hard to love

Март 2025   Я не знаю, в какой момент ты начал ассоциироваться у меня с запахом весны. Говоря это, я имею в виду не цветение или что-то банальное, что сразу же приходит на ум – ты и банальность это абсолютно  противоположные вещи, как тихие улочки спальных районов Ниигатыи шумный, пошловато-пёстрый Харадзюку. Для меня запах весны, скорее, о чем-то звонком, невесомом и прозрачном, как лед – так пахнет оттаивающий мир.    Поэтому, когда сейчас я быстро шагаю по сухому асфальту, а вокруг пахнет весной, мне кажется, что ты окружаешь меня со всех сторон. С той небольшой разницей,  что о любви к весне я могу говорить свободно, а о любви к тебе – нет: это будет сродни выстрелу прямо в голову. Причем такому, после которого ты останешься живым, но искалеченным навсегда.    Еще вчера я решил, что смогу перебороть это чувство. Тысячи людей переживали неразделенную любовь, справлялись, находили способы не потеряться в этом бесконечно сложном мире – а я ведь совсем не хуже других. Да и любовь моя не такая уж и неразделенная. Просто она… странная. Как и все, что связано с тобой. Ты кричишь о том, как сильно любишь меня, не скрываясь, свободно говоришь это в лицо каждому встречному, пишешь на аудиторию в тысячи человек – а я боюсь, что это не искренность, а талантливая игра на публику. Я слабый и боюсь, что ты сделаешь мне больно.    Ведь я люблю тебя по-настоящему: люблю засматриваться на твое лицо, которое выражает даже мимолетную смену эмоций, люблю твои странные, бессмысленные разговоры и особенно люблю линию плеч – такую острую, изящную. Любить тебя сложно, ведь ты такой непонятный, замысловатый и, наверное, даже опасный. Для самого себя в первую очередь. Наверное, будет не преувеличением сказать, что ты – самое лучшее, что со мной случалось. Именно по этой причине я решил так трусливо от тебя отказаться: ведь если окажется, что все это игра, я буду разрушен – гораздо лучше быть разочарованным собой, чем уничтоженным тобой.    Ладно, все это лишь прелюдия, потому что сейчас я стою перед твоим домом. Да, вчера я на полном серьезе решил отказаться от своей безумной идеи быть с тобой, а сегодня, когда всю вторую половину дня ты не выходил на связь, я первым начал атаковать тебя своими звонками, а потом и вовсе примчался под твои окна. Я понял, что все это время обманывал себя. Я занимался убеждением, что без тебя будет тяжело, но терпимо, но на самом деле одна лишь мысль, что ты можешь исчезнуть… это как узнать, что весны больше никогда не будет. Вечная, бесконечная зима.    Я захожу в квартиру, пользуясь твоими же ключами – ты сам отдал мне их пару месяцев назад, как будто это было что-то незначительное. Просто подошел и молча сунул связку ключей в карман моих джинсов на глазах у всех, а на мой вопросительный взгляд улыбнулся и ответил:   – Заглядывай на чай. Или если я решу умереть, нужно будет достать мое тело из квартиры. Договорились, да?   Тогда кто-то из стаффа бросил дурацкую шутку вроде «Зачем тебе умирать, если ты уже мертв внутри?». Ты даже не обратил на это внимания, а мне захотелось придушить этого идиота, чтобы он точно был мертв и внутри, и снаружи. Я очень хочу защитить тебя от всего болезненного и неправильного в этом мире, но я не уверен, что тебе это нужно.    В незнакомом доме я путаюсь, не сразу понимаю, куда нужно заходить, не могу найти лифты, потом вспоминаю, что вообще не знаю, на каком этаже ты живешь – помню только номер квартиры. Все это отнимает жизненно необходимые минуты. В отчаянии пробую набрать тебя еще раз, но в трубке слышу лишь долгие гудки: они кажутся такими изматывающе  издевательскими.    Я не знаю, каким чудом мне все-таки удается найти твою квартиру. Теперь нет никаких преград, чтобы отпереть дверь, но я все равно стою и ничего не делаю, словно мозг вдруг перестал работать – мне снова страшно. Я не уверен, что готов к тому, что могу увидеть: когда я узнал, что ты пытался прыгнуть под машину, то не спал несколько ночей подряд – все представлял мир, в котором нет тебя. Мир, в котором мне некуда возвращаться.    Когда я все-таки толкаю дверь, то думаю лишь о том, что не так я представлял себе первое посещение твоей квартиры. Прихожая настолько тесная, что, стоит мне войти, места как будто и не остается: здесь темно, но в единственной комнате горит свет, поэтому я вижу очертания предметов. На полу хаотично разбросаны твои кроссовки, на тумбочке куча каких-то записок, брелок с дональдом даком из гачи и почему-то несколько долек мандарина.    Меня пугает эта тишина – она какая-то опустошающая и без малейших признаков жизни. Квартира настолько маленькая, что я могу не заходить в единственную комнату: и без этого видно, что тебя там нет – тогда, остается только ванная. Дверь в нее плотно закрыта, и кончики моих пальцев мелко дрожат. Этот кошмар часто снится мне по ночам: отчего-то мне кажется, что вскрытые вены это именно тот способ, который ты выберешь, чтобы уйти окончательно: так будет в твоем стиле. Смерть от удара машины – как звук будильника, резкий и бьющий по голове. Смерть от медленной потери крови в теплой воде – как успокаивающий шорох морских волн на рассвете.    Больше терпеть я не могу и толкаю дверь с такой силой, что и сам, не удержавшись, буквально вваливаюсь в наполненную паром ванную. И первым делом я сталкиваюсь… С твоим озадаченным взглядом. Ты сидишь в ванной, окруженный пушистой пеной: твоя волосы собраны крабиком на затылке, а щеки раскраснелись от жара. Я считаю, что в случае с тобой вселенная сыграла самую злую шутку: к непредсказуемому, взрывному, опасному характеру она наделила тебя почти ангельской внешностью. На сцене ты можешь скрыть это за макияжем, но сейчас я вижу тебя настоящего. С большими удивленными глазами, аккуратным носом с высокой перегородкой и пухлыми губами. Ты и произведение искусства, и колючая проволока, которая его окружает.    – Ты бы предупредил, что собираешься в гости, – растерянность на твоем лице сменяется лукавой улыбкой, и ты говоришь это, положив подбородок на бортик ванной. – Я бы подготовился.    Я даже не знаю, что тебе на это сказать: я одновременно счастлив видеть тебя живым и невредимым, и вместе с тем хочу задушить за эту хитрую улыбку и поддразнивающий тон.    – Ты не заходил в сеть весь день, – почему-то мои слова звучат, как оправдания. – И в Твиттере перед этим писал странное. Я думал… Я переживал…   – Странное? – нахмурив брови, ты задумался. – А разве бывает, что я пишу что-то нормальное?   – Я столько раз тебе звонил, – я окончательно побежден.    – Прости, – теперь на твоем лице читается искреннее раскаяние. – Я… был немного занят весь день. Так увлекся, что даже телефон в руки не брал.Правда, прости. Но я рад, что ты пришел!   Катастрофа. Ты, твой характер, вся эта ситуация, моя влюбленность – все это одна бесконечная катастрофа. Но я все равно так сильно рад, что с тобой все хорошо, ведь в моей голове уже прокрутились тысячи сценариев, от которых и самому не хотелось жить. Безумный ты и тревожный я – сочетание хуже не придумаешь. Думаю обо всем этом, не отрывая от тебя взгляда: тебя происходящее явно не смущает, и ты, застыв среди пушистой пены, тоже смотришь на меня в ответ – не то с любопытством, не то с каким-то коварством. Кажется, я впервые вижу тебя с забранными волосами. Тебе идет: этот крабик как будто добавляет твоему образу какую-то детскую невинность – ложь, все это наглая ложь, на которую я больше не поведусь. Потому что в твоих приоткрытых губах и раскрасневшихся щеках кроется настоящее дьявольское искушение.    – Ты ведь не думаешь ни о чем таком? – спрашиваешь это, хитро щурясь и облокачиваясь подбородком на бортик ванной.    – Каком таком? – а я рядом с тобой забываю все слова и способы складывать их в предложения, как влюбленный школьник.    Еще буквально пять минут назад я боялся, что найду твое бездыханное тело и больше никогда не услышу твой странный, дребезжащий смех. Я почти поверил, что наша история закончится самой жуткой трагедией, а теперь рассматриваю твои плечи, торчащие из-под пены, лицо с едва заметным от горячей воды румянцем и приоткрытые, влажные губы. И думаю, что сюжет повернул совсем к другому жанру – тому, о котором я мечтал каждый раз, когда видел тебя, с самой первой встречи.    Я еще только думаю об этом, а ты вдруг достаешь одну руку из воды и тянешь меня к себе за толстовку. От неожиданности легко поддаюсь, и вот наши губы буквально сталкиваются, и ты сразу же легко раздвигаешь мои языком, проникая прямо в рот. Твой поцелуй жадный, агрессивный и больше напоминает нападение, а я даже не понимаю, в реальности это все происходит, или я просто сошел с ума – может быть, на самом деле я нашел твой труп и не выдержал жестокой правды?   Нет, ощущения слишком реальные. Ты обнимаешь меня за шею, с твоей руки капает вода, и я уже весь промок. А ты все терзаешь мой язык, переплетаешься, давишь, покусываешь губы – привкус крови в поцелуе тебя совсем не смущает. И меня почему-то тоже. Я шатко балансирую, рискуя свалиться к тебе в воду, но ты в самый последний момент отстраняешься и снова пристально, как увлеченный ребенок, смотришь мне в глаза.    – Поможешь вылезти из ванны? – спрашиваешь, как ни в чем ни бывало.    Я все еще чувствую твой поцелуй. На вкус ты как первая прогулка в кедах по сухому асфальту после затянувшейся зимы. Хочется коснуться губ, чтобы убедиться, что все это случилось на самом деле, но я не знаю, как это выглядит со стороны – я вообще не знаю, как вести себя после этого поцелуя, а ты притворяешься, что ничего не понимаешь. Карасу, с тобой так всегда. Ты дразнишься, манишь меня пальцем, сокращаешь дистанцию до минимума и подаешь знаки, а потом вдруг отталкиваешь меня. Как тебя понять?    – Ты здесь? – снова тянешь меня за толстовку, оставив на ней мокрый отпечаток. – Помоги мне вылезти.    Сомневаюсь, что ты сумел дожить до своего возраста, не умея вылезать из ванной. Думая об этом, начинаю закипать – я уже почти готов послать тебя и уйти из этой квартиры, но потом я вспоминаю, что должен быть рад уже тому, что ты просто сумел дожить. Вздохнув, беру с сушилки махровое полотенце и в растерянности смотрю на твои торчащие из воды колени. Да, ты миниатюрный, но все еще взрослый мужчина. Как я должен вытаскивать тебя из ванной?   – Держись, – наклоняюсь к тебе, чтобы ты обхватил меня за шею. – Только крепко держись, а то оба упадем.    Идея тебе явно очень нравится – послушно обвиваешь меня руками, и я чувствую, как промокаю окончательно: как будто ванну мы принимали вместе. Из-за пены ничего не видно, и я очень боюсь коснуться чего-то запретного. Настолько боюсь, что, подхватив тебя под колени, вытаскиваю из воды так быстро, что сам едва не падаю – но вот ты уже стоишь рядом на коврике, и я поспешно накидываю тебе на плечи полотенце. Но у твоей игры свои правила.    – Вытри меня, – облизнувшись, делаешь шаг по направлению ко мне. – Ты же пришел. Поухаживай за мной.    Ванная тесная, и бежать мне некуда, ведь о наличии двери, как и слова «нет» я сразу же забываю – впрочем, если рядом с тобой я помню хотя бы свое имя, это уже победа. Вытираю тебя полотенцем, старательно избегая твоего взгляда. Мы с тобой почти одного роста, но ты кажешься гораздо более хрупким: настолько, что я боюсь причинить тебе боль даже сильным нажатием на кожу.    У меня совсем нет силы воли. Потому что, избегая твоего взгляда, я раз за разом возвращаюсь к твоему телу: выступающим ключицам, набухшим после горячей ванны соскам и плоскому животу. По твоей коже текут дорожки воды, и я скольжу за ними взглядом, пока они не достигают линий паха. Но тут…   – Карасу! – я в панике хватаю тебя за запястье. – Это что? Мать твою, что это?   На твоем запястье алеет вертикальный порез сантиметров семь длиной. От горячей воды он опух и покраснел: кажется, рана была достаточно глубокой, потому что кровь продолжала медленно сочиться из краев. Я не заметил этого сразу, потому что эту руку ты все время оставлял опущенной в воду. А пена скрывала цвет этой воды.    – Карасу, зачем? – я путаюсь в словах и держу твою руку, не зная, что мне делать, куда бежать, кого звать. – У тебя есть аптечка? Бинты, антисептик? Хоть что-нибудь? Нужно вызвать скорую?   – Это не то, о чем ты подумал, – впервые вижу тебя смущенным. – Это… В общем... В комнате что-то должно быть!   Мне непонятна твоя реакция, непонятен этот глубокий порез – ничего непонятно, но времени на выяснения нет. Кровь продолжает струиться по твоему запястью и капать на пол, и я поспешно бегу в комнату: от спешки все валится из рук, а мозг не соображает. Но я не успеваю даже подумать, где здесь может быть подобие аптечки. В маленькой комнате есть только твой футон, а рядом с ним низкий столик: кажется, на нем тоже видны следы крови, а еще раскиданы какие-то фотографии – непроизвольно я подхожу ближе, чтобы посмотреть.    Я в таком шоке от происходящего, что даже себя на снимках узнаю не сразу. Большинство из них – чеки с лайвов, и их здесь штук тридцать, не меньше: на каждом мое лицо обведено алым сердцем. Этим же цветом на каждом снимке что-то размашисто написано: твой почерк нестабильный, как и ты, и я различаю лишь несколько слов – бесконечность, любовь, вместе. Ты что, написал все это кровью?!   А еще я вижу несколько моих фотографий с другими музыкантами. Все они сделаны мимоходом в перерывах между лайвами по чужим просьбам. Сейчас их глаза на снимках вырезаны, а лица перечеркнуты. Конечно, красным.    – В привороте было написано, что использовать нужно менструальную кровь, – смущенный голос послышался прямо за спиной. – Такой у меня нет, поэтому я решил использовать венозную. Еще сомневался, получится ли, но ты ведь приехал, значит, эффект есть, да?   Ты стоишь в дверях с накинутым на плечи полотенцем и рассуждаешь обо всем этом, как о чем-то совершенно обыденном. А я даже сейчас переживаю не о том, откуда у тебя столько моих фотографий и почему они изрисованы, черт возьми, кровью – нет, я думаю о том, что в квартире прохладно, и ты можешь заболеть после душа, а еще у тебя открытая рана, из нее продолжает капать кровь… Блять, господи, да что же делать?   – Оденься во что-нибудь, холодно, – говорю это тихо, не глядя тебе в глаза.    – Ты даже сейчас сделаешь вид, что ничего не понимаешь? – зато ты внезапно оказываешься передо мной и заглядываешь прямо в лицо, срываясь на раздраженный крик. – Что еще мне сделать!? Как еще сказать, что я люблю тебя?! Повеситься перед твоим окном?   От этих слов у меня начинает кружиться голова. Даже сейчас я пытаюсь найти в твоем признании подвох, но мы ведь одни, нас никто не слышит – нет публики, на которую нужно играть. Время для моей реплики, а я все смотрю куда-то под ноги: тамна полу уже накапала небольшая лужа из твоей крови.    – Я… Мне казалось, что я слишком простой для тебя, – я звучу так, как будто впервые в жизни говорю на японском. – Что такой, как ты, не может любить такого, как я. Я боялся, что мне будет больно. И что я буду выглядеть, как дурак.    – Ты и так выглядел, как дурак, – вздыхаешь, а затем вдруг прижимаешься лбом к моему плечу. – Дурак, который не понимает ни намеков, ни когда ему уже в лицо говорят все напрямую.    Я не знаю, откуда во мне столько смелости, но я обнимаю тебя за талию, притягивая ближе – как будто бы впервые в жизни мы с тобой поймали одну и ту же волну. Мне бы так хотелось застыть в этом моменте. Обнимать тебя в маленькой комнате, освещенной тусклой лампочкой, прижиматься носом к твоему виску, растворяться в запахе волос. Как будто мы с тобой взяли тайм-аут из этой болезненной гонки в жизнь. Ты цепляешься за меня руками, я и без слов чувствую, как ты устал: устал ждать, пока до такого идиота, как я, дойдет хоть что-то.    Мы с тобой одного роста, но почему-то сейчас кажется, что ты такой болезненно маленький и хрупкий, будто сделан из стекла. На деле ты гораздо смелее меня – ведь это ты сейчас приподнимаешь голову, заглядываешь в мои глаза, медленно тянешься к губам и раздвигаешь их языком. Но в этот раз я уверенно не позволяю тебе поцеловать себя.   – Сначала рука.    Недовольно поморщившись, ты отворачиваешься, но я точно вижу, что уголки твоих губ дрогнули. Руки не слушаются, и в поисках бинтов и чего угодно для обработки раны я переворачиваю все твои ящики вверх дном – ты не возражаешь и просто молча наблюдаешь за мной, даже не думая накинуть на себя хоть что-то. Ты всегда такой, твое присутствие превращает любую обыденность в арт-хаусный фильм – когда ты не понимаешь сюжета, но все равно смотришь, как завороженный.    – Сядь на футон, – стараясь не смотреть на тебя, говорю это и сам сажусь на самый край матраса с перекисью и бинтами. – Давай сюда руку.    Ты покорно протягиваешь запястье. Бледная кожа вокруг пореза вспухла и покраснела – а если смотреть дальше, то можно увидеть многочисленные шрамы до самого сгиба локтя: едва затянувшиеся и совсем старые. Наверное, по ним можно рассказывать твою историю. Я едва касаюсь твоей руки, боясь, что сделаю еще больнее, но ты вдруг спокойно говоришь:   – Не переживай по поводу боли. У меня иммунитет. Крыша постоянно едет, зато физическое здоровье супер. Может, это компенсация такая?   Эти слова заставляют сердце сжаться. Это не какое-то красивое сравнение: грудную клетку на самом деле что-то сдавливает, и каждый вдох отдается болью в ребрах. Я всегда хотел защитить тебя, а выходит, что от меня ты страдал больше всего?   Ты даже не морщишься, когда я обрабатываю рану, а ведь она наверняка глубокая – я избегаю смотреть на тебя, зато очень отчетливо чувствую на себе твой пристальный взгляд. Наверное, любой нормальный человек на моем месте вызвал бы скорую: но я эгоистично думаю о том, что тогда мне придется отдать тебя им – мы с тобой так подходим друг другу. Такие одержимые, жаждущие любви, ставшие друг для друга самым пагубным пристрастием.    Следующая попытка поцелуя тоже провалилась. Закончив перевязывать твою руку, я вдруг тянусь к твоим губам – это мой самый смелый поступок, за всю жизнь: но ты его не принимаешь. Вытянув руки, держишь меня на этом расстоянии и снова смотришь.   – Скажи, что любишь меня, – шепчешь это почти испуганно, будто сам боишься моего ответа. – Скажи, что пришел сегодня, потому что любишь.    Нет, мой диагноз – не просто любовь. Это острая, воспаленная любовь: как будто сердце прогрызли вороны, и их черные перья вросли в мою грудную клетку – ты буквально стал частью меня.    Всего этого вслух я не произношу и говорю только:   – Люблю. Очень люблю. Давно люблю. Сильно люблю.    Наконец-то я снова касаюсь твоих губ: этот поцелуй уже жадный, словно мы не видели друг друга много лет и не увидим столько же – ты падаешь на футон, утягивая меня за собой, а я легко поддаюсь. В этом поцелуе я позволяю тебе слишком много. Кусать мои губы, толкаться в язык, переплетаться с ним: мы прерываемся, только чтобы посмотреть друг на друга: будто оба сомневаемся, что не бредим.    Мне не хватает этого поцелуя, и я движусь дальше. Спускаюсь к твоей шее и прижимаюсь к пульсирующей точке – слушаю твой пульс: учащенный. Тебе не нравится эта заминка, и ты уворачиваешься, а затем стягиваешь с меня толстовку – и тут же замираешь.    – И куда делась вся твоя смелость? – говорю так, как будто у меня она есть.    Тянешь ладони, и я покорно жду, позволяя тебе буквально ощупывать меня, скользить ладонями по торсу, водить по коже кончиками острых ногтей – от этого я весь покрываюсь мурашками. Ты касаешься моих плеч, чуть сжимаешь их, массируя, а потом, глядя в глаза, шепчешь:   – Они такие красивые. Сильные.    Я совру, если скажу, что все походы в зал были не ради этого момента. Мы снова целуемся, но в этот раз я валю тебя на футон и нависаю сверху, а ты обвиваешь мою талию руками, притягивая ближе. Упираюсь локтями по бокам от тебя, чтобы не раздавить. Подставляясь моим губам, ты начинаешь медленно елозить на месте вверх-вниз: от этого наши соски трутся друг о друга. Выдыхаю прямо в поцелуй и невольно подстраиваюсь под твой темп. Соски твердеют и каждое новое прикосновение ощущается все ярче и начинает приятно отдавать в низ живота.    Не удержавшись, первый срываюсь и опускаюсь дальше: целую твою грудь, выступающие ключицы, эти чертовы соски – а ты извиваешься подо мной, тихо постанывая. Еще каких-то полчаса назад я не мог связать два слова в разговоре с тобой, а сейчас хочу коснуться каждого участка кожи: поцеловать, укусить, оставить следы – сделать своим. Эта страсть бурлит в крови, сводя с ума, и вместе с тем я хочу быть с тобой самым нежным, ласкать, делать приятно.    Я снова целую один из сосков, прикусываю, вылизываю орел, а ты продолжаешь цепляться за мои плечи: так, будто боишься, что я сейчас куда-нибудь уйду.    – Я люблю тебя, – я не хочу, чтобы ты допускал даже самую маленькую мысль, что я могу оставить тебя. – Очень люблю, правда.    – Я тоже люблю тебя, – лежа подо мной, тяжело дышишь и отводишь взгляд в сторону. – Кроме тебя в жизни и счастья-то больше нет…   Я снова хочу поцеловать тебя, но что-то идет не так. Может, от волнения я теряю ориентацию в пространстве – поэтому двигаюсь не вперед, к твоему лицу, а в обратном направлении. Я совсем забыл, что все это время ты был без одежды: пока перед моими глазами не оказался твой член. Уже возбужденный, твердый.  Наши взгляды сталкиваются, и я чувствую, как кожа снова покрывается мурашками – ты замечаешь мою растерянность и поспешно пытаешься отодвинуться, но я придерживаю тебя за талию.    – Букими, не на…   Ты замираешь на полуслове, когда я обхватываю губами твою головку. Больше я ничего не делаю, даю тебе привыкнуть к ощущениям. На языке привкус смазки, я чувствую мягкую, бархатистую кожу головки и хочу продолжить, хочу распробовать тебя всего.    – Если не хочешь, то…   – Очень хочу.    Я отрываюсь от тебя только на секунду, чтобы прошептать это, но выходит какой-то рык. А после снова возвращаюсь к члену, в этот раз заглатывая ствол до основания – он не большой, и почему-то этот факт возбуждает еще сильнее: мне безумно нравится все в тебе. Ты уже даже не стонешь, а только мычишь что-то и шепчешь мое имя, виляя бедрами подо мной. Наверное, это странно прозвучит – но я не ожидал, что отсасывать это так приятно. Как будто, доставляя тебе удовольствие, я сам дохожу до пика.    Чувствую, как смазки становится все больше, она хлюпает в моем рту, а ты мелко дрожишь, оставляя на моей коже беспорядочные отметки от ногтей. Когда мне кажется, что ты вот-вот кончишь, ощущаю на своих плечах давление – пытаешься меня оттолкнуть, и я в растерянности замираю, боясь, что сделал что-то не так: но ты снова тянешь меня целоваться. Не знаю, как тебе это удается, но в процессе мы меняемся местами – теперь ты сверху. Поцелуй был отвлекающим маневром, и вот ты уже поспешно стягиваешь с меня джинсы вместе с боксерами: теперь я понимаю, почему ты тогда попытался отстраниться: это правда очень неловко.    – Красивый, – проводишь руками по стволу несколько раз, лаская, а потом целуешь головку, слизывая капли смазки. – Вкусно.   Кажется, ты способен довести меня до оргазма одними словами. Теперь мы оба голые, и когда ты снова целуешь меня, мы максимально соприкасаемся кожей, чувствуем друг друга  – это смущает и вместе с тем кажется, что так должно было быть всегда. Ты устраиваешься так, чтобы мой член оказался между твоих узких бедер, и начинаешь медленно тереться об него.    – Карасу… – я смотрю в твои глаза передо мной, как загипнотизированный.   – Что? – прижимаешься к члену ягодицами, притираясь.    Я не знаю, что тебе сказать, а ты просто берешь мою руку и обхватываешь губами два пальца: смачиваешь их слюной, скользишь языком, а у меня в мыслях уже полный хаос.    – У меня нет смазки, – говоришь это как-то виновато. – Но и так тоже нормально, да?   Не знаю, с чем я соглашаюсь: просто киваю, потому что вижу по твоим глазам, что ты этого хочешь. Только когда ты сам приставляешь мои пальцы к своему проходу, до меня доходит, и я выпадаю из этого нашего гармоничного переплетения телами – я боюсь сделать тебе больно. Не озвучиваю это, но ты как будто бы все понимаешь и чуть улыбаешься.   – Не переживай, – шепчешь это мне в губы и прижимаешься щека к щеке. – Больно это быть без тебя.    – Тогда дай я сам.    В какой-то момент мы дошли до пика болезненной, почти животной страсти – вспыхнув, она распалась на пепел из нежности. Мы оба тяжело дышим, ты обвиваешь руками мою шею, а я придерживаю тебя за талию одной рукой: а пальцы второй медленно ввожу в тебя по очереди – на втором я останавливаюсь, давая привыкнуть. Внутри ты теплый и узкий.    – С твоим размером два будет маловато, – шепчешь это, дразняще прикусывая мою шею, а затем смотришь в глаза. – Ты что, смутился?    – Замолчи.    Снова целую тебя, чтобы ты не мог болтать, а сам поддаюсь и послушно добавляю третий палец – я и сам уже не могу терпеть, потому что в таком положении наши члены прижаты друг к другу и трутся при малейшем движении, вызывая новую волну возбуждения. Я медленно трахаю тебя пальцами, и ты извиваешься на мне, толкаясь бедрами. В какой-то момент стоны с твоих губ срываются все чаще, и я понимаю, что все делаю правильно: массирую эту точку внутри тебя, заставляя тебя сжиматься все сильнее.    – Стой, – отстраняешься от меня и снова пристально смотришь в глаза. – Ты же не собираешься отделаться пальцами?   – У тебя есть… – надеюсь, что ты договоришь за меня, но ты молчишь, потому приходится продолжать. – Презервативы?   На мгновение впадаешь в ступор, а потом качаешь головой. Эта пауза неловкая и дурацкая, мне кажется, что я все испортил, а ты наклоняешься к моему уху – мне кажется, что теперь ты, наоборот, пытаешься избежать моего взгляда.    – Давай без? – шепот обжигает кожу. – Я ничем не болею, честно. Не заражу.    – Да я даже и не думал о таком!   Я знаю, что секс без защиты это опасно и безрассудно. Но разве здравомыслящий человек бы влюбился в тебя, оказался в этой квартире и, увидев эту гору фотографий в крови, решил, что хочет больше никогда тебя не отпускать?   – Как ты хочешь?    – Не знаю… Хотя…Чтобы видеть тебя.    Обсуждаем это, все также не глядя глаза в глаза. А потом я думаю, что и так все шаги навстречу мне сделал ты – даже в любви признался первым: а я только убегал. Поэтому сейчас я резко перекладываю тебя на футон, подминая под себя, а затем развожу ноги, устраиваясь между ними. В таком положении ты такой красивый, уязвимый и такой… мой. На головке блестят капли смазки, колечко мышц припухло после моих пальцев, и я тянусь к нему – прежде, чем ты успеваешь понять, я вхожу в тебя языком. Ты вздрагиваешь, и я поспешно переплетаю наши пальцы, как бы говоря, что я здесь, рядом: хотя куда еще ближе.    Секс в итоге вышел быстрый и смазанный – потому что внутри тебя было так горячо и узко, что я кончил буквально после нескольких толчков: и от этого было безумно стыдно. Вряд ли ты получил какое-то удовольствие. Я вошел только наполовину, и ты уже захлебнулся воздухом – а на глазах выступили слезы, которые ты тут же быстро попытался смахнуть. Ты такой миниатюрный, узкий: я видел, что при каждом моем толчке головка члена упирается в низ твоего живота – это заметно даже снаружи.    Кончив, я кинулся за салфетками, чтобы вытереть тебя, но ты покачал головой и притянул меня обратно: я осознал, что твой член все еще твердый. Опустившись ниже, я помог тебе разрядиться буквально несколькими прикосновениями языка – ты пытался оттолкнуть меня, но я слишком хотел испробовать всего тебя: поэтому и сперму тоже проглотил, слизав с головки даже остатки.    Лежа на узком, явно рассчитанном на одного человека футоне, мы молчали и переводили дыхание. Концовка нашего первого секса была слишком неловкой, а все, что происходило до, и вовсе напоминало тот самый арт-хаусный фильм, в который ты превращаешь все вокруг. Фильм, где почти два часа никто ничего не говорит, происходят какие-то действия, а ты как зритель пытаешься найти в этом высокий смысл, додумать что-то сам.    Я додумывать больше не хотел.    Притянув тебя к себе, я взял твою порезанную руку и принялся осторожно целовать запястье через бинт – на нем уже начали проступать кровавые разводы. Ты не отстраняешься, но и ничего не говоришь. Смотрю на тебя краем глаза: лежишь, глядя в потолок, и явно о чем-то думаешь – тебя выдают чуть нахмуренные брови.    – Меня сложно любить.    Произносишь это так внезапно, что я даже не сразу понимаю, вопрос это или утверждение. Если вопрос, то я не знаю, какой ответ будет правильным: любить тебя… явно не просто – но и слово «сложно» здесь как будто бы тоже не подходит. Общение с другими людьми похоже на ровную уходящую вдаль дорогу: все очевидно, ясно и понятно. А с тобой я ощущаю себя так, как будто поднимаюсь в гору, и с каждым шагом натыкаюсь то на обрыв, то на бурлящую реку, то на хищных зверей – но это не сложно, ведь с этой горы открывается самый прекрасный вид.    Как объяснить это тебе?   – Ты делаешь все правильно и думаешь, что все в порядке, а я вечно все порчу, – поворачиваешься на бок и внимательно смотришь на меня. – Меня сложно любить, я знаю. Поэтому за всю жизнь ни разу и не любили, наверное.    – Еще одно слово, и мне придется узнавать приворот на молчание. Чтобы ты не говорил глупости.    Притягиваю тебя к себе так, чтобы кончики наших носов чуть соприкасались – жар после секса проходит, и я начинаю чувствовать, как в квартире холодно: хочется скорее укрыться и прижать тебя к себе.    – Да, сложно, – шепчу это прямо в твои губы, чтобы ты не пропустил ни слова. – Но я не из тех, кто любит легкое. Поэтому дай мне попробовать.    – В привороте указано, что если разлюбишь, то умрешь, – сообщаешь мне это, как ребенок, который что-то натворил, и отводишь взгляд. – Так что у тебя и выбора нет, получается.    – Ну спасибо, что хотя бы предупредил.    ***  

Апрель 2026

– Я дома!   – С возвращением.    Выныриваешь со стороны кухни и сразу подставляешь мне щёку для поцелуя – это давно вошло в нашу привычку.    – Купил твою любимую запеканку, – протягиваю тебе пакет из ближайшего Лоусона, параллельно скидывая кроссовки. – Погреешь? Будем ужинать.    Радостно киваешь и убегаешь на кухню, пока я переодеваюсь в домашнее: мы живем в этой квартире чуть меньше года, а она кажется такой знакомой, будто прошло уже лет десять. Конечно, для двоих здесь явно тесновато – почти половину комнаты занимает футон пошире, а в остальное пространство удалось втиснуть только вешалку-перекладину для одежды и маленький столик, за которым мы обычно едим.    Когда я прохожу на кухню, ты стоишь ко мне спиной. Сегодня ты небрежно собрал свои черные волосы крабиком на затылке – почти как в тот день, когда я доставал тебя из ванной. Ощущаю себя древним дедом, когда говорю что-то подобное, но, кажется, что с того момента мы пережили уже несколько жизней. Когда ты говорил, что будет трудно, я даже не ожидал, что настолько – всего за какой-то год мы прошли через распад твоей группы, через скандал и твою отмену, через многочисленные обвинения и пожелания смерти, через бедность и долги, потому что какое-то время работать мог только я. У некоторых людей за всю жизнь не происходит столько, сколько у нас с тобой случилось за этот год.    И самое странное во всем этом – даже после всех кошмаров я ощущаю себя самым счастливым человеком на свете, потому что знаю, что ты ждешь меня дома.    Почувствовав мой взгляд, оборачиваешься и улыбаешься, вопросительно склонив голову, а я подхожу к тебе сзади и обнимаю, притягивая к себе: если цена этой твоей улыбки – жизнь в аду, то дайте две, пожалуйста.