Новая жизнь

Кто стучится в дверь с утра? Это Поппи к нам пришла. Кто рисует на доске?  Это Нейланд в колпаке. Кто печенье нам принёс? Самый добрый плюшевый Чам! Вместе весело живём, Улыбнёмся и споём!

      Пока звучала музыка, на экране появлялись фигурки персонажей. Они были нарисованы просто, почти по-детски: большие головы, маленькие туловища. Одна фигурка — маленькая, в платье и с двумя хвостиками. Вторая — высокая и тощая, с длинными руками, которые заканчивались чем-то похожим на кисточки. Третья — большая и круглая, с черными глазами. Четвёртая — среднего роста, в кепке и с инструментом в руке. Все они шагали по поляне, махали зрителям, а в конце припева останавливались и хором произносили: «Поппи — это ты!»       — Доброе утро, дорогие друзья! — сказала она звонким голосом. — Сегодня мы будем говорить о том, как важно помогать друг другу.       Она сделала шаг вперёд и развела руки в стороны, будто собиралась обнять всех, кто смотрел на неё с другой стороны экрана.       — А помогать мне сегодня будет мой друг, художник. Нейланд, выходи!       Из-за левой кулисы показалась фигура. Человек — если его можно было назвать человеком — был высоким и худым. Ростом он доставал почти до верхнего края декораций. На нём висел старый, выцветший костюм, когда-то синий, а теперь сероватый, с потёртыми локтями и продранным карманом. Лицо его не походило на обычное лицо: оно казалось составленным из разных кусков, будто кто-то собрал его из обломков зеркала. Один глаз был чуть выше другого. Левая бровь отсутствовала, и на её месте виднелся только бледный шрам. Нос был немного смещён вправо. Но больше всего внимания привлекали его руки. Кистей у него не было. Вместо них из обрубков запястий торчали тонкие металлические стержни, и на концах этих стержней крепились карандаши. Простые, обычные карандаши — красные, синие, зелёные, жёлтые. Один, самый длинный, был чёрным. Когда Нейланд двигался, карандаши тихо постукивали друг о друга.       — Здравствуйте, — сказал Нейланд. Голос у него был хриплый, с металлическим отзвуком, но он старался говорить мягко. — Я сегодня нарисую... дом.       Он повернулся к большому мольберту, который стоял справа от сцены. На мольберте был прикреплён чистый лист бумаги размером с небольшое окно. Нейланд поднёс к листу правую руку. Красный карандаш коснулся бумаги.       Он начал рисовать. Сначала крышу — треугольную, с черепицей. Потом стены — две вертикальные линии. Потом окно — квадрат, разделённый на четыре части. Потом дверь. В студии было тихо. Слышалось только лёгкое чирканье грифеля по шершавой поверхности.       — У каждого должен быть дом, — сказал Нейланд, не отрываясь от рисунка. — Место, где тебя ждут.       Девочка в розовом платье подошла к нему и встала рядом. Она была такой маленькой, что не доставала ему даже до пояса.       — А что делает дом домом? — спросила она, глядя в камеру. — Это стены? Крыша? Окна?       — Нет, — ответил Нейланд. Он взял жёлтый карандаш и нарисовал в окне свет. — Это люди, которые внутри.       Из правой кулисы вышел третий персонаж. Он был огромным — почти в два раза выше Нейланда. Тело его напоминало мешок, набитый чем-то мягким, и было покрыто красной тканью с большой желтой заплаткой на животе. Голова напоминала овал с небольшим хохолком; два черных глаза приветливо смотрели на ведущих. Существо двигалось медленно и тяжело, но при этом старалось не наступать на маленькие декорации.       Оно несло в руке поднос с печеньем. Печенье было в форме звёздочек и сердечек.       — Я тоже хочу помочь, — сказал он густым, низким голосом. — Я принёс угощение.       Он поставило поднос на маленький столик, который стоял сбоку от сцены, и отошло на два шага назад. Потом подумал и подвинуло поднос ближе к краю, чтобы гостям из студии было удобнее брать. Маленькие плюшевые зверята с виду старые и потрепанные, будто вывернутые наизнанку, бросились разбирать угощение.       — Спасибо, Чам, — сказала девочка.       Чам замялся. Его глаза блеснули при свете прожекторов.       — Я старался, — сказал он. — Они с цукатами.       Он отошёл в угол и сел на большой куб, обтянутый тканью. Оттуда он наблюдал за происходящим, время от времени поглядывая на поднос — проверял, не закончилось ли печенье. Нейланд тем временем закончил рисунок. На листе был изображён дом с жёлтыми окнами, зелёной дверью и дымом из трубы. Рядом с домом стояли три маленькие фигурки, взявшиеся за руки. У фигурок не было лиц, но они выглядели счастливыми.       — Посмотрите, — сказал Нейланд, отступая на шаг. — Это мы. Все вместе.       Девочка подошла к рисунку, взяла Нейланда за руку — осторожно, чтобы не уколоться о карандаши — и повернулась к камере.       — Друзья, — сказала она, — вы тоже можете нарисовать свой дом, свою семью, своих друзей и прислать нам. Мы повесим их на стену, и каждый раз, глядя на них, мы будем вспоминать, что вы есть у нас.       Её голос звучал негромко, но спокойно и уверенно.       — Потому что, — добавила она, — даже если сейчас вам грустно или страшно, помните: где-то есть кто-то, кто думает о вас. И мы будем приходить к вам каждую неделю. Обещаем.       За кулисами режиссер подал знак. В эфир снова пошла песенка из заставки. Детский хор запел про Поппи, про Нейланда и про самого доброго плюшевого мишку.       — До новых встреч!       Красный огонёк на камере погас.       В студии зажёгся обычный свет. Гиблет вышел из-за камеры и потянулся — его спина, сшитая из разных кусочков ткани, противно хрустнула.       — Молодцы! — сказал он. —  Но, Чам, в следующий раз не подходи к объективу, когда не твоя очередь. Ты загородил полэкрана.       Чам виновато опустил голову.       — Извините. Я просто хотел проверить, видно ли печенье.       — Все прошло хорошо, — сказала Поппи, подходя к компании режиссеров, сценаристов и актеров. Фабрика настолько опустела, что ими являлись по сути одни и те же лица. Нейланд снял лист с мольберта. Он аккуратно свернул рисунок в трубку и перевязал его бечёвкой.       — Я отправлю это в приют, — сказал он. — Алиса просила новый рисунок. Говорит, что старый уже выцвел на солнце.       Он вышел из студии, осторожно ступая по кафельному полу. Карандаши на его руках тихо постукивали. Джей, который всё это время сидел в углу и наблюдал за съёмкой, поднялся со стула. Он подошёл к Поппи и посмотрел на неё.       — Есть новости из внешнего мира? — спросила она, устраиваясь на небольшую табуретку. Вывертыши, которые служили одновременно гостями и ассистентами, бросились поправлять ей макияж и прическу. В этот раз команда решила отснять несколько эпизодов вперед.       Победа над доктором Сойером и Прототипом не была быстрой или лёгкой, и воспоминания об этом до сих пор оставались тяжелыми для всех, кто там выжил. Решающая битва произошла в операционной на нижнем уровне фабрики, где когда-то проводились самые страшные эксперименты, и там сошлись не только силы, но и воля тех, кто хотел вырваться на свободу, и тех, кто цеплялся за власть любой ценой. Сойера смогли оставить отключением питания центрального сервера, к которому Гиблет пробрался через вентиляционные шахты, пока Прототип отвлекал внимание учёного; без электричества цифровое сознание Сойера рассеялось за несколько минут, оставив после себя только потухшие мониторы. Чтобы закрепить эффект, Гиблет уничтожил всю серверные шкафы, устроив там настоящий погром. Прототип же, будучи тяжело раненым в схватке с последними роботами Сойера, рухнул на пол операционной. Поппи, воспользовавшись моментом, разбила флакон с алой жидкостью — тем самым лекарством от бессмертия, которое медленно, но неотвратимо остановило его сердце.       После этого на фабрике воцарилась тишина, но уже на такая зловещая как раньше. Поиски способа работать с гелем Поппи заняли почти год, и всё это время Гиблет, Нейланд и ещё несколько экспериментов, сохранивших ясный ум, изучали записи Эллиота Людвига, разбирали формулы и проводили опыты на небольших образцах ткани, которые удалось найти в лабораториях; главной проблемой было не воспроизвести гель, а сделать так, чтобы он перестал быть орудием вечной жизни и стал инструментом исцеления. В конце концов Гиблет нашёл в запертом сейфе личные дневники Эллиота, где тот описывал первоначальную формулу, созданную до того, как Сойер исказил её для своих целей, и оказалось, что достаточно было разбавить гель обычным физиологическим раствором в определённой пропорции, чтобы он перестал останавливать старение, но начал восстанавливать повреждённые ткани и снимать хроническую боль, которой страдали почти все игрушки.       Все это время Джей, оставаясь в некотором смысле обычным человеком, делал вылазки во внешний мир, чтобы принести еду и медикаменты. Он рисковал быть замеченным полицией или журналистами, но упрямо таскал на себе тяжёлые рюкзаки с консервами, бинтами и батарейками для фонариков, а иногда приносил и настоящие продукты. От запаха свежей еды у всех теплело на душе, хотя есть могли только Джей и несколько игрушек, у которых сохранилась способность к нормальному пищеварению.       Идея сделать шоу пришла Джею, и он незамедлительно поделился ей со всеми остальными. Собравшись однажды вечером в одной из игровых комнат, они обсуждали, как жить дальше и чем помочь тем, кто остался в приюте без всякой надежды. Они понимали, что их истории и их необычная внешность могут привлечь внимание, но также осознавали, что любое упоминание о фабрике игрушек вызовет у людей страх и отвращение, поэтому они решили полностью отказаться от старого названия и изменить свой облик настолько, насколько это было возможно. Джей, посоветовавшись с юристом, которого нанял за последние сбережения, подал заявку на регистрацию нового товарного знака — «Улыбка Поппи», который не имел ничего общего со старой корпорацией. Поппи сменила своё голубое платье с фирменными символами фабрики на простое розовое с белыми кружевами, а волосы перекрасила в русый цвет. Однако сам вид игрушки и мак в названии все же вызывал у людей ассоциации и создавал ареол таинственности вокруг передачи. Но изменив название и внешность, они сделали своё шоу независимым и безопасным, и никто из зрителей даже не догадывался, что эти весёлые персонажи когда-то были частью самой страшной истории в индустрии игрушек.       На вырученные деньги, а их оказалось гораздо больше, чем они предполагали, через Джея они начали помогать бедным приютам: покупали новую мебель вместо сломанной старой, оплачивали лекарства для больных детей, нанимали воспитателей и психологов, а иногда просто привозили тёплые одеяла и сладости, от которых у малышей загорались глаза, и никто из этих детей не знал, что люди в смешных костюмах, которые машут им с экрана, когда-то сами были заперты в таких же комнатах и верили в чудо.       — Отлично, — выслушав Джея, ответила Поппи. — Теперь нужно подумать, о чем снимать дальше. В прошлый раз про рисунки им понравилось. Может, повторим?       — Нельзя повторяться, — ответил Гиблет, протирая объектив камеры мягкой тряпкой. — Дети быстро замечают, когда взрослые делают одно и то же. Им становится скучно.       — Тогда что ты предлагаешь? — Поппи повернулась к нему.       Гиблет задумался на несколько секунд, потом щёлкнул пальцами.       — Про игры. Как играть вместе, не ссориться и не обижать друг друга.       Джей согласно кивнул, предложив сыграть в кадре Поппи и Чаму.       — Чам ломает башню, — напомнил Гиблет. — Он всегда ломает. Не специально. Просто он большой.       — Тогда наш урок будет не про башню, — ответила Поппи. — А про то, как не злиться, если кто-то сломал твою постройку.       — Тогда нам понадобится много запасных башен, — усмехнувшись, сказал Гиблет. — Но идея безусловно хорошая.       Он вернулся к камере.       — Через десять минут начинаем.