Непослушное глупое чудо

— Эмильен?.. — Гаэтан приоткрыл дверь, которая легко поддалась даже его незначительному усилию. — Тебя там искали ребята. Почему ты ушёл? Парень молча поднялся с кровати. На ней лежало тело, хотя всё-таки... всё-таки не тело, человек: Мэрр просто очень сильно устала. Руки ее не слушались, а она спала, периодически дергая ими. — Как видишь, причина... Гаэтан? Серьёзно? — Эмильен подошёл на несколько шагов ближе к нему, но так, чтобы свет коридорных ярких ламп не падал на его лицо и плечи. — С каких пор ты интересуешься тем, куда я пропал? — Мне стало немного страшно — мало ли, что может случиться, когда ты пьяный. — Ничего со мной не случится, дорогой, — в комнате разило алкоголем и чем-то даже более сладким, чем карамельная паста, — проходи-ка сюда — теперь будут искать не только меня, но и тебя. — С каких пор я дорогой? — Гаэтан провел рукой по волосам, нервничая, но сердце, обычно подсказывавшее ему, когда надо убегать от опасности, оставалось неистово дышащим. Словно шептало ему, что тут ему больно не будет. Тут теперь его дом. — С этого момента, — Эмильен усадил его на соседнюю кровать. Гаэтан не понимал только, куда ему деть глаза: направить их на спящую Мэрр, окно или... Парень заметил маленький шрамик на предплечье Эмиля и зацепился за него, как за ниточку. — И почему же? — он не боялся задавать вопросы, вездь знал: он получит на них ответы. Честные, но иногда осторожные. Странные, но понятные. Или нет? Эмильен словно дух в белой футболке. Будто его не существует или на самом деле никогда не существовало. — Это... кадр передачи власти? Эмиль промолчал, лишь сжал кулак так, чтобы ногти впились в кожу. В какой-то момент он перестал чувствовать такую боль. Ему нужно было больше, больше... Чтобы оставаться трезвым даже тогда, когда он едва держится на ногах. Какой смысл оставаться трезвым? Какой смысл сдерживать свой язык? Особенно когда перед тобой парень, больше напоминающий пятилетнего ребёнка, чем сам пятилетний ребёнок? Гаэтан заметил в глазах Эмильена странную пустоту, растворимую, беспристрастную. Она таяла в слезах, которые постепенно появлялись в уголках его глаз. — Нет, но частичку ее я всё-таки принял решение отдать тебе. Знаешь — не буду таить, чего уж, — я наблюдал за тобой довольно долго, но не так, как ты можешь подумать. Я наблюдал за тем, как твои руки дрожат перед стартом. Я наблюдал, как ты сиюминутно придумываешь что-то смешное, но колючее, словно из прутьев. Я наблюдал, как ты скромно поглядывал на Симона на тренировках. В этом есть куда больший смысл, чем в разговорах или интервью. И... пожалуйста, не смей думать, что я сам причастен к пороку многих экспертов, который сам осуждаю. Я вижу в тебе себя. Так часто, так безудержно. Только точность образа твоего где-то процентов шестьдесят, а то и меньше. Ты совсем другой, Гаэтан. Твоя прелесть только в тебе, да, но... Сука, как же сильно я не хочу сравнивать никого ни с кем, потому что это каверкает души и ломает их, но в этой ситуации я не могу иначе! — И всё-таки, — Гаэтан будто пропустил этот монолог мимо ушей, но впитал в себя всё до последней капли дрожащего голоса Эмильена, — какую власть ты мне передашь? — Власть за весь сюр и бред, происходящий в сборной, но только на лето. — Почему?.. — Гаэтан не дышал. Мэрр перевернулась на кровати. Она скрипнула. Гаэтан дернулся. Эмильен рассмеялся и сказал: — Ты же не знаешь о моих планах, точно! Летом меня на сборах не будет — в этот постолимпийский сезон я хочу попробовать себя в велоспорте. Я так давно об этом мечтал, с самого детства. Впрочем, это не так сейчас важно. Потом — посмотрим. — Ты остаешься? — спросил Гаэтан, и голос его сорвался в последний момент. Эмильен кивнул. Медленно, но уже с улыбкой на лице. Гаэтан снова нашел тот самый шрамик на его руке. В следующую секунду он почувствовал эту самую руку у себя на плече. — Я еще не всё им показал, чтобы вот так просто уходить. Но скажу об этом потом: как и обещал, я еще всё-таки думаю. И... присматривай за Кентеном, чтобы не так упахивался на тренировках — я за него переживаю иногда. — Как скажешь, — Гаэтан уткнулся взглядом в Мэрр. — Она пьяная? — Можно сказать и так. Она пьяная от эмоций. Она пьяна лишь только биатлоном! — А ты? — Если честно, я тоже не пил много. Просто всем кажется, что моё обычное поведение иногда напоминает поведение пьяного человека или как-то так. И люди начинают переживать, чтобы я чего не выкинул лишнего. Да я трезвым больше выкину, чем пьяным! Я тоже пьян от эмоций. Больше от эмоций. А ты? — Я выпил пару бутылок... — Тебе пить вообще не надо, мелочь. — За десятку тоже? Ты не думай, что я чем-то хуже вас. — Не хуже, но и... — Я не использую лишние доппатроны. Гаэтан не пожалел, что с его языка сорвалась эта фраза. Но пожалел только, что сейчас перед ним сидел именно Эмильен. Была бы Мэрр — она бы просто посмеялась. Глаза Эмиля словно увеличились. Пустота сменилась равнодушием. Зелёный светлый лес стал тёмным, еловым, беспроглядной чащей. — Я смотрю, кто-то не умеет закрывать пасть вовремя. Еще одно сходство, и от него мне противно. — Что, выебешь меня теперь? — Гаэтан специально говорил насмешливо, свысока. Первая уловка, которую он использовал, пусть и неумело, чтобы посмотреть на реакцию. — Оставим это Стурле. Для тебя пока только есть место в моем персональном аду. — А что, это настолько обидно? — Гаэтан по инерции продолжал гнуть свою линию, не понимая, зачем. — Тебе ведь абсолютно плевать, что происходит вокруг. — Если я каких-то эмоций не показываю, — Эмильен шептал, медленно поднимаясь с кровати и становясь прямо перед парнем, — это не значит, что у меня в душе нет никакой бури. Я проживаю всё куда более остро, чем ты думаешь, — в этом наше главное отличие. На меня может очень сильно повлиять то, чего ты можешь даже не заметить. Поэтому прошу тебя, не напоминай мне о подобном. Мне больно не за себя, а за других людей, которые тоже страдают от моих действий, и это за один день не проходит. И если ты об этом страдании не думаешь... — Да всё, всё, прости, я не знал. Может, закончим это? — Ага, конечно — у тебя всё легче, и я этому рад. Скажешь еще хоть слово, и я за свои действия ручаться не буду. — Я не буду отвечать за свои действия, да-да, — Гаэтан рассмеялся, хотя сердце приказало ему молчать. Он не мог молчать. — Правда, тут не одно слово, а целых... семь? Футболка натянулась. Дыхание перехватило где-то на потоке между матрасом, полом и потолком. — Голову прижми к груди, — спокойно сказал Эмильен. Гаэтан прижал. Только тогда первый со всей силы вдавил парня в кровать. Гаэтан смеялся. Снова, уже громче, не боясь, что Мэрр проснётся. Мэрр не проснётся до утра, только моментами, в состоянии полудрема, услышит несколько таких важных слов, которые уж точно не запомнит. Смеялся и Эмильен. Искренне, чуть более открыто и добродушно, чем обычно. — Я не смогу потом жить, если пойму, что с тобой что-то случилось. Ты ведь... тоже теперь часть моей жизни. Ах, непослушное глупое чудо! Нужно ощущать каждый закуток души своими же частичками, своей же частотой сердцебиения и резкими вдохами. — Чьей души? Чего?.. — Явно не только своей. Ты всё еще молод, и в первую очередь я передам тебе не опыт, а самое важное, что живёт в людях, — чувства. Через боль, через улыбку или слезы — но чувства. В них и твоя сила, я это знаю. — Хорошо, — Гаэтан ничего не понял, но кивнул. — Эмиль, у нас гораздо больше общего, чем я предполагал. — Но глаза-то у нас разные. Потому что мы два разных человека. Прошу тебя, ничего не бери от меня, даже если от этого зависит твоя жизнь. Умри, будучи собой. Это лучше... — Может, хватит философии? У меня пиво немного тормозит сознание. — Непослушное глупое чудо, точно оно!