто за ним присматривать. Всё.       Он смотрит на старейшин – когда-то он был ребенком и верил всему, что они говорили, но сейчас изменился не только он, изменился мир. Кто-то смотрит с возмущением, кто-то – с разочарованием, но все отводят глаза, когда он смотрит точно на них.       От старейшин он все равно выходит со жгучим желанием поскорее пойти и отмыться, но это точно подождет. Сперва надо найти Кейтаро – и вот тут очень удачно едва ли не под ноги выскакивает Кагами.       – Изуна-сан!       Кажется, он теперь обречен на детские атаки.       – Привет-привет, – Изуна ласково треплет его по мягким вихрам на макушке, и Кагами довольно жмурится. – Как твои успехи?       – Хорошо! – Кагами радостно вытягивается. – У меня такое гендзюцу получилось! Харуто сказал, что великолепно! А, ой, да, Харуто просил меня проводить вас к Кейтаро.       – Вот как, – Изуна подстраивается под шаг Кагами. – Тогда идем, а ты пока расскажи, как вы тут.       – Хорошо, – Кагами пожимает плечами. – Харуто много занят, но тогда меня тренирует Ичиро-сан. Он сказал, что у меня тоже может быть предрасположенность к суйтону, так что может быть мне тоже следует поучиться у Сенджу или еще у кого-нибудь, но пока с гендзюцу лучше. У меня правда хорошо получается!       – Оо, в этом я не сомневаюсь. Я помню, какие впечатляющие у тебя были успехи.       Кагами так и светится.       – Да. А еще Харуто недавно брал меня на переговоры!       – На какие переговоры?       – Ну… это были не совсем переговоры, просто он ходил разговаривать с Тобирамой-саном насчет тех Сенджу, которые учатся у нас… это просто я про себя назвал их переговорами…       Изуна смеется. Кагами потрясающе точно определил любую коммуникацию с Тобирамой. Исключительно переговоры.       – И как, всё удачно? – сквозь смех бормочет он. Кагами пожимает плечами.       – Он был какой-то недовольный-       Да неужели.       – …но вроде согласился со всем, что сказал Харуто? Кажется? Харуто точно был доволен!       – Раз Харуто доволен, значит всё в порядке. Как, кстати, те дети?       – Нормально, – со знанием дела кивает Кагами. – У одной, Азуми, катон даже лучше чем у меня получается.       – Значит, учеба идет как надо.       – Угу. А еще мы с ними ночью поджигали катоном фонарики, нас поймал Арата-сан и оттаскал за уши.       Изуна снова не удерживается от смеха.       – Что-что вы делали?       Кагами смущенно отворачивается.       – Поджигали фонарики, – уже менее внятно бормочет он. – На улицах. Мы хотели контроль чакры потренировать. Но… хм, получилось не совсем хорошо.       – Вы подожгли не совсем фонарики?       – Нуууу, – у Кагами краснеют кончики ушей, – можно и так сказать…       – Тогда вы еще легко отделались, – подмигивает Изуна. Кагами горячо кивает.       – Я знаю! Но мы правда не специально… нам было стыдно.       Вам и сейчас стыдно, с нежностью думает Изуна.              После разговора с Кейтаро к Тобираме Изуна добирается, как и предполагал, только вечером, переходящим в глубокую ночь. Тобирама встречает его всё так же хмуро, не поднимая головы от бумаг и следя одними глазами.       – Всё решили?       – Всё решили, – скорбно соглашается он, огибая стол и усаживаясь на краешек. Тобирама бросает на него извечный неодобрительный взгляд, но уже не говорит. – Хотя пиздануться, конечно…       Изуна проводит рукой по лицу.       – Когда они все уже успокоятся? Или умрут, я не знаю. Мы до этого доживем?       – Придется дожить, – цедит Тобирама, подтаскивая к себе новую внушительную стопку бумаг. – Иначе вся наша работа будет впустую.       Изуна согласно мычит.       – Как там мальчик? – в тоне Тобирамы чудится легкая осторожность. Изуна с интересом прислушивается.       – Плохо, – честно отвечает он. – Там в первые дни надо… говорить, обсуждать, общаться. Сейчас уже в голове развалилось всё, что могло развалиться. Я, конечно, поправлю, что смогу, но на это уйдет время.       – Будешь лично с ним заниматься?       – А кто еще.       – Это хорошо, – одобрительно кивает Тобирама, и Изуна слегка кривится. – Но он продолжит тренироваться и с Такаши?       – Насколько я помню, сегодня с утра идея скандала заключалась примерно в этом.       Тобирама молчит с пару секунд.       – Он не будет опасен для тех детей?       Будь у Изуны побольше сил, он, может, и разозлился бы. Но сейчас просто отвечает:       – Конечно, будет.       Ждет, что Тобирама теперь скажет.       Тот забавно хмурится. У него много неприятных выражений лица, и всякие сосредоточенные я-занят-Учиха-морды туда тоже входят, но иногда сосредоточенность настолько всеобъемлющая, а работа мысли столь напряженная, что выглядит потешно. Как котенок, впервые ткнувшийся носом в одуванчик и теперь до последней черты озадаченный его существованием. Изуну в такие моменты так и тянуло щелкнуть Сенджу по носу, но ведь руку откусит.       Или поцеловать, но сейчас не время.       – Но ты это проконтролируешь?       – Постараюсь, но такие вещи нельзя проконтролировать до конца, ты же знаешь.       Тобирама обращает вопрошающее лицо к нему.       – Что? Что ты от меня хочешь?       Секунду кажется, что Сенджу сейчас разорется. Но Сенджу вместо этого только выдыхает:       – Хотя бы варианты решения. Должны же быть какие-то меры предосторожности…       – Конечно, должны. Например, мера предосторожности против появления мангекё шарингана: не окунать детей в настолько стрессовую ситуацию, в которой у них психика сдает.       Тобирама мрачнеет.       – Мы это уже обсудили.       – Нееет, это мы еще не обсудили. Где там твои идеи насчет переформирования патрульных отрядов? Хочу взглянуть.       – Я же сказал уже-       – И я сказал.       Тобирама злобно вздыхает.       – Ты самый мерзкий из всех Учих.       Изуна дергает плечом.       – У тебя был шанс меня убить.       Откапывать нужные бумажки из других бумажек приходится все равно самому, но просматривают они их уже вместе. Разбор патрулей плавно перетекает в разбор всей охранной системы Конохи, план расползается сразу десятью свитками по полу, которые немножечко приводят Изуну в отчаяние, а Тобираму в состояние непрекращающегося ворчливого бубнежа, а потом Изуна вспоминает о данных разведки, которыми должен был поделиться еще утром, и они одинаково устало принимаются разгребать еще их. К моменту, когда горизонт начинает светлеть, работа вот вообще не заканчивается, но голова уже не работает, ни одна из двух. Стихийно назначается перерыв.       Тобирама распахивает окно, впуская в кабинет холодный утренний воздух, и забирается на подоконник. Изуна усаживается напротив, и Тобирама даже не бесится, смотрит капельку укоризненно, но не больше.       – Как там наши катонщики у вас? – нарушает тишину Тобирама, разглядывая темную качающуюся листву внизу. Изуна усмехается.       – Чуть не подожгли нам квартал. Вместе с нашими, конечно. Они пытались поджигать ночью фонарики.       – Одни? – Тобирама выгибает бровь, наконец поворачивая голову к нему. Изуна кивает.       – Ага. Пытались тренировать контроль чакры, но у них пока кошмарно получается, так что их просто за уши оттаскали.       Тобирама усмехается уголком губ. Изуна в ответ улыбается чуть шире.       – Я их сегодня не видел, но, судя по всему, они хорошо, – продолжает он. – Раз уж до такой ерунды додумались. Я в их возрасте тренировал контроль чакры на тебе.       – И у тебя просто отвратительно получалось, – убежденно соглашается Тобирама. Изуна закатывает глаза.       – У тебя тоже не лучше. Я все еще помню тот твой суйтон, в котором ты чуть не захлебнулся.       – А ты поджег свой балахон.       – Мне было семь.       – Ты поджег. Свой балахон.       – Ой блять.       Тобирама отворачивается, но улыбку спрятать не успевает.       Он красивый, когда улыбается. Лед в глаза чуть-чуть тает, а в уголках появляются мелкие морщинки.       – Надо же, получается… – задумчиво бормочет он.       Изуна, захлебнувшись на мгновение теплом от этого тихого «получается», согласно кивает. Деревня растет. Укрепляется.       Надо же.       – У меня всё-таки еще один вопрос есть, – посерьезнев, говорит Тобирама. Улыбка исчезает, оставляя только отголоски расположения во взгляде, и Изуна едва удерживается, чтобы досадливо не зашипеть. Раз в вечность же удается Сенджу на улыбки развести. – Про Кейтаро.       Теперь уже Изуне улыбаться не хочется.       – Спрашивай, чего уж.       – Мне важно знать… – Тобирама как будто осторожно подбирает слова, – не потому что я хочу где-то запереть его-       – Да я понял.       – Дослушай! Заебал перебивать. Так вот, не поэтому. Такое просто важно знать. Насколько действительно мангекё поддается контролю?       Изуна вяло пожимает плечами.       – Я же вот контролирую.       Тобирама цепко смотрит на него.       – Это не ответ.       Изнутри обжигает почти злостью – а что, какой ответ ты хочешь получить? Узнать, сколько труда, кошмаров, боли нужно вынести, чтобы эта техника стала подконтрольной? Или как надо себя заново собираться после того, как только получил новые глаза? Как в первые разы тошнота подкатывает к горлу от одной мысли, что эту технику придется использовать? Или как потом почти смиряешься с тем, что она каждый раз выжирает тебя до дна, стоит только позволить ей проявиться?       Изуна вспыхивает – и слишком быстро устает от своей злости. Тобирама правда просто спрашивает. И, кажется, правда просто не понимает.       – Это злая техника, – тихо говорит он, отворачиваясь. – От нее больше вреда, чем пользы, как носителю, так и всем вокруг. Да, ее можно контролировать, но она… это отражение эмоций, с которыми мы не справляемся. Если Кейтаро будет жить в мире, если ему не придется постоянно видеть смерть вокруг себя – думаю, он справится. Думаю, я смогу ему помочь. Но я не могу за него ручаться, если ситуация, в которой он получил эти глаза, в каком-то виде повторится. Вот и всё.       Тобирама моргает, смотрит чуточку пораженно и торопливо натягивает свое дежурное невпечатленное выражение лица. Изуна позволяет себе невеселую усмешку – все-таки приятно выбивать Тобираму из колеи, даже если для этого нужно вспарывать себя от паха до горла такой вот откровенностью.       – Что ж, – справившись с удивлением, говорит Тобирама, – теоретически, это возможно.       Изуна подтягивает колено к груди и укладывает на него подбородок.       – Веришь в это? – спрашивает, глядя исподлобья. Совершенно искренне спрашивает, потому что самому ему веры не хватает.       – Нет, – огорошивает Тобирама. Ну вот, с этим Сенджу как всегда. – В то, что нам удастся уберечь его и остальных от всего, не верю. Война будет, и не одна, но детство дать мы им можем. Это уже много.       – По крайней мере, никто не подожжет себя, – рассеянно соглашается Изуна, и Тобирама снова поспешно отворачивается, пряча улыбку.       Их стихийное перемирие заканчивается, стоит только слезть с подоконника, и вот они уже сцепились над первым же документом. Еще через пару часов за дверью слышится задорно-грохочущий смех старших, от которого у Изуны мгновенно начинало ломить виски (нет, он, конечно, страшно любит нии-сана, но не отвратительно бодрого ранним утром да с Хаширамой Сенджу в обнимку). Тобирама морщится очень красноречиво, так что, стоит братьям ввалиться в кабинет, как они с Тобирамой синхронно выдают:       – Вон.              Вся эта история с мангекё так или иначе просачивается за пределы клана, и хоть детей вернули на обучение и уроки возобновились, внутри кланов старшим поколением это было воспринято не лучшим образом. Тобирама сквозь зубы матерился, читая отчеты об Учихах, которые были недовольны тем, что мангекё шаринган отдали, и о Сенджу, которые, напротив, слишком уж радостно поддерживали эту идею. Кто-то попытался возмутиться тому, что их дети не должны тренироваться с сумасшедшим Учихой, но, слава богу, в их клане никогда не было демократии.       Изуна на всё это смотрел усталыми и злыми глазами и обещал разобраться.       Ко всему прочему был еще вопрос патрулей, в котором они никак не могли сойтись.       – Ты не можешь размазать все силы Учих и Хьюга на патрули, при этом регулярно оставляя столько Сенджу в деревне, – отрезает Изуна, и Тобирама едва сдерживается, чтобы не швырнуть в него что-нибудь. Они об этом уже говорили. Раз пять. Восемь. Сколько, блять, можно.       – Ты сам мне сотню раз говорил, насколько удобны ваши глаза для разведки. Про Хьюга мы оба с тобой знаем. Сенджу буквально будут неэффективны как патруль, если с ними не будет кого-нибудь из Учиха или Хьюга.       – Как здорово, мы всегда становимся такими важными, когда нас надо отправить в какую-нибудь мясорубку! – у Изуны такой блядский тон. Тобираму физически корежит от его голоса. – У Сенджу перевелись все сенсоры?       – У нас буквально никогда не было столько сенсоров! И ты, долбанный ты ублюдок, прекрасно это знаешь! Всю жизнь этим пользовался, когда засады нам устраивал.       Изуна дергает уголком губ в прохладной усмешке.       – Это значит только, что им нужно лучше стараться.       Тобирама с размаху бьет ладонью по столу, две стопки с горохом падают на пол, Тобирама пинает и их следом. Изуна невпечатленно выгибает бровь.       – Сортировать всё это сам будешь.       – Это не ебучее соревнование, Учиха, – рычит Тобирама. – Мы должны максимально эффективно использовать ресурсы деревни.       – Конечно, – кивает Изуна. – Но почему-то у Сенджу каждый раз оказывается недостаточно ресурсов.       – Ты знаешь, что это неправда. На прошлую миссию в Суну нужен был хороший суйтон, и отряд почти полностью состоял из Сенджу.       – И вот совпадение, на той миссии нужно было получить интересные разведданные, – Изуна улыбается, наклонив голову к плечу. Блядский хвост скользит с плеча, и Тобираме хочется намотать его на кулак.       – Все разведданные проходят через тебя, – цедит Тобирама. – Какой подвох ты хочешь тут найти?       – А он всё же есть?       Изуна покачивает ногой, потрясающая легкость и истеричность, и Тобирама не выдерживает – в два шага сокращает между ними расстояние, чтобы сходу ударить блядского Учиху.       Тот, конечно, уже готов к этому, потому что выворачивается из-под удара и бьет сам, но не особенно старается отскочить подальше, поэтому через пару мгновений они вцепляются друг в друга в яростном, болезненном обмене ударами. Тобираме удается изловчиться и ударить верткую мразь коленом в живот, Изуна в отместку разбивает ему лицо об стол одним быстрым движением. Они с грохотом валятся на пол, кажется, по пути переворачивая стол и окончательно приводя в беспорядок все с таким трудом рассортированные документы.       После недолгой грязной борьбы Тобираме наконец удается прижать руки Изуны к полу, коленями сжав его бедра. В груди глухо пульсирует бешеная злость, он вцепляется ногтями в его запястья, дыша сквозь зубы. Кровь с разбитого лица алыми кляксами падает на лицо Изуны, в котором Тобирама видит отражение собственной ярости – сколько ненависти в тонком Учишьем лице, наконец-то, наконец-то не эта ублюдская легкость, ни капли изящного безразличия, только бешенство.       – Надо было убить тебя еще тогда, – шипит Изуна.       – Как будто ты смог бы, – рычит в ответ Тобирама.       И, не дожидаясь ответа, наклоняется и врезается в чужие губы поцелуем.       Это опьяняюще до безумия, когда эта злобная тварь дергается ему на встречу, целуя его, как в последний раз. Вся ярость переплавляется в обжигающую, душащую страсть. Тобирама чувствует, как их кровь мешается на языке, кровь с разбитого лица, кровь от прокушенной губы, больше крови, когда он кусает Изуну в отместку, и вздрагивает от того, как сладко эта тварь стонет ему в губы.       Это грязно и быстро, как всегда, они даже не раздеваются полностью. Тобирама размашисто толкается в податливое тело, Изуна обвивает его ногами, вжимая в себя сильнее, и стонет так по-блядски, так открыто, что у Тобирамы мозги плавятся. Он целует Изуну то ли чтобы не слышать этого, а тот вцепляется ему в загривок, тянет к себе, расцарапывает спину глубокими полосами, от которых узел в животе стягивается туже.        Не должно быть так хорошо трахать человека, которого столько раз почти убил, но от этой мысли возбуждение только сильнее вспыхивает, заставляя сжать чужое бедро до синяков. Изуну хочется сожрать, хочется перегрызть ему горло, хочется чувствовать эти смертоносные руки на себе и запоминать дрожь ресниц, излом бровей, каждый вздох, – даже если Учиха и в своем удовольствии лгал, плевать. Тобирама хотел присвоить себе его всего.        В конце концов Тобирама наматывает на руку скользкий хвост, как с самого начала хотелось, дергает резким движением, заставляя запрокинуть голову. Спустя несколько особенно сильных толчков Изуна выгибается и кончает с громким стоном, сжимаясь вокруг него, втягивает его в свои объятия, будто хочет вплавить в себя. Тобирама сам замирает на самом краю, парой быстрых движений собираясь довести себя до разрядки, и в этот момент Изуна распахивает глаза, глядя на него мутным, расплавленным взглядом. Тобирама с опозданием в полсекунды понимает, что это ебаный мангекё шаринган.       Это как если бы Изуна ударил его ножом под ребра – хуже, лучше, адреналин накрывает его такой волной, что дыхание перехватывает, и Тобирама кончает сильнее чем когда-либо. Перед глазами белеет, тело дрожит от удовольствия, он кусает чужое плечо, переживая это оглушительное ощущение, прежде чем свалиться на Изуну без сил.       В голове блаженно пусто. Всё тело кажется невесомым, и даже боль от недавней драки кажется мягкой и приятной. Даже если это чертово гендзюцу, Тобираме плевать, пусть.       Изуна медленно дышит под ним, и его рука неожиданно нежно перебирает Тобираме волосы на затылке, заставляя стыдные мурашки прокатиться по позвоночнику. Тобираме хочется взвыть и укусить его еще раз, потому что зачем, мразь ты учишья, ты это делаешь. Теперь Изуну невыносимо сильно хочется поцеловать – без этой бурлящей под ребрами ненависти, просто так. Узнать, может ли этот Учиха быть мягким не ради лжи.       И всё же Тобирама позволяет себя раствориться в этом ощущении на несколько долгих минут, прежде чем приподнимается на локте. Изуна рассеянно моргает, прежде чем его губы складываются в знакомую улыбку:       – Сказал бы раньше, что тебе так нравится трахать меня с шаринганом, я могу хоть каждый раз эти глаза делать.       Тобирама длинно выдыхает и поднимается на ноги.       – Пошел ты нахуй.       – Я только что, – Изуна лениво подтягивает ногой штаны к себе.       Тобирама уныло оглядывает разгром, который они здесь учинили, и предполагает, что в этот раз им не увернуться от выговора Хаширамы даже если держать серьезные лица. Кабинет Хокаге выглядит так, будто тут была драка насмерть. Спасибо, из дежурной охраны никто не зашел на шум, привыкли уже.       (впрочем, когда-то оба старшеньких пытались выговорить им что-то вроде – нельзя трахаться в кабинете хокаге. тобирама тогда впервые с подобием удовлетворения наблюдал за тем, как изуна сладко улыбается чтобы напомнить, что лучше уж в кабинете, чем на поле боя перед двумя кланами в полном составе, превращая сражение в гомоэротическое представление, да, нии-сан? больше конкретно эту тему братья не поднимали)       – Можешь ставить в отряды Учих и Хьюго, как и собирался, – потягиваясь, сообщает Изуна. – Но только если Сенджу будут участвовать наравне с ними в качестве боевых единиц.       – Какая щедрость. Я тебе об этом битый час говорил. Тебя обязательно надо трахнуть, чтоб у тебя мозги на место встали?       Изуна хихикает.       – Осторожнее, а не то пойдут слухи о том, как непобедимый Тобирама Сенджу ублажает Учих ради политических решений.       – Мм, а как тебе слухи про Изуну Учиху, который оказался такой блядью, что перед любым Сенджу ноги раздвинет и интересы клана предаст?       Изуна смеется, и Тобирама отворачивается, чтобы скрыть неуместную улыбку.       – По твоей милости мы тут до завтра застряли, пока всё в порядок не приведем, – раздраженно добавляет он.       – Это не я накинулся на тебя с кулаками. В следующий раз можешь просто предложить, знаешь, цивилизованно-       Тобирама решает, что может пожертвовать еще одной красиво собранной стопкой документов ради того чтобы увидеть, как Учиху засыпет бумажками ровным слоем.              Солнце палит нещадно, но дети тренируются с энтузиазмом, которому Тобирама искренне завидует. И страшно галдят – удивительно, как у Такеши от этого голова не раскалывается к концу дня. Над полигоном то и дело взвиваются маленькие волночки суйтона и расшибаются о потрескавшуюся землю, поднимая пыль под одобрительные крики.       Изуна стоит рядом, привалившись к ограждению, и наблюдает за всем этим с ленивым прищуром. Учишья тварь выглядит довольной, будто на солнышке пригрелся, и Тобираме равно хочется ударить его, чтоб перестал быть таким раздражающе умиротворенным, и искоса смотреть на точеный профиль в ослепительном свете солнца.       Поэтому, естественно, он выбирает смотреть на детей.       Они пришли понаблюдать за обучением отчасти из интереса, но больше в качестве демонстрации. Всё это ворчание вокруг мангекё и как это учихи будут вместе с сенджу, это же наши дети, как так можно, куда это годится – Тобирама уже подумывал посадить перед кабинетом Мадару, чтоб все вопрошающие обдумывали свои просьбы раз восемь, прежде чем все-таки зайти и их озвучить. Но со слухами дело обстояло сложнее, так что Изуна сказал – собирайся, мы будем красиво стоять и выражать Согласие с происходящим, Тобирама на это сказал – нам что, заняться совсем больше нечем? И вот они здесь, смотрят на детей, Такеши и немножко пришибленного Кейтаро.       Мальчик до сих пор выглядит измученным и бледным, техники ему даются не в пример хуже товарищей, но хотя бы теперь без звенящего отчаяния. Рядом с ним всё время крутятся двое Сенджу – мальчишка, который то и дело ободряюще улыбаются, и девочка, которая орлиным взглядом обозревает площадку и, кажется, готова вдарить очень даже неплохим суйтоном по первому, кто косо посмотрит в их сторону.       – У меня есть один ученик, Кагами, – Учиха прерывает его размышления. – Очень способный. Феноменальный талант к гендзюцу.       – Хочешь, чтобы я внес его в свой список потенциально опасных Учих? – интересуется Тобирама после недолгой паузы.       – У тебя такой есть?       – А ты как думаешь?       Изуна весело сверкает глазами.       – Уверен, что есть. Но я сейчас не об этом. Похоже, у него хорошая склонность к суйтону, у Кагами. Хочу, чтобы ты взял его в ученики.       А не дохуя ли ты хочешь последнее время, так и подмывает спросить, но вместо этого Тобирама говорит:       – Ты заебал подкидывать мне работу.       Учиху это, конечно, веселит.       – Чем тебя Такеши не устраивает?       – Такеши хороший сенсей, – Изуна пожимает плечами. – Но я подумал, мы с тобой могли бы взять себе своих учеников. Не только из наших кланов, а вообще со всей деревни. Талантливых детей из которых можно вырастить сильных ниндзя, и тренировать их вместе. Готовить как наших преемников, обучать не только технике, но и политике, всех вместе. Это будет куда большей… демонстрацией, чем торчать тут.       – Торчать тут было твоей идеей, – напоминает Тобирама, просто чтобы не отвечать сразу. – И ты думаешь, другие кланы согласятся?       – Я бы на их месте согласился, может, не ради учебы, но хотя бы чтобы выкрасть в клан секретные техники Учих и Сенджу.       – Мм. Создали деревню для обмена опытом.       – Пока обмениваемся скорее скандалами, – Изуна чуть дергает плечом. – Так что скажешь?       Это отвратительно хорошая идея, со скрипом признает Тобирама.       – Я подумаю над этим, – говорит он вместо этого.       Изуна улыбается уголками губ и снова смотрит на детей.       – Мы могли бы показать им что-нибудь прямо сейчас, – задумчиво произносит он через некоторое время.       Почему бы и нет, в конце концов, будет всяко полезнее, чем торчать тут просто так без дела.       Дети воспринимают их появление с осторожностью и энтузиазмом. Техники объясняет в основном Тобирама, но Изуна тоже поправляет печати и время от времени подсказывает Учихам, как вместе с техниками использовать шаринган. Все эти мелькающие красные глаза вокруг слегка напрягают – въевшаяся привычка, Тобирама только-только отучился не дергаться, когда тот же Изуна использовал свои глаза «в быту», как он невинно это называл, читая свитки. Благодаря этому привыкнуть к такому количеству шарингана вокруг было легче, хотя во всем этом всё равно чувствовалось что-то вопиюще неправильное.       Через некоторое время они пытаются подстроиться друг под друга, чтобы создать стену суйтона, и Тобирама с Изуной снова отходят чуть в сторону, чтобы дать им и Такеши пространство. Получается у детей так себе, они то и дело отвлекаются друг на друга, хихикают, и Тобираме хочется уже надавать затрещин, чтоб относились посерьезнее.       В этот момент до него наконец доходит, что во всем этом кажется ему таким неправильным. Учишьи дети бегали, сверкая красными глазками, а Сенджу не шарахались. Вообще. Смеялись, носились за ними, толкались плечом, стояли очень-очень близко – и даже мысли жмуриться не было.       Это кажется настолько изумительным, что ему требуется некоторое время, чтобы вернуть себе самообладание. Видимо, до конца скрыть это не удалось, потому что внимательный взгляд Изуны ввинчивается в висок.       – Что-то случилось? – настороженно спрашивает он.       В первый момент он думает отмахнуться, но потом неожиданно для себя признает:       – Они все с шаринганом.       – О. Очень наблюдательно, ты все-таки заметил?       Тобирама переводит взгляд с красноглазых деток на Изуну и ловит легкое головокружение от идеи.       – Сделай это тоже, – медленно произносит он, и в животе вспыхивает горячее восхищение, когда Изуна обращает к нему абсолютно ошеломленное лицо.       – Сейчас?       Тобирама кивает.       – Это будет действительно хорошая демонстрация, – он старается говорить как может безразлично.       Изуна едва губы не кусает, но потом всё же качает головой.       – Не стоит. Начнут болтать, что я на тебя гендзюцу наложил, и будут ставить под сомнение наши решения.       – А ты еще нет? – не удерживается Тобирама, дергая уголком рта, и наслаждаясь смятением на лице Учихи второй раз за разговор.       – Прекрати, – он отворачивается с до смешного недовольным лицом.       – Тогда делай. Не обязательно смотреть на меня. Покажи что-нибудь детям, я не знаю, для чего вы там обычно свои блядские глаза используете.       Изуна выгибает бровь – что от возмущения, что-то от а можно проявить немного уважения к нашей старейшей клановой технике, и Тобирама намеренно делает еще более презрительное лицо. Прекрасно зная, что теперь Изуна сделает это хотя бы просто наперекор.       – А я просто постою рядом, – добавляет он.       Он не собирается смотреть, но Изуна отвратительно на него влияет, потому что последнее время Тобираму так и тянет таращиться на шаринган. Чувство сродни прыжку со скалы, или когда бросаешься в безнадежный бой; с гулким стуком в груди Тобирама смотрит, как Изуна прикрывает глаза – и открывает ослепительно алые, с тремя томое. Тобирама как под нож подставляется под эти глаза, когда Изуна проскальзывает по нему косым взглядом, и только после этого наконец отворачивается.       В голове чуть-чуть звенит, и Изуна, который улыбается детям и принимается что-то объяснять, кажется чем-то нереальным.       Может и правда гендзюцу. Может, и слава богу, если гендзюцу.