Паллиатив

***

Чуя просыпается от того, что не может дышать. Лёгкие словно залиты цементом. В горле металлический привкус, тот самый, который он уже выучил наизусть за последние восемь недель. Он не открывает глаза, просто считает удары кардиомонитора, примеряясь к реальности. Один-два-три... пропуск... четыре. Аритмия всё ещё с ним. — ...так, давление упало до восьмидесяти, у него отёк лёгких, готовьте малый обход. Голоса над ним чужие, усталые, профессиональные. Чуя не вслушивается. Он знает, что сказали врачи ещё на прошлой неделе. Деградация нервных окончаний из-за перегрузок «Порчи». Скорость метаболизма, несовместимая с жизнью. В лучшем случае полный паралич через три месяца. В худшем разрыв сердца уже завтра. Кто-то из медсестёр новая, глупая, не знающая субординации однажды спросила при нём «Почему его не лечат в штаб-квартире? У них же есть ресурсы». Старшая медсестра тогда ничего не ответила. Просто сжала губы. А Чуя не сказал вслух то, что знал с самого начала потому что у мафии нет ресурса, который называется «совместимый донор». Его редкая группа, взбесившаяся из-за способности, требовала крови с точно такой же мутацией гена «Бездны.» Таких людей в мире — двое. Он и Дазай. Но Дазай в Портовой Страже. Дазай ушёл два года назад. Дазай предал, бросил и даже не явился на похороны Оды, хотя они с Чуей дежурили в ту ночь в соседних кварталах. Так что Чуя лежал в больнице общего подчинения, получал симптоматическое лечение и каждую ночь молился о том, чтобы не проснуться. Не потому, что был трусом. А потому, что умирать вот так медленно, в собственной слизи, с потерянным контролем над мышцами, — было унизительно даже для бывшего Исполнителя.

***

В ту ночь он проснулся от запаха. Не больничным — стерильным, выбеленным, пропитанным хлоргексидином. А другим. Тяжёлым, почти сладковатым, с оттенком сандалового дерева и йода. Знакомым до спазма в горле. — Не дёргайся, — сказал голос у самого уха. — У тебя катетер сместится, и медсестра наорет. Она мне не нравится, у неё противный голос. Чуя резко открыл глаза. Шея заныла, мир поплыл мутными пятнами, но силуэт у койки он узнал бы даже сквозь кислотную галлюцинацию. —Дазай. — Ага — Дазай сидел на стуле, закинув ногу на ногу, сжимая в руках пластиковый пакет с чем-то тёмно-бордовым. Его пальцы были в синяках — свежих, сине-фиолетовых, похожих на следы от многократных уколов. На рукаве его бежевого плаща — тёмное пятно. Кровь. Не чья-то чужая, своя — Чуя знал эту текстуру. Венозная, густая, с характерным отсветом. — Как ты прошёл охрану? — прохрипел Чуя. Голос сел, в горле клокотало. — Аку-тян сделала мне пропуск — легкомысленно отмахнулся Дазай. — Сказала, что это личное дело мести. Хотя на самом деле я сказал ей, что у меня рак, и мне нужно попрощаться. Она заплакала. Люди так легко верят, правда? Чуя прикрыл глаза. У него не было сил на эту привычную игру. — Уходи. Если Мори узнает, что ты был здесь... — Мори знает — перебил Дазай. И вдруг его голос потерял всю напускную игривость. Стал ровным, низким, почти шёпотом. — Мори знал с самого начала. Он дал мне разрешение две недели назад. С условием, что я не буду с тобой разговаривать. Чуя медленно повернул голову. Движение отдалось вспышкой боли в позвоночнике. —Что? Дазай молчал несколько секунд. Потом поднял пакет с кровью — Чуя теперь ясно видел наклейку: «Группа: AB Rh- (мутированный), Донор: Дазай Осаму, Дата: 12.03». — Каждую ночь — сказал Дазай. — Пока ты спишь. Я прихожу, сдаю кровь и ухожу. Иногда пятьсот миллилитров, если ты очень плох. Врачи думают, что это анонимный донор из центрального банка. Я заплатил главному реаниматологу. Он молчит. Чуя попытался сесть. Монитор запищал чаще, руки затряслись не от слабости, от ярости. — Ты... твою мать, Дазай ты сдаёшь кровь для меня? Для меня?! После того, как.. — После того, как ушёл? — закончил за него Дазай. — После того, как я бросил тебя умирать в порту? После того, как не пришёл на похороны? — Он усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Да, Чуя. Именно поэтому. Он поставил пакет на тумбочку, аккуратно, как бомбу. Потом закатал рукав — и Чуя увидел предплечье. Он не знал, что вены можно уничтожить настолько. Вся внутренняя сторона руки от локтя до запястья была покрыта гематомами, уколами, воспалёнными следами от капельниц. Кожа в некоторых местах пожелтела — верный признак того, что вену пробивали по десять раз за ночь. — У меня уже почти не осталось нормальных сосудов — буднично сообщил Дазай. — Сегодня кололи в шею. Представь, как это весело, когда ты боишься уколов. Аку-тян пришлось держать меня за руку. Позор, правда? Чуя смотрел на его руку. Смотрел слишком долго. Потом перевёл взгляд на лицо — и только сейчас заметил, как сильно изменился Дазай за эти два месяца. Скулы заострились, под глазами — лиловые круги, губы бледные, почти синие. Дазай выглядел так, будто сам лежал на грани смерти. — Зачем? — спросил Чуя. Голос сорвался на шепот. — Зачем, Осаму? Ты меня ненавидишь. Я тебя ненавижу. Мы не виделись два года. У тебя новая жизнь, новая работа, новые партнёры. Почему ты.. — Потому что без меня ты умрёшь — перебил Дазай. Просто. Без драмы. — Я проверил все базы данных. Других доноров с мутацией нет. Твоя кровь разрушается быстрее, чем костный мозг успевает её создавать. Тебе нужна пересадка стволовых клеток, но для этого нужен идентичный донор. — Он снова усмехнулся. — То есть я. Но пересадка означает, что я должен лечь в ту же больницу, пройти химиотерапию, уничтожить свой иммунитет, и есть шанс, что твой организм отторгнет меня в прямом смысле. Мори не разрешил. Сказал, что я ценнее как агент. Чуя сглотнул. В горле стоял ком. — Поэтому я делаю то, что могу — закончил Дазай. — Капаю тебе свою кровь каждую ночь. Это не вылечит. Но продлит. Ещё пару месяцев, может быть. А там... Он не договорил. Пожал плечами, и этот жест — такой привычный, такой ненавистный — вдруг показался Чуе самым трагичным зрелищем в его жизни. — Я не просил — выдохнул Чуя. — Знаю. — Я бы лучше умер. — Знаю. — Ты идиот. Дешёвый самоубийца, который не может даже умереть красиво. Ты разлагаешься заживо ради того, кто тебя ненавидит. — Знаю — в третий раз повторил Дазай. И вдруг наклонился вперёд — так близко, что Чуя ощутил жар чужого тела. — Но знаешь что, Чуя? Есть одна вещь, которую я ненавижу больше, чем жизнь. Это мир без тебя. Он сказал это так, будто признавался в убийстве. Будто это была самая постыдная, самая слабая, самая нелепая вещь, которую он когда-либо произносил. Чуя не нашёл слов. А Дазай встал, поправил воротник, взял пустой пакет из-под крови и направился к двери. — Трансфузию сделают через час — бросил он через плечо. — Постарайся не умереть до этого, ладно? Мне будет обидно тратить кровь. — Дазай. Тот остановился. Не обернулся. Чуя смотрел в его спину — узкую, сутулую, с проступающими лопатками. И понимал, что ненависть, которую он копил два года, была просто удобной ложью. Удобной, тёплой, как одеяло в холодную ночь. — Иди к чёрту — сказал Чуя. — Уже — тихо ответил Дазай. — Уже иду. Дверь закрылась. Монитор затикал ровнее. Где-то в коридоре зазвенела тележка медсестры. А Чуя остался один в палате, сжимая простыни так, что побелели костяшки, и впервые за много лет позволил себе заплакать — беззвучно, по-детски, уткнувшись лицом в подушку, пропахшую чужим сандаловым деревом.

***

Дазай вышел из лифта больницы, сделал три шага по парковке и осел на бетонный пол, прислонившись спиной к холодной стене. Его трясло. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли чёрные пятна. Потеря пятисот миллилитров вчера и четырёхсот сегодня — организм больше не справлялся. Он вытащил телефон, дрожащими пальцами нашёл контакт «Акутагава».

«Я в порядке. Забери через 20 минут».

Рядом с машиной зашуршали шаги. — Дазай-сан? — испуганный голос. Кто-то из младших сотрудников Портовой Стражи, патрулировавших этот район. — Вам плохо? Вас в больницу? — Нет — Дазай поднял голову, и на его лице расцвела идеальная, легкомысленная улыбка. — Просто устал. Спектакль был очень длинным. — Какой спектакль? — Самый главный — прошептал Дазай, глядя в окно четвёртого этажа, где горел один-единственный свет. — Тот, где никто не должен узнать правду. Он поднялся, пошатнулся, опёрся на стену. В кармане плаща лежала справка от гематолога: «Острый лейкоз, стадия 4, отказ от лечения. Пациент настаивает на паллиативной сдаче крови третьему лицу. Прогноз: 2-3 месяца». Дазай аккуратно порвал её на мелкие клочки и бросил в урну. Чуя не должен знать. Никогда. Потому что если Чуя узнает, что донор сам умирает — что они оба умирают, просто с разной скоростью, — он откажется от переливаний. А Дазаю нужна была хотя бы эта жалкая победа. Умереть не от рака. Умереть, раздавая себя по капле тому, кто однажды назвал его «лучшим другом».

***

Три месяца спустя возле могилы Накахары Чуи появилась новая могила, на ней надпись: «Дазай Осаму, 18 лет.» Свидетелей не было. Только Акутагава Рюноскэ, который молча положил к подножию два букета — красные розы и белую азалию — и ушёл, не оглядываясь. И пустой пластиковый пакет из-под крови, засохший, валяющийся у ограды. Ветер подхватил его и унёс в небо, туда, где не было ни мафии, ни способностей, ни выбора между жизнью без тебя и смертью ради тебя.