По ту сторону трубки

      Ночь над Йокогамой расстилалась тяжелым бархатным полотном, скрывая под своим покровом все то, чему не место при свете дня: кровавые сделки в портовых доках, безмолвные клятвы и ту самую близость, которая в мире эсперов ценилась дороже золота. Если бы кто-то мог заглянуть в это окно на окраине города, он бы не нашел там вражды, что годами питала отчеты Агентства и Мафии. Вместо этого в воздухе, пропитанном запахом грозы и смятого хлопка, дрожало нечто запредельно честное. Ацуши, чей внутренний зверь обычно жаждал лишь крови и битв, сегодня подчинился иному, собственническому инстинкту — он хотел чувствовать ладонями каждую дрожь этого худощавого тела, наконец-то вырванного из кокона черного шелка. И если бы Акутагава в этот момент мог мыслить здраво, он бы наверняка нашел сотню причин, чтобы пресечь эту вопиющую дерзость, но вместо этого он лишь сильнее вжимался в матрас, позволяя тигру брать то, что тот считал своим по праву силы и нежности.       Однако вопреки всем желаниям Ацуши сохранить этот момент в вакууме абсолютной тишины, судьба, облаченная в мелодию стандартного рингтона Портовой Мафии, имела на эту ночь свои планы.       Когда резкий звук прорезал вязкую атмосферу спальни, Акутагава вздрогнул так, словно в него выстрелили в упор. Его тело, только что плавившееся под горячими руками Накаджимы, мгновенно превратилось в натянутую стальную струну. Ацуши, чьи губы в этот момент как раз исследовали бледную линию его ключиц, глухо зарычал, не желая выпускать добычу из капкана своих объятий. Он намеренно надавил всем весом на бедра Рюноскэ, вжимая его в постель и продолжая методичные, глубокие толчки, словно бросая вызов любому, кто посмел вторгнуться в их личное пространство. Но Акутагава, чей кодекс верности организации был вшит под кожу глухо, уже тянулся к тумбочке дрожащей рукой, слепо нашаривая вибрирующий пластик.       — Акутагава? — голос Чуи Накахары, донесшийся из динамика, был необычайно серьезным и лишенным привычной иронии, что само по себе было дурным знаком. — Слушай внимательно и не перебивай. У нас возникла проблема с поставками из Европы, те самые «Голландские маршруты», о которых предупреждала Коё. Мори-сан только что получил данные, что одна из дочерних групп решила поиграть в независимость и перехватила груз в нейтральных водах. Это не просто контрабанда, там компоненты, которые не должны попасть в руки радикалов. Мне нужно, чтобы ты поднял свои архивы по западным терминалам и вспомнил, кто из местных крыс имел доступ к кодам отгрузки в прошлом месяце. Помнишь того типа с татуировкой на шее, которого мы допрашивали в марте? У него остались связи, и я хочу, чтобы ты пробил его контакты прямо сейчас.       Акутагава прижал телефон к уху, зажмурившись до белых искр перед глазами. В этот момент Ацуши, словно решив испытать его волю на прочность, резко сменил темп, вбиваясь в него с такой силой, что тот едва не выронил телефон. Он почувствовал, как горячая ладонь Накаджимы обхватила его горло, не перекрывая дыхание, но создавая то самое давление, от которого у мафиози слабели колени. Ацуши смотрел на него сверху вниз — его глаза светились золотом, зрачки были сужены до вертикальных щелей, а в выражении лица читалось немое обещание разрушить любую попытку к бегству. Рюноскэ сглотнул, чувствуя, как по его шее скатывается капля пота, и попытался ответить Накахаре, борясь с собственным телом:       — Да… Чуя-сан… — голос надломился, превратившись в хриплый шепот, который он судорожно попытался закашлять. — Я… я помню того человека. Но его связи были… ограничены лишь третьим сектором. Вы уверены, что груз… не ушел через с-северный коллектор?       — В том-то и дело, что север перекрыт ребятами Хигучи, — продолжал Чуя, совершенно не замечая того ада, который творился на другом конце провода. Накахара явно расхаживал по своему кабинету, судя по звуку шагов и позвякиванию льда в стакане. — Я проверял логистику дважды. Этот ублюдок явно использовал старые каналы. Тебе нужно просмотреть записи со скрытых камер в секторе «С». Я знаю, что ты сейчас, возможно, занят какими-то своими отчетами, но Мори требует результат к утру. И еще, Акутагава, что у тебя с голосом? Ты звучишь так, будто пробежал марафон под дождем. Ты снова забываешь принимать лекарства? Если ты свалишься с приступом в разгар операции, я лично тебя придушу, чтобы не мучился.       Накаджима, услышав упоминание о «придушу», хищно ухмыльнулся и усилил хватку на шее, заставляя его запрокинуть голову назад. Он начал двигаться быстрее, превращая секс в акт молчаливого доминирования, который контрастировал с деловым тоном разговора. Акутагава чувствовал, как его сознание расщепляется: одна часть должна была анализировать логистические схемы Порта, а другая — просто не сойти с ума от удовольствия.       — Я… я проверю сектор «С»… — выдохнул Акутагава, стараясь, чтобы его голос не дрожал слишком явно. — Но Чуя-сан… там системы… старого образца. Потребуется время…       В этот момент Ацуши, словно решив окончательно проверить границы чужой выдержки, резко подался вперед, вжимаясь в самую глубину. И Акутагава не выдержал. Его горло, сжатое чужой ладонью, выдало не кашель, а длинный, вибрирующий и абсолютно постыдный стон, который отчетливо ушел прямиком в динамик. Накаджима же, потеряв контроль над собой от этого звука, шумно и рвано выдохнул, и этот низкий, утробный хрип смешался со стоном Рюноскэ.       В трубке мгновенно стало тихо. Даже лед в стакане Чуи перестал звенеть.       — Акутагава... — голос Накахары стал подозрительно ровным и тихим. — Это что за хрень сейчас была? Кто там у тебя так орет? И что за задыхающийся придурок дышит мне в ухо? Ты что, притащил в квартиру какого-то доходягу для допроса и решил прикончить его прямо во время моего звонка? Если ты там кого-то пытаешь без санкции Мори-сана, то выбери время получше. Или хотя бы кляп ему засунь, я не хочу слушать эти предсмертные серенады.       — Это... — Акутагава судорожно сглотнул, пытаясь вернуть голосу хоть подобие твердости. — Это Расемон, Чуя-сан. Я же сказал... системы старые, я пытаюсь... эмулировать сигнал способности для взлома. Он дает... побочный резонанс. А хрип... это... неисправность вентиляции. Я все исправлю... через минуту.       — Расемон у тебя резонирует как девица в борделе. — Чуя хмыкнул, но подозрение из его голоса не исчезло. — Ладно, вернемся к делу. Нам нужно перекрыть доки до рассвета. Я вышлю тебе координаты зашифрованным пакетом. Но имей в виду, если резонанс твоей способности начнет издавать звуки, похожие на...       Чуя не успел договорить. Ацуши, чья ревность к Мафии и ее бесконечным звонкам вспыхнула с новой силой, припал губами к самой чувствительной точке на шее Акутагавы и сильно прикусил ее. Рюноскэ, застигнутый врасплох вспышкой острой боли, смешанной с экстазом, выгнулся дугой и сорвался на громкий, надрывный возглас, который уже невозможно было списать на технику.       — Акутагава! — рявкнул Чуя, и на этот раз в его голосе прозвучало неприкрытое изумление. — Да что ты там творишь?! У тебя там кто-то стонет так, будто его заживо свежуют! И я снова слышу чье-то дыхание, это точно не вентиляция! Ты там не один, я прав? Какого черта происходит? Кто это?       Он зажмурился, чувствуя, как его лицо пылает от невыносимого унижения, и вцепился в плечо Ацуши так сильно, что костяшки пальцев побелели. Тигр же, видя состояние партнера, лишь победно оскалился, слизывая капельку крови с его шеи.       — Чуя-сан... — прохрипел Акутагава, из последних сил цепляясь за остатки достоинства. — Я... я устраняю помеху. Манекен... оказался бракованным, я... вымещаю на нем гнев. А голос... это аудиозапись допроса... включилась случайно. Я... я свяжусь с вами, когда закончу.       — Манекен? Аудиозапись? — Чуя раздраженно выдохнул дым. — Знаешь что, парень, я не хочу знать подробности твоих извращенных методов снятия стресса. Проветри помещение и сядь за компьютер. Если через два часа у меня не будет кодов, я лично приду и проверю твой «манекен». И молись, чтобы он не оказался живым. Понял?       — Понял... — выдохнул Акутагава, когда в трубке наконец раздались короткие гудки.       Он с силой отшвырнул телефон в сторону, и тот скрылся где-то в складках одеяла. Рюноскэ вскинул голову, его глаза горели яростью и неприкрытым вожделением. Весь его сдержанный образ окончательно рассыпался, оставляя только оголенные нервы и жажду разрядки. Он вцепился в волосы Ацуши, притягивая его к себе для грубого, влажного поцелуя. Ацуши не отвечал словами, — в них больше не было нужды, — и лишь сильнее сжал ладонь на бледной шее, чувствуя под пальцами бешеный, рваный ритм пульса, и закончил это изматывающее противостояние мощным, сокрушительным рывком, который выбил из Акутагавы последний, самый честный крик. Тот затих лишь тогда, когда тишина комнаты окончательно поглотила их обоих, оставив лишь звук тяжелого, влажного дыхания. Тело обмякло, голова беспомощно откинулась на подушку, а в затуманенном взгляде, устремленном в потолок, не осталось ни тени привычной стальной хватки.       Накаджима медленно отстранился, но лишь для того, чтобы притянуть это изломанное тело к себе, укрывая его одеялом и собственным теплом. Акутагава, вопреки своей натуре, не оттолкнул его: лишь уткнулся лбом в чужое плечо, скрывая лицо, и его пальцы судорожно, почти неосознанно сжались на предплечье тигра.       Где-то на полу, затерянный в складках брошенной одежды, снова завибрировал телефон — короткое, злое напоминание о том, что два часа, данные Чуей, уже начали свой отсчет. Но Акутагава даже не пошевелился. Он закрыл глаза, позволяя себе эту крошечную, недопустимую роскошь — еще несколько минут просто слушать, как выравнивается дыхание человека, который только что разрушил его до основания, чтобы собрать заново в этой звенящей ночной тишине.       Работа подождет. В эту ночь Мафия проиграла тигру со счетом, который Рюноскэ никогда не осмелится признать вслух.