Лунный свет на старых шрамах

Деревня гудела, как встревоженный улей, еще до того, как первые лучи солнца коснулись крыш домов. Сегодня был не просто день — сегодня наступало «Благословение Богини Луны». День, когда две души, находили друг друга направленные луной. С самого рассвета улицы заполнились криками торговцев, грохотом телег и смехом. Женщины выносили на столы корзины с сочными фруктами и свежеиспеченным хлебом, а воздух был пропитан ароматом сушеных трав и хвои — ритуальные костры уже начали готовить на главной площади. Омеги помоложе то и дело пробегали мимо, придерживая подолы расшитых рубах, обсуждая, чью голову сегодня украсит венец из лунника. В каждом доме кипела работа: чистились фамильные украшения, выглаживались лучшие наряды. Все жили ожиданием той самой ночи, когда великая тишина опустится на землю, и Богиня укажет на пары, связанные самой судьбой. В доме семьи Ли было не менее шумно, но Минхо старался держаться в стороне от этой суеты. Он сидел на крыльце, методично поправляя одежду и готовясь к помощи в пекарне. Его любимый ритуал – посидеть на дорожку. Его движения были спокойными, но в уголках губ затаилась горькая усмешка. — Хватит хмуриться, хён, — раздался звонкий голос, и рядом на ступеньку опустился Феликс, — и так громко думать. Младший брат-омега выглядел воплощением праздника: его светлые волосы, колыхались на ветру, а глаза сияли искренним восторгом. Он пах, как расцветшая во дворе весной Вишня. Феликс всегда верил в чудеса так легко, будто они случались с ним каждое утро. И в эту ночь, он был полон радости и предвкушения, ведь сегодняшняя ночь даст ему пару, как новому раскрывшемуся омеге. — Я не хмурюсь, Ликс. Я просто реалист, — отозвался Минхо, не поднимая глаз. — Богиня обходила меня стороной дважды. Сначала, когда я только пробудился, и в прошлом году. Я уже смирился с тем, что буду одинок всю оставшуюся жизнь. Минхо вспомнил те ночи: прохладный ветер, треск великого костра, сотни лиц и гнетущую тишину внутри, когда лунный свет падал на кого угодно, только не на него. Ощущение того, что ты «лишний» на этом празднике жизни, въелось под кожу. — Всего два раза — это еще не приговор, — Феликс мягко толкнул брата плечом, заставляя того отвлечься от работы. — Ты же знаешь, Богиня не ошибается. Она просто ждёт, подходящего омегу. Или когда ты будешь готов. — Я был готов еще три года назад, — буркнул Минхо. — Нет, в этот раз всё будет иначе. Я чувствую это, Минхо! — Феликс схватил брата за руку, и его голос стал серьезным, почти торжественным. Он светился как утреннее солнце, заполняя своим теплом все пространство вокруг. — Воздух сегодня другой. Луна сегодня будет ближе, чем когда-либо. Она не просто посмотрит на нас, она благословит тебя. Вот увидишь, ты не вернешься домой один. Минхо посмотрел на сияющее лицо брата и против воли вздохнул. Ему хотелось бы иметь хоть каплю той уверенности, что была у Феликса. — Посмотрим, Ликс, — он наконец слабо улыбнулся и потрепал брата по светлым волосам. — Иди, тебе еще нужно закончить с нарядом. А то Богиня решит, что ты слишком занят моими проблемами, чтобы заметить своё собственное счастье. Феликс рассмеялся и убежал в дом, а Минхо снова остался наедине с шумом деревни. Солнце медленно двигалось по небу, приближая момент, которого он одновременно ждал и до смерти боялся. Пока вся деревня крутилась перед зеркалами и украшала дома, Минхо привычно засучивал рукава. Пекарня семьи Ли была сердцем поселения, и в день «Благословления Богини Луны» работы здесь было втрое больше, чем обычно. Каждой семье к праздничному столу нужен был свежий каравай, пышные сдобные булочки с маком и медовые лепешки. Запах свежевыпеченного хлеба, густой и уютный, наполнял лавку. Минхо ловко орудовал деревянной лопатой, доставая из печи горячие румяные буханки. Его движения были отточены до автоматизма, а лицо раскраснелось от жара углей. — Доброе утро, сынок! — в лавку зашла госпожа Чхве, одна из старейших жительниц деревни. Когда-то, она приглядывала за маленьким Минхо, когда родители кропотливо работали в пекарне, — Дай-ка мне два праздничных каравая, да побольше. Мой внук сегодня впервые идет на плато, волнуется так, что с утра крошки во рту не было. Минхо мягко улыбнулся, заворачивая хлеб в льняную ткань. — Конечно, госпожа Чхве. Пусть Богиня будет к нему благосклонна. — А ты? — старушка прищурилась, принимая сверток. — В этом году идешь? Такой статный альфа, а всё без пары. Твои руки созданы для того, чтобы не только хлеб месить, но и омегу своего оберегать. Готов в этот раз встретить судьбу? Минхо на мгновение замер, почувствовав, как внутри кольнуло знакомое чувство неполноценности. Но он быстро взял себя в руки. — Я готов принять любую волю Богини, — ответил он заученной фразой, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Весь день вопросы повторялись, как заевшая пластинка. Соседи шутили, подбадривали, интересовались, но каждое их слово, сказанное из добрых побуждений, медленно разъедало его броню. Ему хотелось крикнуть, что его волк внутри уже не просто ждет — он изнывает. В груди Минхо жила огромная, нерастраченная нежность, которую он мечтал излить на того самого, единственного человека. Он представлял, как будет укрывать свою пару от зимних холодов, как будет приносить по утрам самую теплую выпечку, как будет просто дышать с ним в унисон, как будет держать в руках их общее воплощение любви в свертке маленького щенка, что будет похож на одного из родителей. Его волк глухо скулил в подсознании, ворочаясь и чуя приближение ночи. Это была не просто потребность в союзе, это была жажда найти вторую половину своей души. Когда солнце начало клониться к горизонту и поток покупателей иссяк, Минхо наконец закрыл тяжелые ставни лавки. В помещении воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием остывающей печи. Он опустил голову на руки, тяжело выдыхая. Мука на его одежде казалась ему сейчас символом его повседневности — честной, трудовой, но такой одинокой. — Пора, хён, — в дверях снова появился Феликс, на этот раз переодетый в торжественные белые одежды усыпанные цветами, что он вышивал вручную. Он принес с собой чистый наряд для брата. — Оставь работу. Богиня не любит, когда к ней приходят с запахом золы вместо запаха надежды. Минхо поднялся, отряхивая руки. — Пойдем, Ликс. Пойдем, в очередной раз посмотрим на луну. Он еще не знал, что, возможно, в этот раз его нос уловит не запах дыма, а аромат, который изменит всё его существование. Что может быть в этот раз Богиня Луны, приготовила для него что-то особенное. Вечерний воздух был пропитан не только ароматом хвои, костра, но и густым, сладким запахом цветов и медовухи. Поляна, скрытая в кольце древних деревьев, преобразилась до неузнаваемости. В самом центре ревел Великий костер. Пламя, казалось, тянулось к самому небу, выбрасывая в сумерки мириады искр, которые кружились в воздухе, словно живые светлячки. Чуть поодаль возвышалась ритуальная арка, сплетенная из ивовых ветвей и сплошь укрытая белыми бутонами луноцвета и полевыми травами. Она стояла именно там, куда в полночь должен был упасть прямой свет полной луны и заключить союз между Альфой и его Омегой, предначертанным ему судьбой. Минхо шел следом за Феликсом, который то и дело здоровался с друзьями, но сам альфа сохранял дистанцию. Он смотрел на всё это великолепие глазами человека, который видит декорации к спектаклю, в котором ему не дали роли. По сторонам поляны тянулись длинные деревянные столы, буквально ломящиеся от яств: горы лесных ягод, темная ежевика в глиняных чашах, запеченная дичь и те самые караваи, которые Минхо помогал печь с самого утра. Вокруг столов стайками порхали омеги — яркие, взволнованные, в венках и с сияющими глазами. Они перешептывались, бросая короткие, полные надежды взгляды на сторону, где стояли альфы. Альфы же вели себя иначе. Они стояли группами, выпрямив спины, стараясь казаться более статными и суровыми, чем были на самом деле. Их взгляды то и дело пробегали по толпам омег, пытаясь угадать — чей же запах сегодня станет для них смыслом жизни? Минхо, вопреки всеобщему напряжению, вел себя подчеркнуто буднично. Он подошел к одному из столов, лениво подхватил горсть спелых ягод и закинул их в рот, чувствуя на языке сладкий сок. Он не высматривал никого. Не пытался поймать чей-то взгляд. Его волк внутри свернулся калачиком, решив, видимо, проспать это торжество, как и два предыдущих. — Хён, ты выглядишь так, будто пришел на обычный ужин в корчме! — прошипел Феликс, подбегая к нему и поправляя ворот его кафтана. — Посмотри по сторонам, здесь столько новых лиц! Многие только сегодня вошли в возраст благословения. — Я смотрю, Ликс, — спокойно ответил Минхо, продолжая жевать ягоду. — Трава зеленая, костер жаркий, ягоды сладкие. Богиня всё так же высоко. Ничего не изменилось. Феликс нервно вздохнул, закатив глаза, и скрылся в толпе. Минхо продолжал стоять у края длинного стола, лениво потягивая из глиняного стакана прохладную медовуху. Обрядовое веселье вокруг набирало обороты, но он чувствовал себя лишь сторонним наблюдателем. Сладость напитка приятно расслабляла, а терпкие ягоды помогали занять руки, чтобы не выглядеть слишком уж потерянным в этой толпе ищущих сердец. В какой-то момент ветер переменился. Сначала Минхо почувствовал аромат — густой, обволакивающий, напоминающий о цветущих садах в самом начале лета. Это была сирень, но не приторно-сладкая, а свежая, с легкой ноткой ночной прохлады. Он поднял глаза от напитка и замер. Прямо к столу подошел парень. Его красота была не броской, а какой-то глубокой, заставляющей задержать дыхание. Карамельные, длиной до плеч волосы мягкими волнами обрамляли лицо, а несколько прядей и заплетенных кос, непослушно спадали на лоб, подчеркивая плавный изгиб бровей и сосредоточенный взгляд темных глаз. В свете костра его кожа казалась золотистой, а весь образ — удивительно гармоничным. Минхо поймал себя на том, что смотрит на него дольше, чем позволяют приличия. В голове зашевелились обрывки воспоминаний: этот разлет плеч, эта манера чуть наклонять голову... Он точно видел его раньше, но никак не мог вспомнить, где именно. Омега тоже поднял взгляд, и их глаза встретились. В этот миг, когда пламя костра осветило лицо альфы, омега впервые заметил детали, которые скрывала тень на крыльце пекарни. Лицо Минхо не было безупречным, как у праздничных юнцов, впервые вышедших на поляну. Прямо через переносицу тянулся тонкий, едва заметный шрам — след от старой, давно зажившей царапины, полученной, возможно, в детской потасовке или при работе в лесу. А на левой щеке, чуть ниже скулы, виднелась еще одна отметина — небольшой, рваный шрам, который становился глубже, когда Минхо хмурился. Эти отметины не портили его, напротив — они придавали его облику зрелость и какую-то надежную, земную силу. Сынмин почувствовал, как внутри шевельнулось странное, давно забытое любопытство. Эти шрамы говорили о том, что этот альфа знает цену труду и, возможно, боли, но не сломался. — Тут ягоды вкуснее, чем на тех столах у арки, — негромко произнес незнакомец, кивнув на блюдо перед Минхо. Его голос был спокойным и удивительно мелодичным. Минхо хотел было что-то ответить, его губы уже разомкнулись, а внутри шевельнулось странное, давно забытое любопытство, но договорить он не успел. — Сынмин-а! Ну где ты ходишь? Я обыскал всю поляну! — раздался запыхавшийся голос Феликса. Младший брат буквально влетел в пространство между ними, сияя ярче ритуального костра. Он тут же схватил парня пахнущего сиренью за локоть, увлекая за собой в сторону танцующих. — Хён, ты чего застыл? — Феликс на секунду обернулся к Минхо, продолжая тянуть друга за собой. — Познакомься, это Сынмин, мой хороший друг, я тебе про него рассказывал! Сынмин, это мой хмурый старший брат, не обращай внимания, он сегодня просто не в духе. Всё, мы побежали, скоро начало! Минхо так и остался стоять, сжимая в руке глиняный стакан, словно тот был его единственной опорой в внезапно пошатнувшемся мире. Имя Сынмин прозвучало в его мыслях мягким, тягучим эхом. Значит, это и был тот самый друг Феликса, о котором младший брат прожужжал ему все уши за последние месяцы. Минхо помнил обрывки восторженных рассказов о «самом добром и талантливом омеге из соседнего поселения», но из-за бесконечных смен у раскаленной печи и тяжелых мешков с мукой у него никогда не хватало времени просто поднять голову и посмотреть, о ком идет речь. Теперь он смотрел. Феликс, сияя от радости, тянул Сынмина за руку, увлекая его в самую гущу взволнованной толпы омег, которые уже начали выстраиваться для начала ритуала. Но в какой-то момент, словно почувствовав на себе тяжелый, пристальный взгляд альфы, Сынмин обернулся. Порыв ночного ветра, прохладный и дерзкий, подхватил его волосы, разметав их по плечам. Карамельные пряди на мгновение закрыли его лицо и тут же открыли снова, обнажая серьезный, затаившийся взгляд, венок, спонтанный собственными руками, чуть наклонился вбок, и он ловким движением руки, придержал его от падения. В этом мимолетном движении было столько природной грации и тихой силы, что у Минхо перехватило дыхание. Сынмин смотрел на него всего секунду, но в этой секунде не было места праздничной суете — только странная, колючая осознанность. Затем Феликс дернул друга сильнее, и Сынмин, покорно последовав за ним, исчез в море белых одежд и цветочных венков. Минхо медленно опустил стакан на стол. Его пальцы слегка подрагивали. Запах сирени, оставшийся в воздухе, теперь казался ему не просто приятным ароматом, а единственным ориентиром. Его внутренний волк, который еще час назад был готов проспать всю эту ночь, теперь стоял на лапах, напряженный и чуткий, словно зверь перед прыжком. — Сынмин... — едва слышно прошептал он, и это имя на вкус оказалось слаще любых лесных ягод. Он выпрямил спину и впервые за три года посмотрел на небо не с усталым безразличием, а с немым вызовом. Он был готов. Он снова вдохнул воздух. Запах сирени в перемешку с его хвоей и стойкого сандала, всё еще витал рядом, смешиваясь в приятный дуэт, дразня его волка, который внутри внезапно перестал дремать и теперь чутко прислушивался к удаляющимся шагам омеги. Над шумной поляной раздался протяжный, вибрирующий звук трубы. Он пронесся над верхушками сосен, возвещая о том, что время пришло. На освещенное место перед Великим костром вышли трое старейшин. Их тяжелые мантии, расшитые лунными камнями, тускло мерцали, а лица, иссеченные морщинами, казались застывшими масками. — Юные души, — начал старший из них, его голос был на удивление крепким. — Сегодня лес станет вашим свидетелем. Омеги, унесите свой страх и свою надежду в чащу. Скройтесь в тени, но помните: тот, кто предназначен вам Луной, всегда найдет дорогу по вашему следу. Альфы, слушайте не только нос, но и ваше сердце. Богиня укажет путь лишь тем, чьи намерения чисты. Минхо стоял в шеренге альф, чувствуя, как воздух вокруг него буквально наэлектризован. Напротив, в такой же ровной линии, стояли омеги. Луна, словно по заказу, вышла из-за облаков, заливая их лица мертвенно-бледным, почти сакральным светом. Минхо сразу нашел Сынмина. Тот стоял, чуть выпрямив спину, и лунный свет подчеркивал его высокие скулы и упрямую линию подбородка. В его глазах отражалось пламя костра, делая их похожими на два горящих янтаря. Сынмин не выглядел испуганным, скорее — сосредоточенным, с легким чувством предвкушения. Старейшина поднял руку с зажатым в ней серебряным рогом. — Бегите! — скомандовал он. В то же мгновение строй омег рассыпался. Словно стая белых птиц, они сорвались с места, устремляясь в густую темноту леса. Минхо видел, как мелькнули на ветру карамельные волосы Сынмина, прежде чем он окончательно скрылся за первыми деревьями. Поляна погрузилась в томительное ожидание. Альфам было запрещено двигаться, пока последняя искра в ритуальной чаше не погаснет. Это были самые длинные секунды в жизни Минхо. Его внутренний волк метался, впиваясь когтями в сознание, требуя немедленно броситься следом за тем дурманящим ароматом сирени. Наконец, старейшины дали знак. — В путь, альфы! Да направит вас она! — прогремел голос. Альфы сорвались с места единым мощным потоком. Но Минхо не бежал со всеми. Он замер на секунду, закрыв глаза и полностью отключаясь от шума чужих шагов и выкриков. Он искал свой запах. Вел носом по воздуху, выискивая тот самый шлейф свежей, только что, распустившейся сирени. И он нашел его. Среди сотен ароматов — хвои, земли и чужих омег — тонкая нить сирени, приправленная едва уловимой ноткой страха и вызова, вела вглубь старого оврага. Минхо открыл глаза. Лес в эту ночь выглядел иначе. Там, где раньше была просто непроглядная тьма, теперь пробивались лунные лучи, падая на землю странными, светящимися пятнами. Это не было обычным освещением — луна словно выстилала перед ним серебряную тропу, указывая направление. Вела его к своему человеку, которого дала ему по судьбе, того что — на долго и счастливо. Он сорвался с места. Его движения стали хищными, быстрыми. Ветки хлестали по плечам, но он не чувствовал боли. Его нос жадно ловил аромат сирени, который с каждым шагом становился всё отчетливее, смешиваясь с его собственным сандалом и хвоей, создавая невидимый мост между ним и тем, кто сейчас затаился в тени вековых дубов. Богиня вела его. И в этот раз Минхо знал — он не вернется с пустыми руками. Лес вокруг Минхо жил своей жизнью: где-то вдалеке слышались радостные возгласы первых нашедших друг друга пар, хруст веток под ногами других альф, но для него всё это превратилось в белый шум. Его мир сузился до узкой тропы, залитой призрачным светом, и аромата, который становился всё плотнее, почти осязаемей. Запах сирени привел его к старому пруду — месту, которое в обычные дни было наполнено смехом и плеском воды, но сейчас застыло в торжественном безмолвии. Поверхность воды была похожа на черное зеркало, в котором отражалась огромная Луна. По берегам замерли деревья, их тени казались длинными, костлявыми пальцами, тянущимися к воде. Минхо замедлил шаг. Его взгляд упал на величественную иву, стоявшую чуть поодаль от берега. Её ветви, словно тяжелые каскады зеленого шелка, спускались до самой земли, образуя естественный, скрытый от посторонних глаз шатер. Именно оттуда, из этого живого укрытия, запах сирени бил самым мощным потоком. Лунный свет падал прямо на иву, заставляя её листву серебриться, будто сама Богиня указывала пальцем: «Следуй за светом, сын мой.» И он шел. Минхо подошел вплотную. Его сердце билось так сильно, что, казалось, оно вот-вот проломит ребра. Внутренний волк затих, затаив дыхание в предвкушении. Альфа протянул руку и медленно, с почти священным трепетом, раздвинул длинные плакучие ветви. Внутри ивового шатра царил полумрак, прошитый тонкими иглами лунного света, пробивавшимися сквозь листву. Пахло сырой землей, водой и... им. Сынмин сидел там, прислонившись спиной к широкому стволу дерева, в ожидании. Его белые одежды в этой тени казались синеватыми. Услышав шорох, он вскинул голову. Пряди волос, растрепанные после бега, упали на лицо, но глаза... глаза сияли в темноте, как два глубоких озера, полных страха и одновременно необъяснимого вызова. Минхо вошел внутрь, и ветви ивы сомкнулись за его спиной, отрезая их от всего остального мира. Они остались вдвоем в этом маленьком, пахнущем сиренью, сандалом и хвои. — Ты нашел меня, — почти шепотом произнес Сынмин. Его голос чуть дрогнул, но он не отвел взгляда. В нем искрила вся собранная в мире нежность, которую Сынмин направил на альфу, стоявшего перед ним. Минхо замер, не в силах пошевелиться. Вблизи омега казался еще более хрупким и в то же время невероятно красивым. Лунный блик, пробравшийся сквозь листву, коснулся его губ, и Минхо почувствовал, как его собственная воля окончательно капитулирует перед этим притяжением. — Я бы нашел тебя даже без помощи Луны, — ответил Минхо, и его голос, низкий и хриплый, наполнил тесное пространство ивы, заставляя воздух между ними окончательно наэлектризоваться. — Где же ты был все это время. Минхо сделал шаг вперед, сокращая то мизерное расстояние, что их разделяло. Под его ногами, хрустели ветки, а в груди выл внутренний волк, рвущийся к своей паре. Он протянул руку, и когда Сынмин вложил свою ладонь в его, по телу обоих пробежал электрический разряд — первое осознанное касание, подтверждающее волю Богини. Их запахи смешались в идеальном сочетании, создавая приятную атмосферу окутавшую их двоих, и помечая. Минхо мягко потянул его на себя, помогая подняться с прохладной земли. Сынмин, чьи ноги всё еще немного подрагивали от долгого бега и волнения, неловко качнулся и, запнувшись о выступающий корень ивы, по инерции впечатался прямиком в широкую грудь альфы. В этот момент мир для омеги перестал существовать. Запах хвои и стойкого, благородного сандала обрушился на него лавиной, окутывая плотным, защитным коконом. Это был запах дома, которого он никогда не знал, запах безопасности и первобытной мощи. Внутри у Сынмина что-то сладко екнуло, и невольное, едва слышное урчание сорвалось с его губ. Он буквально плавился в руках Минхо, впитывая каждой клеточкой кожи исходящее от него живое, уверенное тепло. Минхо не отстранился. Напротив, его руки инстинктивно сомкнулись на талии омеги, удерживая, прижимая к себе так крепко, словно он боялся, что это видение растворится в лунном свете. Они замерли, тяжело дыша в унисон. Медленно, боясь спугнуть этот момент, Минхо поднял руку. Его пальцы, привыкшие к грубой работе в пекарне, сейчас касались Сынмина с невероятной, почти невесомой осторожностью. Он зацепил мешающую прядь волос, которая закрывала обзор, и медленно заправил её Сынмину за ухо. Его ладонь не остановилась — она скользнула ниже, ласково огладив скулу и задержавшись на щеке. Кожа омеги под его пальцами была нежнее лепестков тех самых цветов, что украшали арку на поляне. — Ты дрожишь, — негромко заметил Минхо, глядя прямо в расширенные зрачки Сынмина. В его собственном взгляде больше не было хмурости — только бездонное море нежности, которое он так долго копил внутри себя. — Ты замерз? Я могу тебя согреть. Сынмин чуть прикрыл глаза, неосознанно прижимаясь щекой к его теплой ладони. — Теперь уже нет, — выдохнул он, чувствуя, как его собственный аромат сирени радостно переплетается с сандалом альфы, закрепляя их незримую связь под тихий шепот ивовых ветвей. Они стояли в тишине еще несколько долгих мгновений, позволяя своим ароматам окончательно сплестись в единое целое. Под сводами ивы время словно замерло, оберегая их первое хрупкое «мы» от посторонних глаз. Однако издалека донесся торжественный гул голосов и звуки флейт — обряд подходил к завершению, и племя ждало новые пары. Сынмин несмело отстранился от груди альфы, хотя его рука всё еще крепко сжимала край кафтана Минхо. Его щеки горели румянцем, а взгляд стал мягким и затуманенным от переполнявших его чувств. — Нам пора... — тихо произнес омега, хотя в его голосе слышалось явное нежелание покидать это убежище. Минхо кивнул. Он аккуратно перехватил ладонь Сынмина, переплетая свои пальцы с его, не желая больше выпускать. Его рука, большая и горячая, дарила Сынмину чувство абсолютной защищенности. В этом жесте было столько уверенности, что все страхи омеги развеялись в миг. — Идем, — коротко, но твердо сказал Минхо, ведя за собой свою пару. Они вышли из-под сени ивы. Лес, который еще недавно казался Минхо лабиринтом, теперь приветливо расступался перед ними. Луна продолжала светить ярко, серебряным ковром выстилая им путь обратно к поселению. Она словно улыбалась им с неба, радуясь за своих детей, что обрекли друг друга. Когда они вышли на залитую светом костров поляну, толпа встретила их затаенным дыханием. Многие уже стояли парами под обрядовой аркой: омеги, прижавшиеся к своим альфам, и гордые защитники, положившие руки на талию своих избранных. Феликс, стоявший неподалеку со своим партнером, просиял и победно вскинул кулак вверх, когда увидел брата. Его глаза засветились ярче, когда рядом с ним, он заметил Сынмина, нежно улыбаясь. Минхо вел Сынмина через ряды односельчан с высоко поднятой головой. Альфа — что не смог найти свою пару после первого пробуждения, шел наконец-то за руку с омегой, что подарила ему луна. В его походке больше не было той усталости, что тяготила его утром в пекарне. Теперь он был Альфой, нашедшим свою судьбу. Они подошли к старейшинам. Свет Великого костра отражался в глазах Минхо, когда он сделал шаг вперед, не выпуская руки Сынмина. — Я, Ли Минхо, нашел того, кто предназначен мне луной, — его голос разнесся над поляной, уверенный и глубокий. — И я принимаю это благословение. — Я, Ким Сынмин, нашел свою судьбу, и я принимаю благословение, — Сынмин почувствовал, как по коже пробежали мурашки. Он поднял голову, глядя на Минхо, и в этот момент весь мир увидел, что Богиня Луны не просто указала путь — она сотворила союз, который будет крепче самого древнего дуба в этом лесу. На поляне воцарилась священная тишина. Все взгляды были прикованы к паре, стоящей перед старейшинами. Огромный диск луны висел прямо над ними, заливая всё вокруг холодным молочным светом. Наступил момент, ради которого каждый альфа и омега ждали своего совершеннолетия — время скрепить союз кровью и дыханием. Старейшина вышел вперед, держа в руках чашу с родниковой водой. Его голос прозвучал торжественно, отражаясь от стен леса: — Богиня Луны направила ваши души друг к другу. Она привела альфу по запаху, а омегу — по зову сердца. Да благословит она вас и ваш союз, рожденный в эту ночь. Он жестом указал Минхо на запястье Сынмина. Омега послушно протянул руку, его ладонь чуть дрожала, но взгляд оставался твердым. Сынмин смотрел прямо в глаза Минхо, доверяя ему самое сокровенное. Свое сердце и свою душу. Минхо медленно взял его за руку. Кожа Сынмина под его пальцами казалась атласной. Внутренний волк Минхо, ведомый инстинктом, подался вперед. Он бережно поднес запястье омеги к своим губам, вдыхая густой аромат сирени, который теперь, казалось, пульсировал в такт его собственному сердцу. Минхо на мгновение замер, коснувшись носом нежной кожи, а затем, повинуясь обычаю, приоткрыл рот. Острые зубы альфы аккуратно, но уверенно впились в запястье омеги, оставляя на нем четкий след — метку, которая отныне будет принадлежать только ему. Сынмин тихо выдохнул, его пальцы судорожно сжали другую руку Минхо, но он не отстранился. Напротив, он подался навстречу этой сладкой боли, принимая её как высший дар. Когда Минхо отстранился, на бледной коже остался алеющий след. Альфа тут же склонился снова, бережно и нежно зализывая ранку, успокаивая её языком, делясь своим теплом и силой. Этот жест был интимным, наполненным любовью и теплом, связывая их на уровне плоти и духа. Старейшина накрыл их соединенные руки отрезом тяжелого, переливающегося под луной шелка. Белая ткань мягко обхватила запястья, скрывая свежую метку. — Этой тканью я скрепляю ваши запястья и ваши сердца, — провозгласил старейшина, завязывая сложный узел. — Пусть шелк напоминает вам о нежности, а узел — о крепости вашего союза. Минхо почувствовал, как через соприкосновение рук и эту шелковую ленту между ним и Сынмином установилась невидимая связь. Теперь он чувствовал не только запах омеги, но и его волнение, его радость и ту безграничную нежность, которую Сынмин готов был ему отдать. Минхо переплел свои пальцы с пальцами Сынмина прямо под тканью, крепко сжимая его руку. Теперь всё было официально. Теперь они были едины. Когда торжественная часть обряда завершилась, и музыка на поляне заиграла громче, Минхо и Сынмин, всё еще связанные шелковой лентой, медленно двинулись сквозь толпу. Сынмин то и дело поглядывал на их соединенные руки, и на его губах играла робкая, счастливая улыбка. — Хён! Сынмин-а! — к ним, буквально светясь от восторга, подлетел Феликс. Он не был один. Рядом с ним, крепко держа его за руку, шел молодой альфа. У него были живые, искристые глаза и обаятельная улыбка, которая мгновенно располагала к себе. В его движениях чувствовалась уверенность, но рядом с Феликсом он выглядел на удивление мягким. — Я так и знал! — выпалил Феликс, переводя взгляд с сияющего брата на Сынмина. — Я же говорил, что Богиня не бросит тебя! Говорил, что подарит тебе твоего человека. Минхо усмехнулся, непроизвольно притягивая Сынмина чуть ближе к своему боку. Сынмин бросил на него нелепый взгляд, а его щеки залились мягким румянцем. — Признаю, ты как всегда был прав, Ликси. Похоже, сегодня действительно особенная ночь, — Минхо повернулся к Сынмину, заглядывая в тепло его глаз, что искрились от играющих в них лучах луны. — Познакомьтесь, — Феликс с гордостью потянул своего спутника за руку вперед. — Это Хан Джисон. Мой истинный. Сынмин, который до этого с любопытством рассматривал парня, вдруг встрепенулся. Его глаза расширились от узнавания. — Джисон? — переспросил он, и в его голосе послышались нотки радостного удивления. — Хан Джисон из долины Синих Туманов? Альфа рассмеялся, обнажая в улыбке зубы, и вежливо кивнул Минхо, прежде чем обратиться к Сынмину. — Да, это я. Не ожидал встретить здесь своячника. Мир тесен, особенно когда Луна решает сплести пути. Минхо почувствовал, как напряжение, которое он подсознательно испытывал перед новым знакомством, мгновенно испарилось. Джисон оказался земляком Сынмина, из одного поселения, а значит, у них было гораздо больше общего, чем просто обряд в одну ночь. — Значит, вы из одного края с Сынмином, — проговорил Минхо, протягивая свободную руку для рукопожатия. — Рад, что мой брат в надежных руках. Не обижай его. — Никогда. И я рад, что Сынмин нашел такого статного альфу, — ответил Джисон, крепко пожимая руку Минхо. — В наших краях о нем всегда отзывались как о самом светлом омеге, которого хотели в пару многие альфы. Берегите его. Они стояли вчетвером посреди праздника — две пары, чьи судьбы окончательно определились этой ночью. Запах хвои, сирени, цветения вишни Феликса и лесного ореха, исходящий от Джисона, смешивались в один сложный, но гармоничный аромат дружбы и новой жизни. — Всегда, — прошептал Минхо, крепче обнимая своего омегу за талию, укрывая своим теплом и запахом хвои и пряного сандала. А высоко в бездонном бархатном небе, прямо над их головами, Богиня Луны сияла ровным, безмятежным светом. Её серебристые лучи, словно нежные призрачные руки, ласково опускались на поляну, касаясь соединенных рук, переплетенных пальцев и шелковых лент, скрепляющих союзы. Она, безмолвная покровительница всех влюбленных душ, в эту ночь одобряла и благословляла каждый вздох, каждый удар сердца и каждое клятвенное слово, навсегда вплетая их судьбы в единый, неразрывный узор.