Ужасная Симметрия

⁺‧₊˚ ཐི⋆♱⋆ཋྀ ˚₊‧⁺

      Они находились в отдалённом месте. Если быть точнее — в одном флорентийском палаццо, которое Ганнибал ранее позаимствовал у... Кхм!       Воздух внутри пах чем-то сладковато-терпким с оттенком воска и благородной старости. В самой же квартире с огромными комнатами, высокими потолками и тёмными стенами, на которые падали лучи тусклого света, проникающего сквозь толстые оконные стёкла, Уилл Грэм ощущал странное предвкушение.       Это чувство родилось в нём ещё тогда, когда его же нога переступила рамку металлоискателя в аэропорту. И теперь Уилл ожидал, а чего именно — и сам не знал.       Он просто рассматривал Ганнибала, расположившегося рядом, над столом и режущего ножом гранат. Что-то завораживающе-притягательное было в его хирургически выверенных движениях. Лезвие входило в кожуру беззвучно и выходило с едва слышным хрустом, от которого каждый позвонок Уилла ныл.       Крупный, тёмно-красный шар со стоном разошелся на две части. Внутри него в полумраке комнаты блестели застывшие капли крови — зёрна. — Я вспомнил один миф. О Персефоне, съевшей пару зёрен граната. — Уилл усмехнулся. — Впрочем, его все знают. — Все, — мягко подтвердил Ганнибал. Он положил две доли на доску и взял в свободную руку новый, нетронутый гранат. — Но не так, как надо.       Лектер оторвал собственный взгляд от граната и блеснувшего лезвия ножа. Он взглянул украдкой на Уилла, молчаливо ожидавшего объяснений. В этом взгляде мелькнуло некое холодное собственничество. Глаза Ганнибала хитро сощурились.       На выдохе он вкрадчиво прошептал: — "Плоть человека невозможно отделить от его Души, ибо то, что считается Плотью, на самом деле представляет собой часть Души, но воспринимается как Плоть теми пятью органами чувств, которые для современного человека являются главными входными каналами для Души". — Блейк. — мигом отозвался Уилл, и в его нутре что-то щёлкнуло. — "Бракосочетание Ада и Рая". — Ты помнишь. — Ганнибал, довольный, улыбнулся. Он наклонил голову, с любопытством рассматривая Уилла. — Я помню всё, что ты читал мне. — Гранат — тело. — Ганнибал крутил расколотый плод в своей руке. Сок стекал по его пальцам и оставлял на них красные, липкие дорожки. Мужчина со скрытым отвращением рассматривал одну из капель, ползшую по запястью к засученному рукаву рубашки. — Зёрна — душа. Кожура — оболочка, покрывающая его. Но грех заключается вовсе не в том, чтобы съесть плод. — В чём же?       Ганнибал положил нож и дольки граната на стол и взял кухонное полотенце. Затем его рука потянулась к миске, полной гранатовых зёрен. Он достал одно-два зерна и подошёл к Уиллу.       Воздух между ними сгустился. Оба ощущали жар чужого и собственного тепла. Оба стояли непозволительно близко. Запах граната, горевшей древесины и дорогого одеколона ударил в нос, образовав на теле Уилла мурашки.       Пальцами левой руки Ганнибал коснулся его подбородка. Большой палец практически невесомо лёг на ямочку над нижней губой. Уилл послушно разлепил губы, с которых тут же сорвался лёгкий выдох, а Ганнибал положил на его язык одно кроваво-чёрное зерно и задержался на нижней губе на секунду дольше, чем было нужно. — В том, чтобы захотеть съесть его снова, — шептал Ганнибал, наклонившийся к уху Уилла. — Снова. И снова.       Ганнибал рассматривал Уилла, словно тот был его величайшим шедевром, античной скульптурой. Лектер скользил по его лицу жадно, откровенно. Изучал каждую деталь. Наблюдал за тем, как шевелятся жевалки. Как движется кадык. Как Грэм облизывает сухие губы.       Ганнибал опустил взгляд ниже, на рубашку, из-под которой мерно вздымалась грудь. Ганнибал улыбнулся. Уилл не смел опустить взгляд — не хотел проигрывать в их небольшой игре. — Всякое Божество пребывает в человеческой груди, — шептал Лектер. И его голос впервые дрогнул. Дрогнул от переполняющих чувств. — Ты — моё божество? — рвано усмехнулся Уилл. — Я — Аид. — поправил Ганнибал. Глаза его хищно блеснули. — А ты — Персефона, пришедшая ко мне сама, вошедшая в мою обитель, потому что не боялась темноты, а принимала её. — Сколько зёрен съела Персефона? — Уилл тянет гласные, до сих пор ощущая на языке сладкую горечь граната. — Три? Четыре? Может, шесть? — Никто не помнит — число не важно. Важно то, что она не смогла остановиться. — Ганнибал склонил голову вбок. — Сколько зёрен съел ты? — Я съел весь гранат. — Значит, тебе суждено остаться со мной навсегда.       Ганнибал смотрел Уиллу прямо в глаза, точно заворожённый их жёлтым отблеском в свете лампы. Лектеру на мгновение показалось, что в зрачках того промелькнуло нечто похожее на звериный голод. А потому Ганнибал не смог сдержаться от очередного цитирования поэзии Блейка. Он практически прямо в губы Уилла выдохнул строчки: — "Тигр, тигр, жгучий страх. Ты горишь в ночных лесах". — "Песни опыта". Тот же Блейк. — шептал Уилл, опустивший взгляд на блестящие губы Лектера. — Верно. Тигр — воплощение ужасной симметрии, сочетающей в себе и страх, и красоту, и мощь, и страсть творца. — С задумчивым упоением размышлял вслух Ганнибал, прикрыв глаза. Его ресницы дрожали. — Тигр — революция. Сила, испепеляющая невинность. — "Улыбнулся ль на тебя? Тот же ль он тебя создал, кто рожденье агнцу дал?" Я знаю об этом. Так, "чьей же страшной рукой ты был выкован такой", Ганнибал?       Сам Ганнибал нисколько не был удивлён этим вопросом — напротив, он томительно долго ожидал его. Он распахнул глаза и улыбнулся. Его широкая ладонь уверенно легла на плечо Уилла и заскользила по ткани тёмной, однотонной рубашки.       Плавно, практически мелодично Ганнибал произнёс: — Ты спросил, чьей рукой я был создан? Я с превеликим удовольствием отвечу: твоей. Ты создал меня, когда решил остаться.       Тишина упала на них. Пальцы Ганнибала переместились на позвоночник Грэма и замерли там. Уилл слышал, как бьются сердца обоих.       Расслабив челюсть и вновь усмехнувшись, он нарушил молчание: — Блейк писал, что лучше убить ребёнка в колыбели, чем вынашивать в себе долгое время неисполненные желания. — Хочешь сказать, у тебя есть какое-то желание? — хмыкнул Ганнибал. — Разумеется. Моё желание — ты. — Полагаю, оно исполнено? — Лишь наполовину.