dramamine

От подушки пахло нафталином и пылью. И, кажется, немного помойкой. Точно — помойкой, заблеванной такой, зловонной, с лопнувшими пакетами от жрачки и склизкой овощной кожурой. Слава зарылся в подушку глубже. В нос предательски ударило облачко пыли, заставив его чихнуть. Голова наливалась тупой, отдающей в затылок болью. Веки саднило. Кажется, где-то в аптечке на кухне лежал аспирин. На кухне у него дома... Стоп. — Твою мать..! Шуба через силу открыл глаза, поднявшись на руках, оглядел комнату. Советские обои в зелёный листочек, в ободранных лоскутах зияющие своими предшественниками. Но поверх — саранчовая тьма постеров, дисков, наклеек, распечаток, конвертов, открыток... «Cannibal Holocaust». Женщина на колу. «Hereditary». Парень со сломанным носом. «Hellraiser». Зеленый в гвоздях. Что-то знакомое... «Helloween». Нет, вот этого урода Шуба определённо узнал. «Lost Boys», «The Fly», «Coraline». «Dead Space», «Silent hill», «The Thing». «Два, три, демон приди». Единственное на русском, но кажется, вынесено из кинотеатра. На полу среди гор вещей и тетрадок, банок и мусора валялаясь подушка с хмурым пепельноволосым мужчиной. "Господи, я что с подростком перепихнулся? Ну нет, нет, не надо, пожалуйста..." — П-привет. Нет, вошел не подросток. Но заново вспыхивающие нейронными лампочками воспоминания ничего хорошего не сулили. С Игоря капало. В дневном свете Шуба рассмотрел длинные горные гряды свеже умытых постакне и шрамиков, где-то все еще пересекаемые прыщами. — Че, снова меня не п-помнишь? — с явным подъебушком бросил прыщавый. — Гарик... мм, блять... — Шуба сел, неловко и сонно елозя в поисках удобного положения, и как следует вдавил глаза ладонями. "Господи, этого не должно было произойти, не так, это пиздец, это не правильно, этого просто не могло быть, мне приснилось!" В голове проносилось столько мыслей. Объяснить он не мог ни одной, только прошептал. — Бляяять... — Вот на-астолько хуево тебе в п-похмелдос? — Да, нет! Я просто не знал, что... что ты... Он силой отлепил ладони от глаз. Скребущиеся в коробочке воспоминания отличались от реальности едва ли не так же сильно, как его собственная трансформация после выпуска. Гарик вытянутся и подсох. От подростковой неловкости, когда неуклюжие человеческие самцы-полуростки похожи на длинноногих жеребят или оленят, ничего не осталось. Он по прежнему сутулился, смотрел чуть из-под угла, наклоняя голову. Но теперь не отводя глаз. Как-то по-стервятнически. Гарик нырнул под диван, покопался где-то под кучками вещей и водрузил на нос квадратные узкие очки. В заляпанных линзах отразилась несчастная морда Шубы. — Я не знал, что ты... — Кто? — Гарик равнодушно потянулся, крутнувшись. Мелодично защелкали позвонки. — Ну... такой. Из этих. — Да каких этих? Голубых? П-пидоров? Из касты обиженных? Ты это х-хотел сказать? Шуба кивнул, но тут же об этом пожалел: все от лопаток и шейного нерва до макушки свело спазамами. — Так п-поздравляю, — Кузнечик опустился рядом. Ты теперь тоже пидор. — Я был пьяный. Под алкоголем, то есть... в невменяемом состоянии, — начал Слава заученным адвокатским тоном. Это акт без полного согласия. — Да, да, хуй у тебя тоже без со-согласия встал. Оправдывай себя давай. — Гарик! Прыщавый замер. — Ты со школы пиздец изменился. Я имею ввиду... все меняются, но ты просто... то, что ты делаешь, ни черта не нормально, это извращение. Ты больной? — Ну так и ты на здорового не тянешь, Шуб, – его лицо почернело. Тебе напомнить, кто мне этой ночью присасывал, как шалавка? Он похлопал по карманам в поисках сижки, не глядя, вытянул одну. — Игорь, я... – Головка от хуя. Ты депрессивная стотонная ебалыга, которая со мной п-переспала. И это я ненормальный? — Слыш, хорош так со мной..! — Ебало офни. Из ноздрей Гарика потекли струйки дыма. — Игорь, хорош меня... — Оф, мандопроушина моржовая. Ты никому в этом мире нахуй больше не сдался, так наслаждайся. — Игорь, блять..! У него с волос все еще капало. Медитативно так, размеренно — как метроном. Три, четыре. Секунд пять, не больше. Шубино небо оцарапал сигаретный смог, заполонил всю носоглотку и горло. Слава хотел закашляться, но неровные губы Кузнецова по прежнему что-то требовали от него, примыкая к его собственным. Как будто Кузнечику снова 15, он мечтал, чтоб было "по-взрослому", и теперь повторял увиденное в кино и журналах почти что интуитивно. Уродский верхний клык прикусил Славе верхнюю губу и неловко стукнулся о зубы, когда от неожиданности он даже забыл отпрянуть. Да и куда, если за спиной только стенка с пожилыми обоями в листик? Кузнечик целовался отвратительно и оголтело. И обычно, наверное, быстро. Но Шубин удар в ебло был быстрее. Кулак, проехавшись, саданул по челюсти; рывок через комок одеяла, простой болевой. Слава крепко сжал сухопарые запястья, на миллисекунду задержав мысль, что под его силой они нечаянно могут хрустнуть. Игорь-мордой-в-диван зашипел. — Ты че творишь, блять? — рыкнул Шуба, переводя дыхание. Третий десяток – не годы его армейской подготовки, когда за пару секунд он укладывал так старшину. Но все же, этого было достаточно. Гарик почувствовал, как чужое теплое дыхание проносится по его выпирающим позвонкам. Как над ним под периной жира ходят и наливаются кровью наработанные мышцы, как сейчас они бугрятся на спине, перекатываясь в плечи, шею и мягкие сиськи с дорожкой редких пушистых завитков, растущих в ложбинке. Как в голове звенит кровь и от боли нахуй отваливается нижняя челюсть, пасть забивается горько-соленой железной слюной, стекая на старый диван, суставы ссаднит от неудобного положения оккупированных мощными ладонями запястий. Но ниже, тяжелым наслаждением, с интервалом дыхания его касается чужое рыхлое тело. Нежное дрожащее от злобы чрево как горячая сдобная масса опускается и поднимается. Гарик тяжело сглотнул соленые слюни. Он снова вдруг захотел, чтоб это тяжелая пастозная волна придавила его со всех сторон, обдавая своим теплом, хорошенько так сжала и до потери духа выебла. Смазанные ощущения прикосновения к его пояснице, как одной из эрогенных зон, заставляли кровь снова прилить от головы к промежности. Под солнечным сплетением нехорошо екнуло. — Че за хуйню ты творишь? — настойчиво повторили сверху. Игорь скорчился, но подавив всхлип, просипел: — Ударь м-меня снова, п-по-пожалуйста. Шубу передернуло. Под ним лежало человекообразное животное, тощая спина которого выгибалась от неконтролируемого возбуждения. Слава не хотел проверять, но был уверен: сейчас у Кузнецова плотный стояк. Шубин помолчал немного. — Игорь... Я не гей. Херней не майся. Снизу снова громко и судорожно сглотнули, постанывая. — Я т-тебя не-не-ненавижу..! "Я сильнее". — В следующий раз руку сломаю. Гормоны проверь. Он встал. Стянул со стула холодную рубашку, в уме прикидывая, где могут валяться кофта, телефон и ключи. Одеваясь, краем глаза заметил, как прыщавый нашарил на грязном полу чудом уцелевший бычок и снова его неаккуратно раскурил. Впалая грудь Игоря слегка содрогалась в попытках отдышаться. — Ну... бывай. — Иди н-нахуй.