Все твои нити ведут в пасть

1. Самое страшное в таблетках «Амнион» — это не то, что они делают с твоей душой. Самое страшное — это звук, с которым ты их выплевываешь. Хлюп. Мокрый, чавкающий комок из десяти спрессованных молекул лжи ударился о фаянс раковины и прилип к белому боку, оставляя за собой дорожку вязкой, зеленоватой слюны. Алекс смотрел на это месиво, и его собственное лицо, отраженное в заляпанном треснувшем зеркале над краном, казалось ему чужим. Лицо человека, который только что подписал себе приговор. Или, наоборот, разорвал его в клочья. Вода из крана не шла. Только шипела ржавым воздухом. В трубах давно поселилась тишина — такая же плотная и липкая, как пленка «Глушилки» на языке. Раньше, до таблеток, он ненавидел тишину. Она кричала голосами тех, кого он не спас. Теперь, выплюнув лекарство, он понял, что тишина была просто наушниками, надетыми на ревущий двигатель. Он вытер рот тыльной стороной ладони. Вкус алюминиевых опилок и горького миндаля. Руки дрожали, но не от страха — от предвкушения. Господи, как же я устал быть немым. Квартира вокруг него начала меняться. Это не было галлюцинацией — он слишком хорошо знал, как выглядят галлюцинации от передозировки. Нет, реальность просто снимала маску. Красные обои с черными цветами, которые он клеил в прошлом ноябре, стали влажными. Цветы, похожие на глазницы, медленно открывались. Черная гуашь, которой он закрасил окна, пошла пузырями, словно за стеклом что-то давило, пытаясь заглянуть внутрь. Воздух наэлектризовался. У Алекса зашевелились короткие рыжеватые волосы на затылке, как перед ударом молнии. И внутри, где-то за грудиной, в районе солнечного сплетения, впервые за два года зажглось. Это была не боль. Боль он бы вытерпел. Это было похоже на то, как если бы тебя накачали ледяным шампанским, смешанным с толченым стеклом. Свет. Он хлынул наружу не мягким сиянием, а рывком. Как будто из тела выдернули занозу размером с кулак, и в открытую рану ворвался вакуум. Алекс согнулся пополам, схватившись за голову. Пальцы вцепились в кожу, пытаясь удержать череп, который, казалось, сейчас треснет, как переспелый арбуз. Перед глазами поплыли белые пятна, и в ванной комнате раздался звук. Низкий, утробный гул. Такой низкий, что начали вибрировать зубы и дрожать кости черепа. Гул электроподстанции, только подстанция была внутри него. А потом гул перешел в визг. Пронзительный, ослепительный, красный визг. В зеркале он увидел это. Его собственное лицо, зажмуренное, искаженное гримасой, а за головой — Бело-Красный Взрыв. Энергия вырывалась из позвоночника, из лопаток, из-под век. Острые лучи, похожие на спицы, пронзали пространство. Обои с глазницами плавились, стекая вниз вязкой смолой. Потолок покрылся трещинами, и в этих трещинах он увидел не бетон и не небо, а... Пустоту. И геометрические зрачки. Алекс резко распрямился. Легкие горели. В висках стучало одно-единственное слово: "СЛЫШАТ. СЛЫШАТ. ОНИ СЛЫШАТ СВЕТ." Он сорвал с вешалки куртку и рванул к входной двери, не потрудившись закрыть кран, из которого с воем вырывался сухой горячий пар. Оглянувшись на мгновение, он увидел, что бело-красный свет всё еще сочится из его собственной тени на полу. В подъезде пахло кислой капустой и старым страхом. Лифт не работал. Он побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Ему нужно было в трамвай. В толпу. Где шумно. Где можно спрятать свой внутренний грохот за чужими серыми голосами. Но когда он выскочил на улицу, глотнул сырого ноябрьского воздуха и посмотрел на мокрый асфальт, он понял ошибку. В луже отражался не фонарь. В луже отражался он сам, только вместо лица у него был пустой белый силуэт с нитями, уходящими вверх, в черноту. Кукловоды уже нашли его. И трамвай, который как раз сворачивал из-за угла, вспыхнул зеленым светом салона, как аквариум, полный утопленников. "Вернись в нити, мальчик. В нитях теплее." Он нырнул в открывшуюся дверь вагона. Кондуктор с лицом восковой куклы даже не поднял глаз. Алекс сел на свободное сидение у окна, затаил дыхание и начал считать. Раз. Два. Три... Хруст ветки под ногой. Он моргнул. И сидение под ним исчезло. Вместо пластика и поручней вокруг вырос Красный Лес. Почва чавкнула под кроссовками. Алекс поднял голову и встретился взглядом с изумрудными, светящимися плесенью глазами гигантского Волка. Пасть распахнулась. В ней было темнее, чем в его собственной ванной после взрыва света. — Ты думал, что если выплюнешь таблетку, то станешь богом? — прорычала пустота из глотки зверя. — Ты всего лишь кролик. А я — твой голод. И челюсти сомкнулись. (Темнота. И где-то в центре этой темноты — новая, ослепительная искра.) 2. Он не умер. Это было бы слишком просто. Он открыл глаза в пространстве, где не было ни верха, ни низа, ни горизонта. Только бесконечная, бархатистая чернота, пахнущая сырой землёй и старыми театральными кулисами. Пыльный запах забытых подвалов, где десятилетиями никто не зажигал свет. Первое, что он почувствовал — отсутствие пола под ногами. Тело висело. Руки были подняты вверх и разведены в стороны, как у марионетки, забытой на гвозде после спектакля. Одна нога безвольно болталась ниже другой, колено вывернуто под неестественным углом. Он попытался дернуться, рвануться, сделать хоть что-то — и понял, что его тело больше ему не принадлежит. Что-то обвивало запястья. Что-то тугое, скользкое, но при этом живое. Это были не веревки. Не цепи. Нити. Тонкие, полупрозрачные, зеленоватые, они пульсировали в такт чужому сердцебиению, которое он ощущал кожей, но не мог локализовать. Нити уходили вверх, в непроглядную черноту, к невидимой крестовине, за которую дергал невидимый Кукловод. Он попытался закричать. Из горла вырвался только влажный хрип. Как меня зовут? Мысль ударила внезапно, как электрический разряд в висок. Он замер, перестав даже дышать. В голове, там, где раньше жило короткое, острое имя — звук, на который он оборачивался в толпе, слово, которое писала мать на клочках бумаги для школьных завтраков, — теперь зияла черная дыра. Воронка. Вакуум. А... Алек... Нет. Не то. Или то? Буквы рассыпались, как сухой песок сквозь пальцы. Он попытался вспомнить лицо матери. Вместо лица — размытое пятно с геометрическими зрачками. Он попытался вспомнить свой адрес. Вместо улицы — красные обои с глазницами. Паника накрыла его не волной, а медленным, удушающим осознанием: он не знает, кто он. Он — просто тело на нитках. Оболочка. Сосуд. Но если я не знаю, кто я, то почему мне так страшно? Потому что нити дернулись. Сначала правая рука. Она поднялась выше, локоть согнулся, как на шарнире. Движение было плавным, отрепетированным, чужим. Он почувствовал, как мышцы сокращаются без его приказа. Как чужая воля течет по этим проклятым зеленым струнам прямо в его нервные узлы, обходя сознание, как хакер обходит пароль. — Н-не... — прохрипел он. Губы едва слушались. Левая нога дернулась назад. Тело прогнулось в пояснице. Его начали водить. Как куклу в дешевом балагане. Шаг вперед в пустоте. Взмах рукой. Поклон. Каждое движение отдавалось болью не в мышцах — в чем-то глубже. В том месте, где, как ему казалось, жила его воля. Теперь там жил только скрежет чужих шестеренок, проворачивающихся в его суставах. А потом пришла тошнота. Она поднялась откуда-то из живота, но это была не обычная тошнота отравившегося человека. Это было отвращение материи к самой себе. Его тело бунтовало против того, что с ним делали. Желудок сжался в тугой, горячий узел. Пищевод обожгло кислотой. Он попытался сжать челюсти, но нити дернули за уголки губ, растягивая рот в жуткой пародии на улыбку. И тогда изо рта потекла она. Струйка. Не слюна. Не кровь в привычном понимании. Красно-зеленая жидкость. Густая, как сироп, светящаяся изнутри болезненным, радиоактивным свечением. Красный — это его свет, его гнев, его трещина, которую он так и не сумел открыть до конца. Зеленый — это яд «Амниона», скопившийся в тканях за два года послушания, за два года добровольного онемения. Теперь эти две субстанции смешались в его внутренностях, порождая нечто новое — гнилостное, дымящееся, отравляющее саму реальность вокруг. Капля упала в черноту внизу. И чернота вздрогнула. Перед ним возникло Лицо. Оно появилось не постепенно. Только что была пустота — и вот оно уже здесь, в нескольких сантиметрах от его собственного лица. Огромное. В три раза больше человеческого. Оно заполняло всё поле зрения, не оставляя места ни для чего другого. Серебряная карнавальная маска. Она была прекрасна и отвратительна одновременно. Полированный металл, изогнутый в вежливой, почти ласковой улыбке. Длинный, хищный нос, загнутый книзу, как клюв мертвой птицы. Прорези для глаз — узкие, миндалевидные, и за ними не было зрачков. Только свет. Мерный, пульсирующий, гипнотический свет цвета старого меда. Или цвета мочи тяжелобольного человека. От маски пахло ладаном и формалином. Он висел перед ней, как бабочка на булавке, и не мог отвести взгляд. Нити держали его голову, не давая отвернуться. Красно-зеленая жидкость всё еще текла по подбородку, капая на невидимый пол. Маска заговорила. Голос не шел из-под серебра. Он звучал прямо у него в голове, в обход ушей, в обход барабанных перепонок. Голос, состоящий из множества голосов — мужских, женских, детских, старческих, — сплетенных в один жуткий, гармоничный хор. — Ты испытал боль. Ты заставил своё тело нервничать. Ты решил, что свет внутри тебя — это сила. Но посмотри на себя. Нити дернулись, заставляя его опустить голову и посмотреть на собственные безвольно висящие руки. — Без таблетки ты ничего не стоишь. Ты — просто дрожащая протоплазма. Ты — хаос, который не может себя контролировать. Ты — трещина, которую нужно заделать. Ты — крик, который нужно заткнуть. Без «Амниона» ты даже не помнишь своего имени. Какой же ты бог? Ты даже не человек. Ты — кукла. Моя кукла. Каждое слово впивалось в него, как игла. Не в кожу — глубже. В ту самую черную воронку, где раньше жило его имя. Он чувствовал, как от этих слов там что-то сжимается, скручивается, умирает. Ему хотелось возразить, хотелось закричать, что это неправда, что он — это он, что у него есть воля, есть гнев, есть свет... Но из горла вырвался только жалкий, булькающий стон. И новая порция красно-зеленой жижи. Он скорчился. Насколько позволяли нити. Плечи сжались, спина сгорбилась. Он пытался стать меньше, пытался исчезнуть, раствориться в этой черноте, лишь бы не слышать этот голос, не видеть эту улыбающуюся серебряную маску. Но Кукловод еще не закончил. Голос вернулся — теперь мягкий, почти интимный, как у доброго дедушки, укладывающего внука спать. От этой перемены тона стало еще страшнее. — Хочешь послушать сказочку про мальчика? Он не ответил. Не мог. Рот был залит красно-зеленой жижей, горло сжималось в беззвучном спазме. Но Кукловоду и не нужен был ответ. Серебряная маска слегка отодвинулась назад, освобождая пространство перед его лицом. Чернота расступилась, как театральный занавес, и в этом проеме возник свет. Мягкий, желтоватый, как от керосиновой лампы. Свет упал на миниатюрную сцену, возникшую из ниоткуда прямо в воздухе перед висящим телом Алекса. Это был кукольный театр. Маленький, игрушечный, с бархатными бордовыми шторками по бокам и крошечным занавесом, расшитым золотыми звездами. Ширма была обтянута потертым плюшем того же цвета, что и старая мебель в квартире его бабушки. Бабушки? Он не помнил бабушку. Но запах — запах нафталина и сухих цветов — ударил в ноздри, и где-то в глубине черепа шевельнулось что-то забытое, похороненное под слоями «Амниона». Над ширмой появились куклы. Они были именно такими, какими их показывают детям в кукольных театрах на ярмарках. Надеваются на руку, как перчатка. Головы вырезаны из дерева, лица раскрашены яркой, но уже облупившейся краской. Глаза — пуговицы. Рты — прорези, из которых торчат крошечные лоскуты красной ткани, имитирующие языки. Одежда сшита из лоскутков: ситец, мешковина, обрывки кружев. Но было в них что-то неправильное. Что-то, от чего холод пополз по позвоночнику Алекса, пробираясь даже сквозь онемение от нитей. Первая кукла — Женщина с распущенными рыжими волосами. Волосы были настоящими. Человеческими. Приклеенными к деревянной голове. Они свисали вниз спутанными прядями, и в них запутались маленькие, едва заметные осколки зеркала. Женщина улыбалась, но улыбка была нарисована криво, один уголок рта выше другого. На ней было надето что-то похожее на больничный халат, но из грубой мешковины. В одной руке она держала крошечную бутылочку с янтарной жидкостью. В другой — погремушку в виде полумесяца. Вторая кукла — Мужчина в сером плаще. Лицо его было не деревянным. Оно было восковым. Оплывшим, как свеча, которую слишком долго жгли. Черты стерты, нос съехал набок, глазницы — пустые дыры, в которых копошились крошечные белые черви. На голове — мятая фетровая шляпа. В руке — портфель с выжженным на коже клеймом: «АМНИОН-ФАРМ». Третья кукла — Девочка с косичками. Самая страшная. Потому что она была почти нормальной. Почти. Деревянное личико, аккуратные веснушки, нарисованные коричневой краской. Глаза — большие голубые пуговицы. Но из-под пуговиц сочилась вода. Непрерывно. Тонкими струйками, стекающими по щекам и капающими на бархат ширмы. Вода была соленой. Он чувствовал запах соли в воздухе. Девочка держала в руках плюшевого кролика с оторванной головой. Четвертая кукла, появившаяся последней, была фигурой в белом. Без лица. Просто деревянная болванка, обмотанная бинтами, сквозь которые проступали бурые пятна. На месте рта — грубый шов из черных ниток. На месте глаз — два ржавых гвоздя, вбитых в древесину. Кукловод начал рассказ. Голос его стал напевным, почти ласковым, как у ведущего детской передачи, которую крутят по воскресеньям в шесть утра. — Жил-был в Сером Городе один маленький мальчик. Звали его... ну, скажем, Лис. Лисенок. У Лисенка была мама. Красивая, с огненными волосами. Она любила Лисенка. Очень любила. Но еще больше она любила смотреть на Луну сквозь донышко янтарной бутылочки. Луна в бутылочке была теплая и обещала, что завтра всё будет иначе. Завтра она бросит пить. Завтра она перестанет кричать на Лисенка. Завтра она не будет тащить его за волосы в ванную и запирать там, потому что он «слишком громко дышит». Завтра, завтра, завтра... Кукла-Женщина дернулась. Ее рука с бутылочкой поднялась ко рту. Голова запрокинулась. Из прорези-рта донесся тихий, булькающий звук. Алекс почувствовал, как что-то внутри него — там, где должна быть душа, но теперь только рубцовая ткань, — натянулось и задрожало. Он знал эту сказку. Он жил в этой сказке. До того, как «Амнион» стер имена и лица. — А еще у Лисенка был папа, — продолжал Кукловод, и на сцену выдвинулась кукла в сером плаще. — Папа работал на важной работе. Он делал так, чтобы люди в Сером Городе не кричали. Не плакали. Не помнили. Папа был героем. Только домой он приходил поздно, пахнущий химией и чужим страхом. И когда Лисенок пытался обнять его, папа отстранялся и говорил: «Не трогай меня. Ты липкий». А однажды папа принес домой маленькую белую таблетку. «Это витаминка, Лисенок. Чтобы ты был послушным. Чтобы ты не мешал маме смотреть на Луну». Лисенок проглотил витаминку. И мир стал серым. Удобным. Тихим. Кукла-Мужчина протянула к зрителям (к Алексу) свой портфель. Клеймо «АМНИОН-ФАРМ» вспыхнуло зеленым. Внутри портфеля что-то зашуршало — тысячи крошечных таблеток. Алекс зажмурился. Но веки не слушались. Нити держали их открытыми. Он должен был смотреть. — А еще у Лисенка была сестренка, — голос Кукловода стал тише, интимнее, страшнее. — Маленькая. С косичками. С глазами цвета летнего неба. Она не пила из бутылочки. Она не работала на важной работе. Она просто любила Лисенка. Она приносила ему свои рисунки. Она спала с плюшевым кроликом. И однажды, когда мама смотрела на Луну особенно долго, а папа задерживался на своей важной работе, сестренка зашла в ванную, где Лисенок прятался от криков. Она сказала: «Не бойся. Я с тобой». И тогда Лисенок — глупый, маленький, испуганный Лисенок — толкнул ее. Случайно. Просто хотел, чтобы она ушла, чтобы не видела его слез. Она поскользнулась на мокром полу. Ударилась головой о край чугунной ванны. И вода в ванне стала красной. Кукла-Девочка покачнулась. Голова ее свесилась набок. Из-под голубых пуговиц вода потекла сильнее, быстрее, превращаясь в поток. Плюшевый кролик выпал из ее рук и исчез в черноте под ширмой. Алекс закричал. Нет, не закричал — взорвался изнутри беззвучным воем. Потому что голоса не было. Нити держали гортань. Но тело его содрогнулось так, что деревянная крестовина над ним заскрипела. Красно-зеленая жидкость хлынула изо рта с новой силой, заливая подбородок, шею, грудь. Он помнил. Он помнил. «Амнион» стер имя сестры, стер ее лицо, но не стер этот звук. Звук падающего тела. Звук удара. Звук тишины, которая наступила потом. — А потом приехали люди в белом, — Кукловод почти шептал, и четвертая кукла, фигура в бинтах, выплыла на центр сцены. — Они сказали, что Лисенок не виноват. Что это был несчастный случай. Что ему нужно просто забыть. Они дали ему много-много «витаминок». И Лисенок забыл. Забыл имя сестры. Забыл цвет ее глаз. Забыл, как пахли ее волосы — летом и клубникой. Он стал хорошим. Послушным. Немым. Удобным. Куклой. Фигура в бинтах протянула свои тряпичные руки к кукле-Мальчику, которой на сцене так и не появилось. Потому что куклой-Мальчиком был сам Алекс. Серебряная маска приблизилась снова, заполняя всё поле зрения. Голос Кукловода утратил напевность и стал прежним — холодным, многоголосым, неумолимым. — Ты хотел вспомнить, кто ты, Лисенок? Ты хотел открыть свою Трещину и выпустить свет? Но твой свет — это не святость. Это кровь твоей сестры на твоих руках. Это перегар твоей матери. Это равнодушие твоего отца. Твой свет — это гниль. И единственное, что ты заслуживаешь, — быть куклой. Смотреть этот спектакль снова и снова. Вечно. Он пытался отвернуться. Пытался закрыть глаза. Пытался умереть — прямо здесь, прямо сейчас, лишь бы не видеть, как кукла-Девочка снова и снова роняет плюшевого кролика, а вода из-под пуговиц заливает сцену. Но нити держали. И тогда, когда он уже был на грани того, что его рассудок окончательно лопнет, как перетянутая струна, Кукловод сделал знак. Сцена исчезла. Куклы растворились в черноте, оставив после себя только запах нафталина, соли и формалина. Серебряная маска отодвинулась. И появились руки. Те самые. Зеленоватые, полупрозрачные, с длинными паучьими пальцами. Они возникли отовсюду — из черноты, из его собственных воспоминаний, из воздуха, пропитанного его же криком. Одна схватила его за подбородок. С силой разжала челюсти. Хрустнул сустав с той стороны, где он еще мог чувствовать боль. Другая рука поднеслась к его лицу, и в ладони лежала горсть таблеток «Амнион». Но теперь они были другими. Не бледно-зелеными, а багрово-черными, словно запекшаяся кровь. На каждой — буква «М». Mutus. Mortuus. Mea Culpa. Моя вина. — Не... на... — прохрипел он, но это был даже не звук, а лишь движение губ. Пальцы протолкнули таблетки в рот. Одна. Вторая. Пятая. Десятая. Они царапали горло, они были горячими, они жгли, как угли. Он давился. Красно-зеленая жижа смешивалась с горькой слюной, образуя пену, которая пузырилась в уголках рта и лопалась с тихим, отвратительным звуком. — Глотай, Лисенок. Глотай и забудь. Забудь сестру. Забудь маму. Забудь папу. Забудь себя. Стань чистым. Стань никаким. И он глотнул. Мышцы сократились помимо его воли. Нити дернули кадык. Комок из таблеток провалился внутрь, раздирая пищевод, оставляя за собой ледяной, мертвенный след. Эффект был мгновенным. И на этот раз — безжалостным. Свет внутри него, который еще теплился где-то глубоко под рубцами, начал гаснуть. Не вырываться — умирать. Как умирает свеча, накрытая стеклянным колпаком. Тихо. Беззвучно. Оставляя после себя только дым и запах горелого воска. Красно-зеленая жидкость перестала течь. Глаза остекленели. Челюсть безвольно отвисла. Он висел, обмякший, пустой, даже не помнящий, что минуту назад хотел умереть. Сейчас у него не было ничего. Даже желания исчезнуть. Маска начала отдаляться, растворяясь в черноте. Серебряные губы изогнулись в последней улыбке. — Добро пожаловать обратно в Серый Город, Лисенок. Твоя смена на фабрике начинается через час. Не опоздай. И тогда сверху, из той черноты, куда уходили нити, раздался звук. Знакомый, влажный, отвратительный. Звук смыкающихся челюстей. Он поднял голову — последним усилием того, что еще не было окончательно раздавлено «Амнионом». Над ним, там, где должна была быть крестовина кукловода, разверзлась Пасть. Волчья. Огромная. Зеленые десны, белые клыки. Только теперь он видел: из глубины этой пасти свисали нити. Сотни, тысячи нитей. Они уходили в глотку зверя, в его утробу, в самое сердце тьмы. И на конце каждой нити висела такая же кукла, как он. С такими же пустыми глазами. С такими же залитыми красно-зеленой жижей ртами. Он был не один. Он был частью оркестра немых. Пасть сомкнулась. Хруст. Темнота стала абсолютной. А где-то очень далеко, в съемной квартире с красными обоями и закрашенными окнами, в раковине, полной ржавой воды, медленно растворялась последняя таблетка «Амнион». И на ее бледно-зеленой поверхности, прежде чем исчезнуть навсегда, проступила не буква «М», а два слова, нацарапанные детским почерком: ПРОСТИ МЕНЯ. А ниже — едва заметное, почти стертое имя: АЛЕКС. 3. Темнота длилась недолго. Ровно столько, сколько нужно, чтобы забыть, что ты вообще когда-то существовал. А потом его выдернули. Рывок был грубым, механическим — как будто кто-то схватил невидимую крестовину над ним и швырнул в сторону. Нити, которые держали его в пустоте, натянулись до звона, завибрировали в костях, и он полетел вниз. Не в бездну — куда-то вбок, в серое марево, пахнущее пылью и старым клеем. Удар. Он рухнул на что-то твёрдое, деревянное, и звук падения был глухим, неживым — как падает мешок с тряпьём, а не человеческое тело. Позвоночник отозвался тупой болью, но боль была далёкой, словно принадлежала не ему, а кому-то, кто лежит в соседней комнате. Алекс открыл глаза. Перед ним был деревянный пол. Грубые, неструганые доски, покрытые слоями старой краски, облупившейся и потрескавшейся. В щелях между досками копилась серая пыль, перемешанная с мелкими опилками и чем-то, похожим на засохшие капли воска. Пол был тёплым. Живым. Он чувствовал, как под деревом что-то пульсирует — медленно, ритмично, как сердце огромного спящего зверя. Вокруг были кулисы. Пыльные, тяжёлые, из тёмно-бордового бархата, выцветшего до цвета запёкшейся крови. Они свисали с невидимого потолка огромными складками, образуя лабиринт из ткани и теней. Кое-где бархат был порван, и в прорехи виднелись декорации — фрагменты нарисованных городских улиц, картонные деревья с облупившейся зелёной краской, фальшивые окна, за которыми была только чернота. Всё это было свалено в кучи, как мусор после давно закончившегося спектакля. Или как декорации к спектаклю, который никогда не заканчивается. Он лежал не один. Вокруг него, наваленные друг на друга, лежали марионетки. Десятки, может быть, сотни тел. Таких же, как он. Людей, превращённых в кукол. У некоторых были пустые, остекленевшие глаза, уставленные в никуда. У других глаза были закрыты, но губы шевелились, беззвучно проговаривая что-то — молитву, проклятие, забытое имя. Некоторые ещё дёргались — руки и ноги сокращались в неестественных, рваных движениях, как у раздавленных насекомых. И звук. Тихий, булькающий звук. Это дышали те, кто ещё не до конца стал куклой. Воздух с влажным хрипом выходил из их ртов, смешиваясь с красно-зелёной жидкостью, которая сочилась из уголков губ и капала на деревянный пол, оставляя тёмные, дымящиеся пятна. Алекс попытался встать. Его тело не слушалось. Он напряг мышцы — те, что ещё помнили, как подчиняться его воле, — но вместо того, чтобы подняться, он лишь дёрнулся всем телом и остался лежать, уткнувшись щекой в шершавое дерево. Руки не двигались. Ноги казались налитыми свинцом. Позвоночник отказывался гнуться. И тогда он понял. Нити. Они всё ещё были в нём. Те самые, что держали его в пустоте перед серебряной маской. Они оборвались, когда его выдернули из рук Кукловода, но не исчезли. Они остались внутри. Алекс медленно, с ужасом, который был сильнее любой физической боли, повёл взглядом по своему телу. Руки. На запястьях, там, где нити входили под кожу, теперь зияли круглые отверстия. Не раны — они не кровоточили. Это были аккуратные, идеально ровные дыры, словно просверлённые в плоти. Внутри них что-то слабо светилось — болезненным, зеленоватым светом. Обрывки нитей свисали из отверстий, как перерезанные вены. Но они не падали на пол. Они шевелились. Одна из нитей, торчащая из левого запястья, медленно изогнулась, как червь, и поползла обратно в рану, втягиваясь в плоть. Он почувствовал это — холодное, скользкое движение под кожей, вдоль сухожилий, к локтю, к плечу. Они — часть меня. Мысль пришла спокойно, почти отстранённо. Как будто он смотрел не на своё тело, а на экспонат в анатомическом музее. Нити не были чужеродными паразитами. Они вросли в него. Они стали его нервами, его сосудами, его костным мозгом. Выдернуть их означало бы вырвать из себя позвоночник. Алекс опустил голову обратно на пол. Дерево было тёплым и пахло старым театром — смесью пыли, пота актёров и сладковатого запаха гниющего бархата. Он смотрел на свои руки и не узнавал их. Одежда. На нём была не та одежда, в которой он выбежал из квартиры. Черное худи исчезло. Вместо него — костюм марионетки. Мешковатые штаны из грубого, колючего сукна, выкрашенного в неестественный, ядовито-синий цвет. Рубашка с широкими рукавами, из которых торчали его бледные, исхудавшие руки с отверстиями на запястьях. Ткань рубашки была украшена вышивкой — крошечными, аккуратными стежками, изображающими глаза. Десятки глаз. Они смотрели в разные стороны, и ему казалось, что некоторые из них моргают. На ногах — деревянные башмаки, привязанные к щиколоткам теми же зелёными нитями. Нити обвивали его лодыжки, уходя под кожу и исчезая где-то в глубине плоти. Он попытался пошевелить пальцами ног. Пальцы не слушались. Деревянные башмаки были частью его тела теперь. Я кукла. Я настоящая кукла. Паника должна была накрыть его. Должна была заставить кричать, биться, рвать на себе волосы. Но вместо этого он чувствовал только странное, отстранённое спокойствие. Как будто «Амнион», который ему запихнули в глотку, всё ещё работал, глуша не только свет, но и страх. Или, может быть, он просто устал бояться. Устал так, что даже ужас перестал иметь значение. Он дышал. Медленно. Спокойно. Воздух входил в лёгкие и выходил обратно, не застревая, не превращаясь в крик. Он лежал на куче мёртвых и полумёртвых кукол, смотрел в пыльный бархатный потолок, которого не было видно за складками ткани, и просто дышал. Вдох. Выдох. С каждым вдохом нити внутри него чуть шевелились. Он чувствовал, как они ползут под кожей, перестраиваясь, ища новое положение. Они ждали. Ждали, когда придёт новый Кукловод, подцепит обрывки и снова заставит его танцевать. Вдох. Выдох. Он не мог встать. Но он мог ползти. Алекс медленно, преодолевая сопротивление непослушных мышц, перевернулся на живот. Деревянные башмаки глухо стукнули по полу. Руки, с трудом сгибаясь в локтях, упёрлись в доски. Отверстия на запястьях коснулись дерева, и он почувствовал связь — как будто пол узнал его. Как будто дерево под ним было из того же материала, что и он сам. Он пополз. Медленно, неуклюже, волоча за собой ноги, которые не слушались. Локти скребли по шершавому полу, оставляя за собой след из красно-зелёных капель, сочащихся из отверстий на запястьях. Он полз мимо лежащих кукол, мимо их пустых глаз и беззвучно шевелящихся губ. Одна из кукол — женщина с длинными седыми волосами, вшитыми прямо в деревянный череп, — протянула к нему руку. Пальцы её были скрючены, как птичьи лапы, и с них свисали обрывки нитей. — Не... уходи... — прошелестела она голосом, похожим на шорох сухих листьев. — Останься... Здесь тепло... Здесь не больно... Алекс отвёл взгляд и пополз дальше. Он не знал, куда ползёт. Может быть, никуда. Может быть, просто чтобы доказать себе, что он ещё может двигаться сам. Что даже с нитями внутри, даже в костюме марионетки, даже с деревянными башмаками на ногах — он ещё способен выбрать направление. Пусть даже это направление — вглубь лабиринта из пыльного бархата и сломанных декораций. Впереди, за грудой картонных деревьев, что-то светилось. Не зелёным, не красным. Тёплым, желтоватым светом, как от керосиновой лампы. Свет был неровным, дрожащим — как будто его заслоняли чьей-то тенью. Алекс остановился. Дыхание его было всё таким же спокойным, ровным, неестественно мирным. Он лежал на животе, уткнувшись подбородком в деревянный пол, и смотрел на этот свет. И слушал. Из-за картонных деревьев доносился звук. Тихий, ритмичный, повторяющийся. Скрип-скрип-скрип. Как будто кто-то качался на старом кресле-качалке. Или... ...или шил. Скрип иглы, протыкающей ткань. Скрип нити, протягиваемой сквозь материю. Кто-то был там, за декорациями. Кто-то живой. Или что-то, что притворялось живым. Алекс замер. Нити внутри него насторожились, замерли, прислушиваясь. Они тоже чувствовали этот свет. И он им не нравился. Он лежал и ждал. Потому что ползти дальше было страшно. А лежать и дышать — нет. Пока нет. Скрип-скрип-скрип. Тень за картонными деревьями шевельнулась. Свет качнулся. И из-за декораций, прихрамывая, вышла она. Сначала Алекс увидел только силуэт — неровный, ломаный, как будто собранный из частей разных тел. Силуэт качнулся влево, потом вправо, и снова выровнялся, опираясь на что-то, что при ходьбе издавало глухой деревянный стук. Тук. Шарк. Тук. Шарк. Она вышла на свет — тот самый дрожащий, желтоватый свет керосиновой лампы, которая стояла на покосившемся деревянном ящике в углу, — и Алекс смог разглядеть её. Это была кукла. Но другая. Не такая, как те, что лежали вокруг него вповалку с пустыми глазами и безвольно болтающимися конечностями. Не такая, как он сам — свежесломанная марионетка в костюме с вышитыми глазами. В ней было что-то... упрямое. Что-то, что отказалось умирать даже тогда, когда её выбросили на свалку. Лицо у неё было человеческое. Не деревянное, не восковое — из плоти и крови. Но какая это была плоть. Измождённая, заострившаяся, обтянувшая скулы так туго, что под кожей угадывался каждый изгиб кости. Лицо человека, который слишком давно не ел и слишком много видел. Кожа была бледной, с сероватым оттенком — цвета старой бумаги, пролежавшей в сыром подвале. По левой щеке, от виска до уголка рта, тянулся длинный, рваный шрам — не заживший, а зашитый грубыми стежками чёрной нити, как прореха на старом пальто. Стежки были неровными, сделанными второпях, и кожа вокруг них слегка воспалилась, покраснела. Один глаз у неё был настоящий. Человеческий. Карий, с тёмным, почти чёрным зрачком, который смотрел на Алекса с пугающей смесью любопытства и усталости. В глубине этого глаза, где-то далеко-далеко, теплилась искра — не света, но памяти. Она помнила. Она всё ещё помнила. Второй глаз... Алекс вздрогнул. Второго глаза не было. Вместо него в глазницу был вбит ржавый гвоздь. Длинный, с широкой шляпкой, покрытой бурой коррозией. Гвоздь вошёл глубоко в кость, и вокруг него кожа вздулась некрасивым рубцом. Но из-под гвоздя, из самой глубины глазницы, сочился свет. Слабый, голубоватый, как тлеющий газ. Он пульсировал в такт её дыханию — медленно, неровно, болезненно. Как будто её душа нашла единственный выход наружу через ржавое железо. Это был её образ куклы. Не маска, не костюм — то, во что её превратили. И она носила это увечье как корону. Одежда её была... лохмотьями. Но не простыми. Алекс пригляделся, и его спокойное, отстранённое дыхание на мгновение сбилось. Её платье, её накидка, её шаль — всё это было сшито из афиш. Старых, пожелтевших, потрескавшихся на сгибах театральных афиш. Крупные, выцветшие буквы складывались в обрывки названий: «...ТРАГЕДИЯ В ПЯТИ ДЕЙСТВ...», «...АМЛЕТ. В ГЛАВНОЙ РОЛИ...», «...ЕЗУМНАЯ ИЗ ШАЙО. СПЕКТАКЛЬ ЗАКРЫТ...». Бумага была сшита суровой ниткой, местами порвана, местами наложена в несколько слоёв, как заплатки. Но поверх афиш, на самом видном месте — на груди, там, где у нормальной одежды мог бы быть вышитый герб, — был нашит кусок ткани с рисунком. Алекс узнал его. Даже в этом полумраке, даже сквозь пелену «Амниона», которая всё ещё глушила его мысли, он узнал эти закрученные, вихрящиеся мазки. Глубокий синий, ультрамариновый, переходящий в черноту ночного неба. Золотые, пульсирующие звёзды — не точки, а огромные, живые нимбы света, разбросанные по небосводу. И ниже — тёмный, извивающийся кипарис, тянущийся вверх, как чёрное пламя. И холмы. И маленькая деревня с острыми крышами, спящая под этим безумным, вращающимся небом. «Звёздная ночь». Ван Гог Картина, написанная человеком, который видел мир иначе. Который смотрел на ночное небо и видел не просто звёзды, а водовороты света и боли. Человеком, который был сломан, отвергнут, заперт в лечебнице — и который превратил своё безумие в вечность. Теперь эта вечность была нашита на грудь сломанной куклы. Ткань была старой, выцветшей, но краски всё ещё жили. Синий пульсировал в такт свету из гвоздя в её глазнице. Звёзды, казалось, слегка вращались, если смотреть на них слишком долго. Это была отсылка. Не просто украшение. Алекс почувствовал это кожей, нитями, которые зашевелились под ней. Эта кукла носила на себе крик Ван Гога, потому что сама была таким же криком — запертым, отвергнутым, но не замолчавшим. Она хромала. Одна нога у неё была деревянная — грубо вырезанная из тёмного дерева, с шарниром вместо колена. При каждом шаге дерево ударялось о пол: тук. Другая нога была человеческой, босой, с грязными, сбитыми пальцами, которые цеплялись за доски, ища опору. Шарк. Она была «браком». Сломанной игрушкой, которую забыли утилизировать. Которая должна была лежать в куче с остальными, но почему-то встала и пошла. Она остановилась в нескольких шагах от Алекса, опираясь на обломок картонного дерева. Её единственный настоящий глаз смотрел на него сверху вниз — с жалостью, с узнаванием, с усталой мудростью того, кто видел это уже сотни раз. — Ты ещё помнишь своё имя? — спросила она. Голос был хриплым, низким, как будто она не говорила много дней. А может, и лет. Он царапал воздух, как сухая ветка царапает стекло. Но в нём было что-то человеческое. Не хор голосов из-под серебряной маски — один, единственный, живой голос. Алекс открыл рот. Из горла вырвался только влажный, пустой хрип. Красно-зелёная жидкость запузырилась в уголках губ. Он не мог говорить. Он и не помнил, как это делается. Он просто мотнул головой. Медленно, тяжело, чувствуя, как нити внутри шеи натягиваются и скрипят. — Нет. Она кивнула. Не радостно, не печально. Просто приняла факт. — Хорошо, — прошептала она. — Значит, у тебя есть шанс. Те, кто помнят, — те долго не протягивают. Они начинают светиться. А свет здесь... Она сделала паузу, и её глаз переместился куда-то вверх, над головой Алекса. — ...свет здесь — это еда. Алекс медленно, преодолевая сопротивление непослушных мышц, перевернулся на спину. Деревянные башмаки глухо стукнули по полу. Отверстия на запястьях коснулись досок, и он снова почувствовал эту жуткую связь — как будто пол узнал его. Он поднял голову и посмотрел вверх. То, что он увидел, заставило его забыть о боли. О страхе. О собственном имени, которое он потерял. Под потолком висели коконы. Сотни. Может быть, тысячи. Они свисали из черноты, которая была не потолком, а чем-то бесконечным, уходящим вверх на немыслимую высоту. Коконы были полупрозрачными, сотканными из того же зеленоватого вещества, что и нити в его теле. Внутри каждого кокона был человек. Люди висели в позах эмбрионов, свернувшись калачиком, обхватив колени руками. Их глаза были закрыты. Лица — спокойные, даже умиротворённые. Но из их груди, из самой середины, из той точки, где у Алекса была его Трещина, исходил свет. У одних он был белым, холодным, как люминесцентная лампа в морге. У других — тёплым, янтарным, как осеннее солнце. У третьих — багровым, пульсирующим, как открытая рана. У четвёртых — голубым, как газовое пламя. Свет сочился сквозь кожу, сквозь полупрозрачные стенки кокона, и тянулся вниз, вниз, вниз... Трубочки. От каждого кокона отходила тонкая, прозрачная трубочка. Она была сделана из того же материала, что и нити — живая, пульсирующая, слегка влажная. Трубочки тянулись вниз, сплетаясь в толстые жгуты, в канаты, в целые реки света, которые стекались к центру зала. Там, в центре, возвышался Механизм. Он был огромным. Размером с трёхэтажный дом. Он состоял из медных шестерёнок, стеклянных колб, поршней, клапанов и труб, которые переплетались в безумном, но подчинённом какой-то жуткой логике порядке. Механизм гудел — низко, утробно, на грани слышимости. Он дышал. Он был живым. Трубочки со светом входили в верхнюю часть Механизма — в огромную воронку, выложенную изнутри зеркальными осколками. Свет из коконов смешивался там, переливался, бурлил, как жидкость в алхимическом котле. Механизм всасывал его, перемалывал шестерёнками, пропускал через стеклянные колбы, в которых что-то кипело и пузырилось. А внизу, из длинного ряда металлических желобов, выпадали таблетки. «Амнион». Маленькие, идеально круглые, бледно-зелёные. Они сыпались в бесконечную вереницу пластиковых контейнеров, которые уползали куда-то в темноту по конвейерной ленте. Шурх-шурх-шурх — бесконечный, гипнотический звук. Алекс смотрел на это и не мог дышать. Хотя дышал — всё так же спокойно, ровно, неестественно мирно. Они выращивают свет. Из наших травм. Из нашей боли. Из наших воспоминаний, которые мы пытаемся забыть. Они кормят нас тем, что выжали из нас же. Замкнутый цикл. Боль - Свет - Таблетки - Забвение - Новая боль. И где-то там, наверху, в одном из этих коконов, может быть, висит его мать. С её янтарной бутылочкой и погремушкой в виде полумесяца. Может быть, его отец. С портфелем, на котором выжжено «АМНИОН-ФАРМ». Может быть... Он оборвал мысль. Потому что в груди, там, где «Амнион» почти затянул Трещину, снова что-то шевельнулось. Не свет. Пока не свет. Только тень света. Только память о том, что свет вообще существовал. Кукла с лицом Ван Гога на груди проследила за его взглядом и кивнула. — Видишь? — прохрипела она. — Они не злые. Им просто... нужно есть. Они — фермеры. А мы — их скот. Мы даём молоко из света. А они дают нам таблетки, чтобы мы не ревели по ночам. Всё честно. Она горько усмехнулась, и шрам на её щеке натянулся, заставив стежки скрипнуть. — Меня, знаешь, использовали для другого. Я была кукольным театром. Для одного человека. Он приходил сюда каждую ночь и смотрел мои спектакли. Я показывала ему сказки. Сказки о нём самом. Он плакал. Его свет был... вкусным. Очень вкусным. Меня не пустили на корм Механизму. Я была... особенной. Я умела не только светиться, но и рассказывать. Кукловоды держали меня для развлечения. Пока я не сломалась. Она коснулась пальцами ржавого гвоздя в глазнице. — Когда я перестала показывать сказки, они вырвали мне глаз. Просто так. От скуки. И выбросили сюда. Думали, я сдохну. А я не сдохла. Она замолчала. Её единственный глаз снова остановился на Алексе. — Ты полз. Ты сам полз. Я видела. Это редкость. Большинство лежат и ждут, пока их снова подберут. А ты полз. Значит, у тебя внутри есть что-то, что не хочет лежать. Что-то, что ещё помнит, как двигаться без нитей. Она наклонилась к нему. Ближе. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его лица. Он почувствовал её запах — пыль, старую бумагу, сухие цветы и что-то ещё, сладковатое, как гниющее яблоко. Свет из ржавого гвоздя упал на его щёку — холодный, щекочущий. — Меня зовут Вера, — прошептала она. — Потому что я всё ещё верю, что из этого театра можно выйти. Не через сцену. Через черный ход. Ты пойдёшь со мной? Или останешься ждать нового Кукловода? Алекс лежал на спине, смотрел в её единственный глаз, на ржавый гвоздь, из которого сочился голубой свет, на «Звёздную ночь» у неё на груди — картину, написанную безумцем, который видел небо иначе, — и впервые за долгое время почувствовал что-то, похожее не на боль и не на страх. Выбор. Он всё ещё не мог говорить. Но он мог кивнуть. И он кивнул. Вера улыбнулась. Улыбка получилась кривой — шрам на щеке не давал губам подняться выше. Но в ней было что-то, от чего нити внутри Алекса на мгновение замерли, перестав шевелиться. — Хорошо, — сказала она. — Тогда слушай внимательно. Чтобы выйти через чёрный ход, нам нужно пройти через Сердце Театра. А для этого тебе придётся вспомнить кое-что, что ты забыл. Не всё. Только одно. Самое важное. Она протянула ему руку — человеческую, с грязными, сбитыми пальцами, но тёплую. Живую. — Вспомни, почему ты выплюнул таблетку. Не как. Не когда. Почему. Алекс посмотрел на её ладонь. Потом на свою — с отверстиями на запястьях, из которых свисали обрывки нитей. Он не знал, сможет ли он ухватиться. Он не знал, сможет ли он встать. Но он знал одно.Он больше не хотел лежать.