Will you marry me?

Chris Grey — Give Me Your Love

      Чимин ненавидит футбол.       Не потому, что не понимает их правила — он их знает. Не потому, что ему не нравится громкий шум стадионов — он к ним привык.       Но всё равно пришел.       Потому, что он любит (вроде как) своего парня. И потому, что футбол всегда обозначает одно: чужие эмоции, которые почему-то всегда ему казались важнее своих собственных. Он заметил это не сразу, не в какой-то один конкретный момент, а постепенно.       Джихён никогда не говорит прямо, что Чимин в его жизни стоит где-то на втором плане, он не формулирует это словами, не озвучивает вслух, но в каждом его взгляде, в каждом резком движении и в каждом раздраженном вздохе, когда Чимин «делает что-то не так», это ощущение присутствует слишком четко, разрастается с каждой секундой и в какой-то момент становится почти осязаемым.       Стадион встречает их шумом, который словно накрывает с головой, заставляя всего на одну жалкую секунду потеряться в этом огромном живущем своей жизнью месте, потеряться в пространстве, где все подчинено одной единственной цели — игре, в которой Пак как никогда чувствует себя не частью огромного клуба болельщиков, а лишь случайным зрителем, что оказался не на своем месте.       Джихён идёт впереди, уверенно лавируя между людьми, иногда оборачиваясь лишь для того, чтобы проверить, не отстал ли, не потерялся ли его непутевый парень, но не для того, чтобы дождаться его или замедлить шаг, и в этом тоже есть что-то привычное, почти рутинное, как будто так было всегда и иначе уже не будет.       Когда они, наконец, садятся на свои места, Чимин чувствует, что напряжение никуда не уходит, а наоборот, становится сильнее, будто само пространство вокруг требует от него какой-то реакции, какого-то участия, которого у него априори нет.       Его парень был оживлен с самого начала, но стоило им сесть, а матчу начаться, как это чувство обострилось во много-много раз. Его взгляд приковался к полю, сам он наклонился вперед, что-то комментировал, иногда злостно выкрикивал, грубо ругая «кривоногих футболистов», цокая при этом раздражённо языком, и в эти моменты Пак смотрел на него намного дольше, чем обычно, пытаясь уловить хоть что-то, что напоминало бы ему о том, за что вообще он когда-то влюбился в этого…распиздяя. Но находил только эту сосредоточенность, направленную куда угодно, только не на него.       В обычной жизни разговоры между ними не исчезали полностью, но стали заметно редкими, короткими, лишёнными глубины, как будто все важные слова уже давным-давно были сказаны, а сейчас в этом просто нет уже смысла, и теперь им остается лишь обмениваться чем-то поверхностным, чтобы заполнить паузы, которые с каждым днём становятся всё длиннее и длиннее.       Чимин всегда старался не думать об этом слишком много, потому что каждая такая мысль приводит к одному единственному решению и неприятному выводу, к которым он пока что не готов.       Он отводит взгляд от поля и смотрит на экран, который время от времени выхватывает лица болельщиков из толпы, показывая чужие эмоции во время тайма, чужие моменты, в которых есть искренность, лёгкость, что-то живое, и от этого находиться здесь, в месте, где люди чувствуют намного больше, чем он, становится ещё неприятнее.       Затем его взгляд проходится по ближайшим людям, сидящим по соседству слева, справа и снизу. Он обводит всех ближних внимательным взглядом, пока не останавливается на мужчине справа от него, который неким странным образом не растворялся в общей массе людей. В его позе нет той напряжённой вовлечённости, которая характерна для остальных. Он не кричит, не вскакивает, не реагирует на каждый момент игры так, будто от этого зависит всё его настроение на ближайшую неделю, и в этом спокойствии было что-то…притягательное, почти странное, потому что оно выбивалось из общей картины.       Чимин поймал себя на том, что смотрит слишком долго и как только эти мысли проскочили у него в голове, он поспешил отвернуться, будто его могли бы поймать на этом взгляде, хотя, по сути, ничего преступного и необычного в нём нет, но внутри всё равно остаётся лёгкое, едва уловимое ощущение неловкости, как будто он позволил себе что-то лишнее, будучи в отношениях.       Прозвенел громкий гудок, оповещающий об окончании первого тайма. Теперь перерыв.       — Ты вообще смотрел? — наконец, расслабленно откинувшись на спинку стула и немного раздвинув ноги, вдруг произнёс Джихён, выбивая Пака из состояния прострации и переманивая всё внимание на себя. Он поправил шарф с эмблемой любимой команды а затем, уловив взглядом лишь короткий кивок своего парня, добавил: — Это финал лиги, Чимин. Финаааал, — воодушевленно сказал он. — Пол страны мечтает сюда попасть, а ты кислый сидишь. Улыбнись хотя бы.       Пак дергает уголком губ, будто пытаясь выполнить эту просьбу автоматически, по привычке, не вкладывая в неё ни малейшего усилия, но выражение лица выходит слишком натянутым и неестественным. Он и сам это чувствует, потому что собственные мышцы его не слушаются, отказываются играть ту роль, к которой он так долго себя приручал, чтобы быть «достойным лучшего парня».       — Всё нормально, — тихо ответил Чимин. Его голос прозвучал ровно, почти спокойно. Настолько спокойно, что в нём невозможно было уловить даже малейшего намёка на то, что в действительности происходило у него внутри.        Джихён смотрит на него ещё секунду, внутренне оценивая ситуацию и задумываясь, а стоит ли вообще продолжать диалог, но затем прекращает обострять на этом своё внимание и лишь отмахивается, возвращая своё внимание к полю, где расхаживали судьи, ведущие какого-то шоу и известные спортивные критики. И именно это действие окончательно убедило Чимина в том, усилия объяснять что-то, попытки поговорить, обсудить то, что вообще происходит в последнее время с их отношениями — это то же самое, что и говорить со стеной. Его все равно не услышат. Или не захотят услышать.       Шум вокруг нарастает снова, постепенно заполняя собой пространство, возвращая ту самую давящую атмосферу, от которой никуда не деться, и Чимин снова ощущает себя лишним, будто он оказался внутри чужого мира, чужой жизни, к которой не имеет вообще никакого отношения.       Он медленно выдыхает, опуская взгляд на свои руки, сцепленные в замок так сильно, что пальцы побелели, и только сейчас осознаёт, насколько же сильно напряжено его собственное тело, насколько сильно он сжимается изнутри, будто стараясь занимать как можно меньше места в этом пространстве, пытаясь быть менее заметным и ощутимым.       И в этот момент экран над его головой загорается намного ярче, чем до этого.       Сначала это была простая смена картинки, еще один случайный кадр, который должен развлечь толпу в перерыве, но реакция людей вокруг меняется практически мгновенно — кто-то начинает смеяться, кто-то хлопает, кто-то толкает своего соседа локтем, указывая наверх.       Чимин поднимает свою голову лишь тогда, когда чувствует всем телом, что Джихён рядом на секунду замирает.       И именно тогда он видит себя. И его.       Огромный экран выхватывает их из толпы, увеличивает, делает слишком заметными, слишком открытыми для тысячи других пар глаз, чужих взглядов, и над их картинкой вспыхивает яркая, почти издевающаяся надпись, вокруг которой плясали розовые и красные сердечки разного размера:       «Will you marry me?»       Это kiss cam.              Сердце Пака мгновенно ухает вниз, пропуская удары, а всё тело замирает.       Он медленно поворачивает голову к своему парню, почти осторожно, словно боясь спугнуть этот момент, хотя сам до конца не понимает, чего именно ждёт. Он и так знает весь исход.       Но что же это? Надежда? Шанс? Какой-то намек, что всё-таки он не зря пытается все это время держаться за эти отношения, словно за последнюю тростинку или последний вагон?       Но Джихён реагирует быстрее, чем Чимин успевает сформулировать вслух хотя бы одну свою мысль, — он раздражённо закатывает свои глаза.       — Серьёзно? — в его голосе нет ни капли тепла, только усталое недовольство. — Они ничего более умного не могли придумать?       Толпа вокруг начинает свистеть, шуметь громче, подбадривая, требуя реакции, и это давление ощущается практически физически, будто все эти люди ждут от них чего-то, что должно сейчас случиться прямо на их глазах. Фактически, так оно и было.       Чимин не отводит взгляда. Он смотрит на Джихёна, чуть приоткрыв губы, будто собирается что-то сказать, но слова застревают в горле и оседают там противным комом, мешая даже ровно дышать, потому что выражение лица напротив уже давно дало тот ответ, который он так не хотел услышать именно сейчас, именно здесь, на глазах у тысячи людей. Таким брошенным он не ощущал себя никогда, даже сидя дома в одиночестве и ожидая внимания от парня, который наиграется вдоволь в свою чёртову фифу.       — Сиди спокойно. Ты же не думаешь, что мы в действительности будем заниматься такой хуйнёй? — продолжает парень, усмехаясь, и в этой усмешке было что-то очень холодное, отталкивающее.       Издевательский смех позади становится отчётливее и громче. Кто-то выкрикивает что-то неодобрительное, кто-то начинает снимать происходящее на камеру своего телефона, а кто-то просто наблюдает за всем происходящим, ожидая, чем это всё закончится. Понятно уже, чем — их расставанием.       Чимин уже не различает, о чем верещит толпа совсем рядом с ним, потому что в этот момент всё внутри него провалилось в огромную пропасть. Не с грохотом, не с болью. Хуже. Абсолютно тихо и пусто, как будто он и взаправду ожидал именно этого, но просто не хотел этого признавать.       Пак медленно отворачивается, чувствуя, как взгляд становится расфокусированным, как будто окружающее его пространство теряет свою чёткость, расплывается, превращаясь в фон, в котором нет ничего, за что можно было бы зацепиться. В груди застревает противный всхлип, но Чимин находит в себе силы не позволить ему вырваться наружу и показаться слабым. Экран все ещё был на них. Словно специально показывая всю сцену в красках.       И именно в этот момент рядом происходит какое-то движение. Лёгкое, но отчётливое. Чимин не сразу реагирует, сначала просто ощущая, как меняется расстояние между ним и кем-то ещё, как рядом становится теплее, как будто чьё-то присутствие вдруг становится слишком ощутимым, слишком близким.       Он повернул свою голову и встретился с чужим взглядом.       С тем самым взглядом, на котором когда-то до этого смел задержать свой: спокойным, собранным и удивительно внимательным. В нём нет ни насмешки, ни жалости, ни любопытства, которое было бы свойственно случайному наблюдателю. В нём только ясное, чёткое понимание всего происходящего и это сбивает с толку сильнее всего.       Чимин замер.       Он не успевает отреагировать, не успевает осознать, что происходит, потому что в следующую секунду мужчина рядом делает движение вперёд, одновременно с этим своими тёплыми пальцами цепляя подбородок Пака, сокращает расстояние между ними так естественно, будто это единственное возможное развитие событий. И в этом движении нет какой-либо спешки, резкости — только тихая, уверенная решимость.       Между ними остаётся всего несколько миллиметров. Чимин ощущает чужое дыхание на своих губах — тёплое, ровное — и от этого его собственное сбивается ещё сильнее, превращаясь в неровные, короткие вдохи.       Он должен отстраниться, сказать что-то, остановить. Наверное.       Но ничего из этого он не делает, позволяя происходящему все же произойти, потому что он в этот момент осознал, насколько же сильно он устал. Устал от попыток, от ожиданий, от постоянного ощущения, что его недостаточно, от бесконечных самостоятельных инициатив. Он устал.       И когда губы напротив едва касаются его собственных, эти навязчивые ощущения буквально на секунду исчезают.       Поцелуй короткий, почти невесомый, но в нем было то, чего не было уже очень давно — осторожность, нежность и…внимание. И что-то настолько непривычное, что Чимин даже не сразу понимает, как на это реагировать.       Толпа в стадионе взрывается от криков, свистов, смеха и возгласов с аплодисментами. Многие даже встают, хлопая радостно в ладоши.       — Вот это решительность!       — Вот это мужик!       — Не то, что этот.       — Ха-ха-ха, да он просто ссыкло!       Мужчина чуть отстраняется, но остаётся все ещё непозволительно близко к лицу Чимина, так, что их дыхание всё ещё смешивается, так, что Чимин не может просто сделать вид, будто ничего не произошло и дальше продолжать рядом со своим парнем (?) смотреть следующий тайм. И в этой близости звучит тихий шёпот, почти касаясь губ снова:       — Ты уверен, что сделал правильный выбор?       Эти слова и тихий голос проникли глубже, чем сам поцелуй, потому что это был не вопрос конкретно про этот момент — это был вопрос про всё. И Чимин не знает на него ответа.       — Что за хуйню ты вытворяешь?!       Голос Джихёна ворвался слишком резко и грубо, ломая хрупкую тишину, которая успела между ними возникнуть.       Чимин вздрогнул, сразу же поворачивая к нему голову. Реальность вернулась слишком быстро и слишком резко.       — Ты вообще охуел? — разъярённый парень вскакивает со своего места. Его лицо искажено злостью и агрессией, а взгляд метался между Чимином и парнем перед ним, но в итоге остановился на Паке. — Решил характер свой показать?!       Тишина.       Казалось, люди вокруг, толпа, тоже замолкла. Но прежде, чем Чимин успевает что-то сказать, перед ним поднимается та самая фигура. Совершенно спокойно и без лишних телодвижений. Но так, что Пак оказался полностью закрыт его спиной.       Мужчина делает уверенный шаг вперед почти незаметно, но в этом движении было намного больше силы, чем в криках Джихёна.       — Парень, в чём твоя грёбаная проблема? — он делает паузу, не отводя пристального цепкого взгляда. — Ты сделал свой выбор — я сделал свой.       — Какой ещё выбор ты нахрен сделал? Влез туда, куда тебя не просили? — его голос становится ниже, опаснее, в нём уже давно не было той напускной насмешки, только раздражение и задетое самолюбие. Он не думал, что всё закончится именно так. Не мог даже до конца осознать, что сама ситуация уже давно вышла за рамки привычного сценария, где всегда всё было предсказуемо и понятно, где Чимин молчит, уступает, сглаживает углы, а не…вот так.       Мужчина перед Чимином чуть склоняет голову, рассматривая Джихёна так, будто оценивая не угрозу, а саму суть происходящего, и в этом взгляде было что-то до странного спокойное, почти ленивое, как если бы он уже принял решение и теперь просто доводил начатое до своего логического конца.       — Я не влез, а отреагировал, — спокойно поправил он и именно эти слова, которые прозвучали не как оправдание, а как констатация факта, разозлило Джихёна еще сильнее. Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние.       Чимин напрягся, наблюдая за всем происходящим и не находя в себе сил встать и вмешаться. Он ощущал всем нутром скопившееся между ними напряжение, и оно сгущалось с каждой секундой, словно перед ударом молнии во время грозы.       — На что ты отреагировал? — сквозь зубы бросает Джихён. — На то, что это мой парень?       — На то, что ты только что выставил его идиотом перед тысячами людей, — усмехнулся мужчина. — И даже не заметил этого.       Эти слова попали точно в цель. Чимин это почувствовал, потому что его парень замер всего на долю секунды, но этого оказалось достаточно.       — Не лезь не в своё дело. Ты не знаешь, какие у нас отношения, — резко отвечает он, но в голосе уже появляется та самая едва заметная трещина.       — Иногда не обязательно знать всё, чтобы понять главное.       И в этот момент Чимин вдруг осознаёт, что больше не может просто сидеть и молчать, наблюдая за тем, как кто-то другой говорит за него то, что он сам не решался произнести так мучительно долго.       Он встал со своего места и сделал шаг вперед. Неуверенный, но всё же…       — Хватит, — его голос прозвучал тише, чем хотелось бы, но в нём было то, чего раньше так сильно не хватало — внутренней опоры, пусть ещё хрупкой, но хорошо ощутимой сейчас.       Оба сию же секунду приковывают своё внимание к нему. Раньше это действие заставило бы его замкнуться и отступить, но сейчас происходит совершенно другое — он выдерживает взгляд. Сначала Джиёна, а потом незнакомого мужчины, что помог обрести силу духа. И только после этого продолжил:       — Он прав.       Честно, слова даются очень непросто. Но, произнося их, Чимин чувствует очень странное облегчение, как будто внутри с каждой секундой становится все больше и больше воздуха.       — Ты даже не заметил, — говорит Пак, глядя прямо на своего парня. — Тебе было важнее, как ты выглядишь перед толпой, чем то, как чувствую себя я, и как выгляжу я в их глазах.       — Да чё ты начинаешь… — хмурится Джиён, смотря почти с вызовом.       — Я не начинаю, — перебивает Чимин, и это, пожалуй, самое неожиданное для них обоих. — Я, наоборот, слишком долго молчал.       — И что теперь? Ты из-за этого устроишь сцену?       — Нет. Сцену здесь устроил ты.       Джиён сжимает свою челюсть, его взгляд становится жёстче, но в нём уже нет былой уверенности, и Чимин вдруг впервые ощущает это так ясно и так отчётливо, что становится даже странно, как он мог не видеть этого раньше. Он же ничего сказать не сможет, если пойти поперёк его слова, если не показывать слабости, если не показывать чувств. Как он мог так не замечать этого?       — Знаешь что? — резко говорит он, отступая на шаг, будто решая, что не стоит продолжать этот разговор на глазах у всех. — Делай, что хочешь.       Джиён отводит свой взгляд, садясь обратно на своё место. И это, пожалуй, самый важный момент, потому что раньше он этого никогда не делал.       Чимин смотрит на него еще несколько секунд, словно ожидая чего-то еще — слов, реакции, хоть какого-то знака, что это все ещё не закончилось просто так, но потом понимает, что это и есть конец. Не громкий, не драматичный. Просто…завершение того, что и так уже давно трещало по швам.       Он медленно выдыхает и впервые за долгое время чувствует не тяжесть, а пустое, но чистое пространство. Возможно, даже уже открытое для чего-то нового в его жизни.       — Пойдем, — тихо звучит голос рядом.       Мужчина не тянет его, не касается, не давит, просто стоит рядом, давая возможность выбрать. И Чимин выбирает.       Он разворачивается и делает шаг. Потом еще один. Не оглядываясь. Потому что знает — если обернется сейчас, то может снова начать сомневаться, а сомневаться он больше не хочет.       Они идут молча, чувствуя на себе самые разные взгляды, пробираясь сквозь ряды, сквозь людей, сквозь шум, который постепенно остается позади, и с каждым шагом Чимин чувствует, как внутри что-то меняется, перестраивается, словно он медленно выходит из пространства, в котором так долго был заперт.       Когда они, наконец, оказываются на улице, они останавливаются. Мужчина спокойно закуривает сигарету, а Чимин проводит рукой по лицу, будто пытаясь таким образом стряхнуть остатки напряжения, и только сейчас замечает, насколько сильно дрожат его пальцы.       — Прости, — вырывается у Пака почти автоматически.       — За что? — нахмурился мужчина.       — Я… — Чимин замялся. — Я не знаю. За это все… Это…было очень странно.       — Да, это было очень странно, — усмехнулся собеседник.       Чимин немного невольно улыбнулся.       — Я Чимин, — говорит он после недолгой паузы.       — Юнги.       Имя ложится в память сразу без особых усилий.       — Ты часто так делаешь? — вдруг спрашивает Чимин.       — Целую незнакомых людей на стадионе?       Пак тихо просмеялся.       — Да.       — Нет, — Юнги чуть покачал головой. — Впервые.       — Почему ты это сделал?       Юнги не ответил сразу. Он сделал шаг ближе, не нарушая личного пространства, прежде туша об мусорный ящик докуренную сигарету.       — Потому что ты выглядел так, будто тебя никто не выберет, а я не люблю ложь.       Сердце Пака пропустило удар, потому что впервые за такое долгое время, будучи в ужасных отношениях, он чувствует, что его не просто увидели…       его услышали.