Хазарская лоза

      — Меня всегда тянуло к земле, — задумчиво глядя вдаль, сказал Кирилл, и весенний ветер качнул уложенный муссом зачёс на его аккуратной стрижке «сайд парт».       Ветер пах навозом — соседи сегодня удобряли поле. Ноздри Кирилла брезгливо дёрнулись, а пальцы сами потянулись к воротнику ветровки Ralph Lauren, чтобы закрыться от вони, но он быстро отдёрнул руку. Пригладил графитовую ткань. Ну нет, это было бы слишком нарочито. Так мать и риелтор ни за что не поверят, что он и правда рад стоять тут белоснежными подошвами кроссовок на жирных комьях земли в трёхстах километрах от ближайшего высотного здания.       Мать, впрочем, и так не верила. Бросив на Кирилла косой взгляд, в который вложила весь доступный ей скепсис, она ещё сильнее поджала и без того всегда поджатые губы.       А вот риелтор приободрилась.       — Да-а-а, земля-то здесь золотая! Палку воткнёшь — палка расцветёт, — ярко выраженный южный говор резал слух, казался ненастоящим. «Зямля», «уаткнёшь», «расцутёть» — нарочито, словно актриса из ситкома, которая безбожно переигрывает.       Неужели люди действительно так разговаривают?       Кирилл не знал. Среди его знакомых так никто не говорил, а остальные его не особенно интересовали.       — Всё тут растёт (Усё тута растёть)! — меж тем с энтузиазмом продолжала риелтор. — Черешня, слива, алыча, персики, абрикосы, виноград — всё хорошее, сладкое! Бурак какой, ух! С овечью голову! Только успевай сажать да собирать.       Что такое «бурак» Кирилл тоже не знал. И какого размера овечья голова. Но, судя по воодушевлённому лицу риелтора, такой калибр «бурака» считался впечатляющим.       Кирилл не впечатлился.       Скорее всего эта тётка была, собственно, не риелтором в полном смысле слова, а просто местной жительницей, которую в агентстве по знакомству попросили показать клиентам дом. Грубые красные руки с грязью под ногтями свидетельствовали, что с неведомым «бураком» этой тётке работать гораздо привычнее, чем с документами. Да и золотые коронки на передних зубах намекали на что-то такое. Подобные тётки не продают недвижимость — скорее уж морковку на рынке. Или картошечку. Или размороженную рыбу, на худой конец.       Тётку звали Любовь Васильевна. «Любоу Асильна», как она представилась.       Тащиться сюда с Кириллом и его матерью из самого Ру́шева никто из сотрудников агентства недвижимости не захотел. Очевидно, по шкале от одного до десяти они оценили вероятность, что Кирилл и правда купит этот дом в станице Зазольской, примерно на ноль. А значит, для них не было и смысла убивать ради дороги туда весь день и подвеску. Но Кирилл настаивал, что дом из объявления ему очень понравился, и спорить с ним не стали — «клиент всегда прав». Вежливо поулыбались, нашли где-то недалеко от Зазольской Любовь Васильевну, которая может показать объект, а Кириллу предложили обязательно возвращаться, если вариант не подойдёт. А поскольку в том, что вариант не подойдёт, они не сомневались, то сразу же принялись забивать ему WhatsApp другими предложениями по недвижимости в Рушевской области — Кирилл даже из здания агентства не успел выйти, когда телефон в кармане начал бешено пиликать входящими сообщениями. Он их не открывал — неинтересно.       По-хорошему, конечно, не стоило заявляться в агентство прямо с самолёта с чемоданом Louis Vuitton и требовать сегодня же продать ему полуразвалившуюся халупу, которая даже вместе с участком на двадцать пять соток стоила дешевле, чем этот его чемодан. Выглядело немного… ну… странно. И привлекало ненужное внимание. Но Кириллу в последние несколько дней было, мягко говоря, не до того, чтобы подбирать чемоданы. Взял что было дома — сойдёт и так.       Тем более, что если Кирилл хотя бы оделся в удобную одежду: ветровку, джинсы и кроссовки, то мать его заявилась в своем обычном виде — со стильным ярким макияжем, в светло-бежевом плаще Burberry, на тонких шпильках и с сумкой Birkin. Просить её выглядеть менее приметно Кирилл не стал. Во-первых, это вызвало бы у матери лишние вопросы. А во-вторых, она всё равно проигнорировала бы просьбу. Из принципа. Мать всегда и всё демонстративно делала по-своему, так что спасибо, что вообще согласилась помочь — теперь важно было не спугнуть эту удачу.       Впрочем, ладно, по фигу. Что, собственно, такого плохого может случиться из-за того, что их внешний вид не соответствует уровню недвижимости, которой они интересуются? Не получат скидку? Ну и плевать. В агентстве будут долго перемывать им кости? Тем более плевать. В станице Зазольской станут коситься? Ну так в любом случае станут. Эта станица — такая тоскливая глушь, что тут собака чихнёт — уже обсуждаемая новость. А уж приезжих местные последний раз видели вообще ещё, кажется, при генерале Ермолове.       С местными Кириллу ещё придётся искать общий язык. Впрочем, он справится — случался в его жизни нетворкинг и посложнее, чем поиск информаторов среди сельских забулдыг. Купит им пузырь — и вот он уже их новый лучший друг.       Однако прежде чем покупать местным забулдыгам пузырь, нужно сначала купить здесь дом.       Вообще в самом факте обращения дорого одетых москвичей в рушевское агентство недвижимости не было ничего необычного. Регион тут был хоть и не приморский, но южный, спокойный, с хорошим климатом и красивой природой, так что многие состоятельные люди интересовались приобретением здесь виллы или дачи. Особенно где-нибудь на берегу озера Великая Теря, где располагалось множество посёлков с прекрасной инфраструктурой, стриженными газонами, деревянными прогулочными набережными и причалами для яхт. Дома в таких посёлках стоили иной раз дороже, чем на Лазурном берегу, и можно было выбрать на любой вкус: хоть современный эко-минималистичный куб из стекла и натурального камня, хоть пятиэтажный золотой дворец с колоннами, фонтанами и павлинами. Дома на Великой Тере чаще всего покупали как раз москвичи или питерцы.       А вот недвижимость в других частях Рушевской области приезжих особо не интересовала. Сам Рушев был большим, загазованным городом, где летом плавился от жары асфальт, а из водоёмов имелся разве что Турбинный пруд, в котором строжайше запрещалось купаться. Между Рушевым и Великой Терей находилось ещё несколько малопривлекательных райцентров, в которых туристам делать было нечего, а юго-запад области представлял собой и вовсе полудикую территорию. Огромный заповедник, а за заповедником такое же огромное ничего.       И вот ровно в середине этого ничего находилась станица Зазольская — крохотный населённый пункт на две улицы, вся инфраструктура которого сводилась к советскому ещё магазину под названием «Магазин», пункту выдачи интернет-заказов и автобусной остановке, с которой можно было уехать из Зазольской куда-нибудь в более перспективное место.       А на окраине Зазольской стоял дом, который вот уже четыре года безуспешно продавался. Владельцы несколько раз снижали и без того невысокую цену, но у дома почти не было даже просмотров. Если бы эта история происходила в кино, то причина наверняка состояла бы в таинственном проклятии, лежащем на доме. Или в призраке умершего хозяина, появляющемся в саду лунными ночами. Или в странном шёпоте на неизвестном языке, раздающемся порой из подвала.       Но эта история происходила не в кино, поэтому причина была куда прозаичнее: просто никто не хотел покупать дом в такой заднице мира, как станица Зазольская. Главной надеждой продавцов были соседи, но и она не оправдалась: зазольские не заинтересовались. И в этом тоже не было мистики, уж в очень плохом состоянии находились и дом, и участок. Последние лет сорок там жил местный дед-алкоголик, который медленно спивался, пока не умер. Ремонтом он не занимался, за садом не следил. Внутри дома входящих встречали вспученный линолеум, осыпающаяся штукатурка и мышиное говно по углам, а в саду — сорняки, всякий хлам типа старых покрышек и покорёженных ржавых вёдер и разросшиеся плодовые деревья. После смерти владельца наследники попытались было привести всё это в порядок, но быстро бросили: расходов дом в Зазольской требовал много, а гарантий, что когда-нибудь они окупятся, никто не давал. Тем более, что ездить в Зазольскую наследникам было далеко и накладно.       Любовь Васильевна, как и сотрудники агентства в Рушеве, никак не могла взять в толк, что здесь забыли люди, одетые как Кирилл с его матерью. И, соответственно, о чём с ними говорить. Меж тем, о чём-то говорить было надо: продать дом хотелось, хоть она и не понимала как. Наверняка в агентстве Любовь Васильевне обещали какой-то процентик, если сделка состоится. Поэтому, услышав подсказку от Кирилла, она воспряла духом. После того как тот сказал, что его всегда тянуло к земле, Любовь Васильевна принялась увлечённо рассказывать про местное сельское хозяйство.       — Вот это тут абрикосы, значит. Пойдёмте, покажу. Цветут уже, рано в этом году — как бы заморозками не побило. В том-то году тёплая зима была, а в этом-то холодная — два раза снег ложился — как бы опять не… А абрикосы бы подрезать, конечно. Вон, смотрите, как наросли! Ну да чего я вам говорю — сами видите. Зарос сад, зарос без хозяйской руки. Ну это всё поправить легко, — под тарахтение Любови Васильевны, Кирилл с матерью продвигались за ней вглубь участка, старательно обходя высокие сухие пучки прошлогодней травы и раскиданный мусор. Тонкие шпильки матери то и дело проваливались в мягкий грунт, она теряла равновесие, взмахивала руками, чтобы удержаться, но с презрительным фырканьем игнорировала предложенную Кириллом руку. Не любила нуждаться в помощи даже в мелочах. А когда всё же нуждалась, вот как сейчас, — то огрызалась отчаянно, как кошка, которую пытаются насильно накормить таблеткой от блох, и все равно не принимала протянутой руки. Кирилл, кстати, не сомневался, что именно он окажется виноват в том, что мать надела неудобную обувь. Но сегодня он намеревался воспринимать все наезды с ангельским спокойствием — слишком нужна была её помощь.       — Деревья бы побелить сейчас, — продолжала вещать Любовь Васильевна, всё больше входя в роль этакой бригадирши, оценивающей фронт садово-огородных работ. — Даже те, что уже цветут. Ну и что, что цветут, это ничего страшного. Зато по времени в самый раз. Вы, главное, не берите в магазине эту их краску химозную — лучше мелом или извёсткой. Да! — она вдруг остановилась, повернулась к покупателям и посмотрела на них то ли испуганно, то ли виновато. Будто вспомнила что-то такое, что им может сильно не понравиться. — Опрыскивать-то нельзя тут! Химией в смысле.       Кирилл посмотрел на Любовь Васильевну с интересом. Ага, вот кажется мы и подошли к сути.       — Почему нельзя? — невинно спросил Кирилл.       — Ну… зона-то тут особая.       — Особая? — для верности он даже несколько раз глупо хлопнул глазами, демонстрируя полное непонимание. — Я думал здесь обычное ИЖС. А вокруг сельхозземли… Я специально смотрел: заповедник, вроде бы, севернее, а здесь никаких дополнительных ограничений…       Любовь Васильевна смутилась, глаза забегали.       — Ой, да я, если честно, в этом ничего не понимаю…       — А что за особая зона-то тут у вас?       — Да нет, нет, не особая, — пошла на попятный Любовь Васильевна. — Обычная зона! Просто… ну… не любят здесь люди химию. Не принято тут это. Да и зачем? Тут такая природная благодать! Зачем портить?       — А если жуки какие-нибудь нападут на абрикосы? Ну не знаю, колорадские, например. И все съедят, — Кирилл представления не имел, едят ли колорадские жуки абрикосы, но никаких других жуков он не знал.       Судя по округлившимся глазам Любови Васильвены, колорадские жуки абрикосы не ели, а Кирилл только что сильно лажанул. Кажется, с тем же успехом он мог бы спросить, как защищать абрикосы от белых медведей. Кирилл мысленно выругался.       — Да что вы! Нет тут никаких жуков! — быстро взяла себя в руки Любовь Васильевна. — И вообще никаких болезней! Говорю же, зона особая… палку воткнёшь — так палка… Пойдёмте вниз, я покажу, отсюда озеро видно. Все вот знают Великую Терю, а про нашу Малую-то Терю и не слышали. А там тоже вода чистейшая! Голубая как…       — Так я могу химией обработать абрикосы? — Кирилл не среагировал на неуклюжую попытку перевести тему. Во-первых, вопрос касался сферы его прямых интересов. А во-вторых, в Кирилле уже проснулся юрист. А когда в Кирилле просыпался юрист, то снова угомонить этого юриста было не так просто. В такие моменты Кирилл мог задушнить кого угодно. — Я имею в виду разрешённую химию, конечно. Вот, скажем, существует «Государственный каталог пестицидов и агрохимикатов», который ведёт Министерство сельского хозяйства. В нём перечислены разрешённые к использованию препараты. Я могу выбрать что-то из этого списка?       Любовь Васильевна явно чувствовала себя неуютно. Ей очень хотелось продать дом, но ответить «да» на вопрос Кирилла, она, видимо, не могла.       — Это вам лучше у главы тутошной администрации спросить…       — А что, глава здешней администрации может запретить то, что разрешило Министерство сельского хозяйства?       — Ой, я не знаю! Да и зачем вам химия? Один вред от неё! И ведь никаких болезней тут просто нет! А если и есть, так лучше йодом опрыскайте! Или содой.       Юрист в Кирилле требовал немедленно определиться с дефиницией понятия «химия». Ведь, как известно, вообще всё, что существует на свете, состоит из химических элементов. Имеются ли в виду под «химией» исключительно вещества, синтезированные искусственно? И что такое «искусственно»? Вот получение угля путём сжигания брёвен в костре, например, это «искусственно»? Логически вроде бы да. А варка компота, путём добавления в воду сахара и абрикосов? А путём добавления в воду экстракта абрикосов? А глюкозы, полученной из абрикосов? Другими словами, насколько сильно должен быть переработан продукт, чтобы для Любови Васильевны из «натурального бабушкиного компота» превратиться в «искусственную химозную жижу»?       Или вот ещё вопрос: а почему это йод не «химия»? Насколько Кирилл помнил школьную программу, в периодической системе химических элементов Менделеева, например, йод значился.       Или, допустим, сода. Соды в таблице Менделеева не было, потому что, насколько Кирилл опять-таки помнил, у соды формула посложнее. Химическая формула в смысле.       Однако, посмотрев на растерянную Любовь Васильевну, Кирилл докапываться до неё не стал — нет смысла. Всё в принципе и так было ясно: в Зазольской существуют некие неписанные правила ведения сельского хозяйства. И ослушаться этих правил нельзя.       Навоз пах нестерпимо: едкий запах прицепился и одинаково раздражал обоняние, в какую бы сторону Кирилл ни повернулся. И чего им йодом не поливалось, а? Смешали бы с содой и поливали себе на здоровье. Один фиг тут воткнутые палки, говорят, расцветают сами по себе, так что можно вообще не удобрять. Кирилл всё ждал, что скоро притерпится к вони и та перестанет так сильно раздражать, но этого никак не происходило. Хуже того: с каждой минутой запах будто становился сильнее.       — Ну вон, смотрите, озеро наше. Малая Теря, — сообщила Любовь Васильевна, указывая рукой куда-то в сторону горизонта. Там и правда что-то блеснуло — с такого расстояния не разглядишь.       Участок деда-алкоголика был последним на улице и располагался на склоне холма, на котором стояла Зазольская. В объявлении, что ещё в Москве прочитал Кирилл, говорилось, будто участок образует удобные уступы, но на деле, конечно, никаких уступов не было — крутой склон с буераками.       Вниз не полезли, чтоб мать окончательно не переломала ноги — остановились на краю верхнего яруса, который и правда образовывал что-то вроде уступа-террасы. На этой террасе буйно цвели абрикосы — за последние десять минут Кирилл так продвинулся в изучении сельского хозяйства, что уже уверенно отличал их от всех других деревьев. Это было просто: если цветут, значит абрикосы — больше ничего ещё не успело распуститься.       Их было так много, что пьянящий аромат горького мёда перебивал мерзкий навозный, кружил голову. Нежные до полупрозрачности бледно-розовые цветы облепили торчащие вверх неуклюжие серые ветви и подрагивали на ветру. Стоило тому подуть сильнее, как горсти невесомых лепестков, закручиваясь вихрями, устремлялись в свинцовое мартовское небо, а затем оседали в грязь.       За ветвями открывался вид на долину. До самого горизонта, где предположительно поблёскивало озеро, тянулись поля, разграниченные лесополосами. Лишённые листвы деревья казались сизыми, голая земля — дымно-бурой. Лишь несколько квадратных лоскутов ярко зеленели, очевидно, засаженные озимыми.       Прямо под ногами, у нижних границ участка, тоже располагалось поле, — и именно оно было источником едкого навозного запаха.       А в поле открылась странная картина. Основным элементом композиции была телега. Точно такая же, какая, должно быть, ездила по этому полю веке в пятнадцатом — полностью деревянная конструкция с деревянными же колёсами без намёка на шины и рессоры. Подобные любят ставить перед входом в какой-нибудь ресторан национальной кухни и украшать искусственными цветами или тыквами в зависимости от сезона. Но эта телега стояла посреди поля не для красоты. По крайней мере, судя по тому, что в неё была впряжена лошадь. Настоящая живая лошадь — мощная, рыжая, нетерпеливо переступающая мохнатыми белыми ногами. А на телеге стоял мускулистый полуголый мужик в одних кальсонах и разгружал с неё вилами навоз.       В этом ему помогала небольшая команда. Правда, помогала в основном морально. Пока он работал, какая-то необъятная баба в чепце и длинной цветастой юбке снимала его на камеру. Точнее, на две камеры: одна была закреплена на каком-то хитром штативе, а со второй баба бегала вокруг телеги и чуть не кидалась под колёса, чтобы заснять особенно эпические планы полуобнажённого грузчика навоза на фоне грозового неба. Вокруг были расставлены штуки, похожие на огромные прямоугольные чёрные зонтики. Кирилл смутно подозревал, что это освещение.       Последним членом команды был ещё один колоритный мужик, который стоял рядом с телегой и что-то увлечённо вещал в мохнатый микрофон, глядя в камеру на штативе. Слов отсюда было не разобрать. Этот был одетым, но выглядел не менее примечательно, чем первый, полураздетый. Наряд у него был хронологически под стать телеге: холщовая рубашка с расшитым воротом, холщовые штаны, блестящие кожаные сапоги. На плечи для тепла он эффектно накинул…э-э-э… кафтан? Зипун? В общем, что-то такое, что вышло из моды лет триста назад и выглядело так, будто кто-то пытался сшить пальто из мешков для картошки.       — Кино что ли снимают? — кивнула на них мать.       — А это? Кино да. Для этого… как его… для «Ютуба». Сыновья Сологурова это. Слышали, наверное? Ну вот, он у нас сосед тут, это их поля.       Судя по слегка изогнувшейся брови, про Сологурова мать не слышала. Вопросительно посмотрела на Кирилла, но тот сделал вид, что тоже не слышал.       — Ну как же, Борис Сологуров! — принялась пояснять Любовь Васильевна. — Его и в телевизоре показывают часто. Фермер православный. Растит тут натуральные продукты, церковно-приходскую школу открыл в своей деревне. Хлебной закваской со всеми делится.       — Понятно, — скривилась мать. — Интересные у тебя тут соседи будут, Кирилл.

***

      После осмотра мать все-таки не выдержала, отозвала его в сторонку на пару слов.       — Ничего не хочешь мне объяснить? — она вытащила из сумки пачку сигарет и зажала одну между тонких напомаженных губ. Хмуро посмотрела на Кирилла из-под тяжёлых век, щёлкнула зажигалкой. Пламя погасло, и Кирилл с готовностью подался вперёд, чтобы прикурить ей.       Вообще-то сам он не курил. И не любил, когда курит мать, но сегодня намеревался побыть самым предупредительным сыном на свете. Мать всегда выбирала толстые и крепкие мужские сигареты с жёлтым фильтром, которые больше пошли бы отсидевшему монтажнику с синими от наколок пальцами, чем столичной бизнес-леди средних лет. По счастью, курила она только в трёх случаях: когда злилась, сильно нервничала или когда напивалась с подружками в караоке. Сейчас, видимо, был первый случай.       — Что именно объяснить? — Кирилл очень старался, чтобы в его голосе не звучало ни намёка на резкость — только мягкая улыбка, только преданный заинтересованный взгляд.       — Например то, почему мы сейчас стоим у полуразвалившегося сарая в какой-то богом забытой перди в двух днях пути от Москвы?       — Да ну ладно тебе, это не сарай, — мягко не согласился Кирилл. — Хороший крепкий дом — надо только немного подремонтировать.       — Ладно, Кирилл, я переформулирую вопрос: почему мы сейчас стоим у хорошего крепкого дома в какой-то богом забытой перди?       — Ну… я хочу купить его. И жить здесь как минимум этой весной и летом, а дальше — как пойдёт.       Мать скривилась так, будто ей под нос сунули тухлое яйцо и предложили попробовать.       — Неожиданное для тебя желание.       — Знаешь… — Кирилл тяжело вздохнул, — Я понял, что ужасно устал от того, как выглядит моя жизнь. От Москвы, от шума, от нервов, от беготни этой постоянной, от проблем, которые нужно решать без перерывов на сон, от каких-то мерзких рож, которые вечно чего-то от меня хотят, от всегда включенного мобильника. Это давно копилось, но неделю назад я проснулся и вдруг со всей ясностью понял, что я ведь могу без всего этого. Ну хоть ненадолго. Что у меня есть для этого и деньги, и возможности. И сразу так легко стало на душе! На свой тридцать пятый день рождения я хочу подарить себе немного тишины. Немного настоящей жизни: свободной, неторопливой, без нервов и спешки, зато с натуральными продуктами и чистым воздухом.       Мать снова демонстративно подёргала крыльями носа — чистый воздух вокруг всё ещё оглушительно пах навозом. Блин. Когда Кирилл по дороге сюда репетировал у себя в голове эту речь, он ещё не знал, что тут будет так вонять. Неудачно вышло.              — Меня ведь действительно всегда тянуло к земле. А с возрастом эта тяга становится сильнее.       Мать раздражённо вздохнула.       — Кирилл. Ну я всё-таки твоя мать. Я всё-таки тебя вырастила. И я всё-таки тебя хоть немного да знаю. Тебя вообще никогда не тянуло к земле! Точно нет. Только не тебя.       — С чего ты взяла? Мы просто никогда это не обсуждали.       — С того, что в детстве, когда я пыталась отвезти тебя к бабушке на дачу, ты прятался от меня на антресоли.       Ох, чёрт, бабушкина дача. Кирилл и забыл о ней. О могильной сырости подпола, о треснувшем заварочном чайнике и гнутых алюминиевых вилках, о вечной скуке в окружении бабушкиных соседок, о тучах комаров и сотнях розовых червяков, выползающих из грядок после каждого дождя. Кирилла передёрнуло. Лет в десять он отвоевал у матери право больше не ездить на бабушкину дачу и с тех пор ни разу не переступал её порога. Даже не помнил, где та находилась — после бабушкиной смерти мать продала её сама.       — Я был маленьким и глупым, — примирительно улыбнулся Кирилл.       — Ну да. Потом ты подрос и перестал помещаться на антресоль.       Со стороны сын с матерью были очень похожи. Высокие, стройные, гибкие; ухоженные и явно очень внимательные к своему внешнему виду. В одежде — формальная классика. Даже причёски у них были похожи: короткие для женщины и средние для мужчины волосы, всегда тщательно уложенные на косой пробор. Только у матери — выкрашенные в чёрный, а у Кирилла — его натурального золотисто-русого цвета. И глаза у них были одинаковые — обманчиво тёплые, каре-зелёные.       А вот по характеру они сильно отличались. Мать была демонстративно надменной и любила резать правду-матку, даже если её мнения никто не спрашивал. Особенно если её мнения никто не спрашивал. Кирилл не знал, как её терпели немногочисленные подруги юности, но у новых знакомых уходило от десяти минут до пары месяцев, чтобы прийти к выводу что общество ее им абсолютно невыносимо.       Кирилл же правду-матку предпочитал держать при себе. Особенно когда общался с людьми, от которых ему что-то было надо. Или могло понадобиться. Материнская привычка смотреть на окружающих свысока ему, конечно, тоже передалась, и он искренне считал большинство людей кретинами, но научился хорошо это скрывать. Скрывать выгоднее. А выгоду Кирилл любил.       Так что он давно отрепетировал перед зеркалом с десяток обворожительных голливудских улыбок на любой случай и мог расположить к себе любого. Или любую — с женщинами у него вообще складывалось легко, женщинам он нравился. Кирилл только официально был женат три раза. Правда со второй женой брак продлился около двух месяцев, один из которых заняло рассмотрение заявления о разводе, но всё равно.       Но вот с матерью общение шло тяжело. Когда Кирилл понял, что ему придётся попросить у неё помощи, то минут сорок не мог заставить себя поднять трубку и позвонить ей. Потом поднял, конечно. И позвонил. Если бы у него был выбор, то легче было бы разгрузить вагон угля, чем просить помощи у матери. Но выбора у Кирилла не было.       Нет, в целом у них были даже неплохие отношения. Ровные. Просто уже давно совершенно формальные: каждую неделю — дежурный звонок, каждый праздник — дежурное поздравление. И ни малейшего желания добавить к этому общению хоть пару секунд сверх необходимого. Вместо лишних слов, Кирилл предпочитал трижды в год дарить матери шикарные букеты с её любимыми амариллисами — на её день рождения, на свой день рождения и на Восьмое марта. Простой способ поставить галочку в графе «хороший сын». Чтобы не забывать заказывать букеты, Кирилл оформил удобную подписку на сайте флориста с оплаченными доставками на год вперёд.       Мать же вообще никогда не звонила ему первая — это было ниже её достоинства. Ждала звонков от Кирилла. Формат общения по расписанию её вполне устраивал: в конце концов, если ваш взрослый и самостоятельный сын звонит вам регулярно и дарит цветы на праздники, вы тоже, очевидно, можете поставить галочку в графе «хорошая мать», так что оба ощущали сложившуюся ситуацию как win-win.       Нарушать этот семейный паритет неожиданной просьбой об одолжении ужасно не хотелось. Тем более, что Кирилл понятия не имел, как она отреагирует. Но больше просить было некого. Ему нужен был доверенный человек, который позволит оформить на себя этот дом в станице Зазольской. Кирилл наплёл матери, что из-за своего адвокатского статуса не может зарегистрировать дом на своё имя, но это была неправда, конечно. У адвокатов много официальных ограничений в финансовых вопросах, но уж дом за триста тысяч рублей Кирилл бы как-нибудь вписал в свою декларацию — невелика сумма при его гонорарах.       Дело было в другом. В том, что если тебя зовут Кирилл Юльевич Кве́до и ты планируешь залечь на дно, то не стоит делать это в доме, купленном на твоё имя. Потому что это твоё имя будет заметно в ЕГРН, как оранжевый сигнальный жилет в чистом поле — так себе маскировка. Он, чёрт возьми, один такой Кирилл Юльевич Кведо на всю страну — перепутать невозможно.       То ли дело, если тебя зовут Галина Витальевна Соловьёва. Даже бегло погуглив, Кирилл обнаружил, что полные тёзки матери делают маникюр в Новосибирске, поют оперу в Красноярске, заведуют детским садом в Новокуйбышевске и совершают ещё много полезных и не очень дел по всей стране. Чтобы быстро понять, которая из них купила дом в станице Зазольской, нужно очень внимательно смотреть в эту сторону.       А по расчётам Кирилла, внимательно смотреть в эту сторону никто не будет. В этой стороне его точно не ожидают. Так что такой предосторожности, как регистрация дома на мать, должно хватить.       На секунду он засомневался было, не рассказать ли ей правду — всё ж таки он собирался втёмную использовать собственную мать, не слишком ли это даже для Кирилла? Но решил, что не стоит. Пусть меньше знает и крепче спит.       — Ты посмотри, мам, какая тут красота! — Кирилл решил до последнего изображать мечтательного неадеквата, который вдруг ни с того, ни с сего проникся идеей дауншифтинга. Ну а что? Может, у него кризис среднего возраста рано начался. Кто-то вон в преддверии сороковника покупает мотоцикл, кто-то уезжает с любовницей в Тай, а Кирилл вот решил абрикосы растить. Гораздо менее травмоопасное хобби, чем мотоцикл, между прочим, — мама может быть за него спокойна. — И, конечно, климат шикарный. В Москве вон сейчас сугробы по пояс, а тут, смотри, абрикосы расцветают!       Кирилл бережно похлопал по стволу росшее перед домом дерево, которое расцвести ещё не успело, и тут же был уличён подошедшей Любовью Васильевной в том, что садовод из него не ахти.       — Так это ж не абрикос, — со смехом оповестила Любовь Васильевна.       — А что?       — Ну как же? Дуська!       — Что такое «дуська»? — Кирилл старался скрыть раздражение. Господи боже мой, да как же ему насрать-то, дуська это, абрикос или гималайская ель. Хотелось как можно скорее закончить этот бессмысленный осмотр, во время которого надо изображать из себя непонятно кого, и поехать уже оформлять сделку. А уж с местной флорой он как-нибудь потом разберётся. Наймёт тех же сельских забулдыг, чтобы за ещё одну бутылку спилили ему тут всё к хренам. Ну или подрезали, или побелили — пусть делают, что тут у них положено, Кириллу пофиг.       — Дуська-то? Ну как же… Ну дуська! Вы её точно знаете, дуську-то. Она вкусная. Такая, знаете, ну, как бы это… Ну дуська!       — Боже, — мать не выдержала первой. Закатила глаза и с силой затушила окурок о металлический отлив окна, когда-то давно покрашенный белой краской. — Поехали к нотариусу! Давайте закончим с этим, пока я не опоздала на свой самолёт до Москвы.       Кириллу тоже ужасно хотелось бы в самолёт до Москвы. Но вместо этого ближайшие несколько месяцев ему предстояло провести здесь. С дуськой и полуголыми соседями на телеге, которые могут поделиться с ним хлебной закваской.