I don't want the children of another woman, to have the eyes of the man that i won't forget.

В Майами как всегда душно и жарко – не помогает даже морской бриз с Атлантического океана. Солнце светит так ярко, что и козырек кепки, и очки не спасают при взгляде на небо. Вокруг как всегда шумно и многолюдно: здесь и там слышны возгласы инженеров, организаторов, обслужающего персонажа, СМИ и публики с нетерпением ждущих начало гонок. Льюис настолько привык к этой оживленной среде, что даже не обращает внимание, не оглядывается, идет прямо – прямиком к моторхоуму своей бывшей команды и старается не думать о результатах сегодняшних гонок. Mercedes все также сильны, но у Ferrari – у него – все еще есть шансы одержать победу. Он уже занимал стартовую позицию, это было действительно приятным чувством и он с ностольгией вспомнил о лучших годах. Он хотел поговорить с Тото, иженерами, и может с Джорджем. Ничего такого, дружеские разговоры ни о чем: он слышал, что у одного из технических работников недавно родился сын и ему хотелось принести личные поздравления. Хотя в глубине души он признавал – он скучал. Он катал за Mercedes двенадцать чертовых лет, чтобы так безразлично относиться ко всем, чьими руками, мозгами, силами и временем он стал семикратным чемпионом мира. Хотелось побесить Тото. Или чтобы он побесил его. Обняться с техниками. Попытаться узнать секреты боллидов у инженеров. Пошутить над Джорджем и Кими – кажется у них будет веселый год. Льюис имел эту дурацкую привычку – он слишком привязывался и слишком из-за этого страдал. И если поддерживать связь с Mercedes было что-то типа уважения, то мысли о прошлом – о не самых лучших моментах, людях – можно было считать мазохизмом. Но сколько бы Льюис не пытался избавиться, забыть, отпустить – не получалось. Уже на подходе к моторхоуму он резко замедлил шаг – небольшая заминка и его озарила спонтанная и спасательная мысль развернуться обратно и отложить визит на потом. Твою мать. Что ему делать? Он не мог развернуться, а потому все таки двинулся вперед – было слишком очевидно куда он направляется, кто стоит у входа в Mercedes, а еще вокруг были гребанные СМИ. Меньше всего он бы хотел, чтобы эти желтушники ворошили 2016, конфликты, ненависть. Семью. Льюис точно не планировал встречаться с четой Росбергов. Он избегал Нико, а еще больше старался избегать Вивиан. Только там не было Нико. Была Вивиан, а еще две девочки, в которых точно можно определить Алайю и Найлу Росберг – кажется. Ничего не кажется, фыркнул внутренний голос, ты сам подписываешь им рождественские открытки. Конечно он знал. Не мог не знать как звали детей Нико. Алайе было одинадцать, а Найле восемь. Они были так похожи, что сразу же можно определить в двух светловолосых девочках родных сестер. Однако Льюис также видел различия, которые, возможно, увидят далеко не все: Алайя была высокой, в ней была элегантность, которая была присуща ее матери, что стояла с ними рядом и говорила по телефону. Они выглядели как настоящие королева и принцесса, которые умели держаться на публике. Черты лица девочки тоже были от мамы: овальная, нежная форма и яркая улыбка. Другая девочка – Найла – была более непосредственной и безразличной к происходящему вокруг. Губы Льюиса тронула улыбка, когда девочка, вопреки ошарашенному вздоху матери и старшей сестры, шлепнулась прямо на пыльный пол моторхоума Мерседес и принялась что-то искать в прощелинах половиц. Вивиан и Алайя тут же засуетились, поднимая самую младшую девочку и тихонько отчитывая за такое детское поведение. Найле было восемь и она действительно была еще ребенком, которая едва понимала, что она дочь чемпиона и что такое публика. Хэмилтон не мог не узнать в маленькой девочке... Нико. Более округлое лицо, и эта улыбка. Она определенно принадлежала ее отцу – яркая, нежная, с забавным прищуром. Что-то в груди кольнуло – не неприятно, нет, скорее ностольгически. Он уже давно не видел эту улыбку вживую. Он подошел у моторхоуму и его, конечно, заметила Вивиан. А еще дети. Льюис не мог сделать вид, что он не заметил. Когда-то давно они с Вивиан действительно общались. Совсем немного, но общались. И она – не Нико. Она не причем. Не причем же? – Привет, Вивиан, – Льюис улыбнулся, однако в его улыбке была напряженность. Ему следовало приобнять ее, не так ли? Но он не смог сделать этого. – Как дела? Женщина на миг расстерялась, но, тем не менее, улыбнулась более ярко и приветливо. – Привет, Льюис! У нас все отлично, а как ты сам? – она взяла девочек за руки и кивнула на него. – Девочки. Это Льюис Хэмилтон! Они действительно тебя обожают, Льюис. Девочки смотрели на него как на статую в музее и Льюис почувствовал себя крайне неловко. Ему хотелось убежать. – Все хорошо, – Льюис кивнул Вивиан, которая несмотря на всю неловкость ситуации была более сгорчивой. – Это правда? Я надеюсь, Нико не очень расстроен этим. Дурацкая шутка. Вивиан на миг смутилась, но все равно мягко хохотнула. Льюис улыбнулся девочкам. – Здравствуйте, Алайя и Найла. – Здравствуйте, – застенчиво прошептала Алайя и мягко улыбнулась материнской улыбкой. Льюис замер. На него смотрели глаза голубого цвета и в них точно было что-то такое родное, что-то такое забытое, что он вновь столкнулся с этим тянущим чувством в груди. – Тайный Санта, – прошептала Найла в восхищение и подпрыгнула. – Мамочка, это наш Тайный Санта! Найла приблизилась и взяла за штанину. – Это ты подарил мне розовую машинку? – он была в восторге. Ее детская ручка настолько мягко схватила красную штанину, что Льюис даже не чувствовал прикосновения. Она была гораздо ниже, чем Алайя. Ее золотистые косы светились под солнцем и Алайя, молчаливая, натянула на ее голову кепку, которую держала в руке. Они были такие заботливые друг с другом – очевидно это было отличное воспитание родителей. – Мне она так нравится, спасибо, дядя Льюис. Эти огромные глаза смотрели на него снизу-верх и Льюис чуть было не отшатнулся, но порыв сдержал. Льюис пропал. Эти большие голубые глаза были идентичны глазам старшей девочки. Глаза Нико. У обоих. Те самые. Пронзительные, светлые, с холодным северным льдом, который умел вдруг вспыхивать теплом, когда никто не видел. Именно такими глазами Нико смотрел на Льюиса тогда, зимой 2016-го, в Абу-Даби. После финиша. После всего, что у них было. В том взгляде было «прощай», которого никто из них не произнёс вслух. Они смотрели на него с невероятным восхищение и блеском, но Льюис видел в них лишь его глаза: миндалевидные, с голубой радужкой в центре. Глаза, отнявшие у него все. Глаза, подарившие целый мир. – Отпусти дядю Льюиса, Най, – спокойный, мягкий голос сбоку заставил его вздрогнуть. Он знал кому принадлежал этот голос, но его сковал страх посмотреть в сторону выхода моторхоума. Сколько он услышал? Льюис улыбнулся Найле, которая тут же по просьбе отца отошла от него, но не прекращала смотреть на него как на восьмое чудо света. Льюис прочистил горло. – Я рад, что тебе понравилось. – Спасибо, мистер Хэмилтон, – Алайя была уже совсем взрослой девочкой, более сдерженной, совсем похожей на настоящую леди, как ее мама. У Нико и Вивиан действительно были чудесные дети, взявшие от родителей самые лучше черты. – Я научилась играть на укулеле, которую вы присылали мне. Нико так и продолжал стоять и наблюдать со стороны. Как и Вивиан. Льюис чувствовал, что ему срочно нужно уходить. Иначе он этого не выдержит. Она скромно добавила: – Я даже присоединилась к музыкальному клубу в моей школе. Мы заняли первое место среди клубов нашего района. Льюис ощущал странные чувства: он угадал с подарками? Он взял их практически наугад и даже не думал, что девочкам настолько понравятся эти игрушки. Он смутно помнил, как Нико с восторгом рассказывал, что Алайя с самого рождения любит музыку и начинает танцевать каждый раз когда слышит ее где бы то ни было. Тогда он слушал это и не мог чувствовать ничего кроме болезненных спазмов в области груди и глубокой вины, что не может порадоваться волнительному отцовству Нико как полагается хорошему другу. И теперь, когда он слушал о том, что Алайя теперь в музыкальном клубе из-за его подарка, он не смог сдержать улыбку. – Хорошо, это здорово, – он обернулся у Нико и очень быстро предпринял попытку поздороваться и отшутиться: – Здравствуй, мистер-отец-идеальных-детей и... Сердце упало в желудок. Нико стоял в белоснежном костюме, как чертов аристократ. На голове у него была укладка с легким беспорядком, на запастье виднелись ролексы и он выглядел настолько хорошо, что Льюис, очевидно, слишком долго затянул с паузой. Тени былого гнева, оставшиеся в памяти со злосчастного 2016, исчезли с его лица. Он был счастлив. И от этого дыра в груди Льюиса стала только шире. Зависть? Да. К этому тихому семейному счастью, к тому, как Нико потрепал Алайю по волосам, как Найла доверчиво прижалась к отцу. Ревность? Безусловно. К тому, что Вивиан каждое утро просыпается рядом с этими глазами, что она может касаться этих рук, что она получила ту жизнь, которую Льюис когда-то украдкой рисовал в воображении. Но сильнее всего была ностальгия. Такая едкая, что сводило скулы. Он вспомнил, как Нико, молодой и дерзкий, ругался со стюардами. Как они смеялись ночью в отеле, обсуждая идиотов из прессы. Как Нико шептал его имя на ломаном английском с немецким акцентом, и это звучало как единственная молитва, которую Льюис был готов слушать вечность. – Спасибо за «отца-идеальных-детей», – мягко рассмеялся Нико. Он, кажется, совсем не был ни смущен, ни растерян в отличии от Хэмилтона в котором боролись тысяча и одно чувство. – Ты хорошо выглядишь. Красные формы Ferrari тебе идут. Я этого не говорил, но их форма действительно круче. Льюис закатил глаза. – А ты все также выряжаешься в принцев, как от кутюр, – застывшее на языке «Бритни» так и не было произнесенно. «Бритни» была в том прошлом, в котором они еще действительно были... Друзьями. – Приму это за комплимент, Хэмилтон. Льюис фыркнул и желание исчезнуть полностью поглотило его. Он не мог смотреть как Нико стоит рядом с Вивиан, как они ярко улыбаются, и как эти дети с неподельним восторгом смотрят и вслушиваются в их – Нико и его – диалог. Какая прекрасная семья, вышедшая из семейного журнала. Социального плаката. Идеально. Ему нужно было уйти. Прямо сейчас. Найти любой предлог: забыл встречу, позвонил инженер, срочный звонок от пиар-команды... — Мне пора, — выдавил Льюис, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тото ждёт, а еще совсем скоро гонка. – Да, конечно, – кивнула Вивиан и взяла обоих девочек за руки. – Милый, мы пойдем найдем кафе. Милый. Льюис вздрогнул. Нико кивнул. – Я вас догоню. – Мама, а я не могу показать дяде Люьису свою коллекцию машинок? – расстроено спросила Найла, когда они уже развернулись, чтобы уйти. – Я хочу показать свою розовую... – Нет, – покачала головой Вивиан. – Ему нужно на гонку. – Хорошо, – вздохнула девочка, повернулась и улыбнулась. – Я буду болеть за тебя, дядя Льюис. – Спасибо, юная леди. Я польщен! – рассмеялся Льюис. Вивиан увела девочек и они остались вдвоем. Зачем? – Ты что-то хотел, Росберг? – голос вмиг охолодел. Льюис не мог это контролировать. Мнимый мир ушел на нет и они снова – Хэмилтон и Росберг. Огонь и вода. Пламя и лед. – Уже не отец идеальных детей? Льюис закатил глаза. – Дети – идеальные. А отец Росберг. Ошибка системы. Нико покачал головой, усмеяхаясь, и утыкаясь взглядом куда-то в носки собственных туфель. – Некоторые вещи не меняются. Льюис пожал плечами. – Я полагаю, что да. И так. Мистер Росберг, что ты хотел сказать? – То же самое, что и Най. Буду болеть за тебя. Льюис замер и закатил глаза. – Не верю, – такие слова воспринимаются куда болезненнее, чем он мог ожидать. Прошло десять лет, Льюис. Десять. – Я всегда болел за тебя, Льюис, – признание слишком откровенное, неправильное и Льюис чувствует, будто получил под дых. Но он быстро берет себя в руки. – Кроме 2016, – улыбнулся Льюис. Улыбка, в прочем, не трогает глаз и жара постепенно расплавляет мозг. Хороший настрой перед гонкой, отлично. – Кроме 2016, – согласился Нико. Он не улыбается, просто всматривается в Льюиса. Будто что-то хочет сказать и нерешительно убирает руки в карманы штанов. Между ними повисает неловкое молчание. – Вивиан видит все, – заявление слишком громкое, но понятное им лишь двоим. Вивиан видит все. Конечно, она видит. А может она еще знает, что у ее мужа была интрижка с его бывшим другом по молодости? Не отношения. Не любовь. Потому что отношениями это не назовешь. Да и любовь... Какая любовь? Они никогда таких слов друг другу не говорили. Не решались. Не успели. Однако, свой след это оставило. Шрам. Льюис не понимает одного: зачем? Зачем он про это говорит? – Что она видит? – усмехнулся Льюис. — То, что ты не можешь смотреть на моих детей без боли, — тихо сказал Нико. — И то, что я не могу смотреть на тебя в гонках... Без воспоминаний. Я вспоминаю о тех днях, когда мы были друзьями, Льюис. Товарищами. Спасибо, что не сказал ничего про любовников. Льюис дёрнул плечом, словно сбрасывая невидимый груз. — Десять лет прошло, Нико. Десять. У нас обоих были свои жизни, победы, поражения. У тебя — семья. У меня — титулы. Что нам теперь делать с этими воспоминаниями? Обсуждать их за чашкой чая, как старые фотографии? — А ты бы хотел? Вопрос повис в воздухе. Лёгкий, как майамский бриз, и тяжёлый, как свинец. Льюис не ответил. Потому что правда была слишком страшной. Да, чёрт возьми, он хотел. Хотел однажды просто сесть с Нико, без камер, без прессы, без жён и детей, и спросить: «Ты правда ненавидел меня тогда? Или тоже боялся?» Боялся, что то, что происходило между ними просто сгубит их. Впервые Льюис заговорил с Нико откровенно. Настолько, что блондин в какой-то момент посмотрел так расстерянно, что Льюису показалось, что он вновь видит его – нерешительного, неувенного мальчишку Росберга с картинга. — Я не знаю, чего я хочу, — наконец выдавил Льюис. — Я думал, что хочу победить тебя в каждой гонке, стереть твой титул из повесток, чтобы никто даже не вспоминал твоё имя рядом с моим. А теперь… теперь я смотрю на твоих детей, я бы хотел... — Что? — Нико сделал шаг вперёд. Один. Маленький. Но этого хватило, чтобы Льюис почувствовал запах его одеколона — цитрус и кедр, как и раньше. — Чтобы всё было по-другому, — выдохнул Льюис. — Чтобы мы тогда не был таким… идиотами. Чтобы мы не позволили этой гонке сожрать нас. Чтобы… Он замолчал, потому что Нико вдруг усмехнулся — мягко, почти ласково. — Чтобы мы оказались в параллельной вселенной, где нет Mercedes, нет Тото, нет этих дурацких титулов и контрактов? Где мы просто двое парней, которые… – Нико замолк. — Которые любят друг друга, — закончил Льюис шёпотом. И сам испугался этих слов. Громких. Наконец-то сказанных вслух. Нико не отшатнулся. Не замер. Просто смотрел. В его глазах — тех самых, голубых, которые Льюис видел каждую ночь в своих снах, — не было удивления. Было только облегчение. — Спасибо, — просто сказал Нико. — Что сказал. — И что теперь? — Льюис криво улыбнулся. — Мы обнимемся и пойдём пить чай с твоими детьми? Я подпишу им автографы? — Нет, — Нико покачал головой. Его голубые глаза смотрели на Льюиса с заметной грустью. — Теперь ничего не изменится. Мы по-прежнему будем жить свои жизни. Ты — гонять за Ferrari, я — растить дочерей и иногда появляться здесь. Но… — он сделал паузу, — но теперь ты знаешь, что я не забыл. И я знаю, что ты не забыл. И этого достаточно. Льюис хотел возразить, что этого не может быть достаточно. Что его разрывает изнутри, что он хочет схватить Нико за этот белоснежный воротник, притянуть к себе и… но он не сделал этого. Потому что у Нико были Алайя и Найла. Потому что у самого Льюиса была трасса и финальный, все еще желанный восьмой титул как красивое аутро его карьеры гонщика. — Ты прав, — глухо сказал он. — Наверное, это единственное, что мы можем себе позволить. Нико кивнул. Взял себя в руки — Льюис видел, как дрогнули его пальцы, сжимающие край борта. — Мне пора, — сказал Нико. — Вивиан ждёт. И девочки. Льюис без слов прошел мимо него, направляясь у механикам команды, которая когда-то была их вторым домом. Их альма-матер, которая привратила их – друзей – в легендарных чемпионов и в то же время разлучила навсегда. А от того было иронично, что этот разговор состоялся именно здесь. Наверняка, весь интернет уже полниться этими душещипательными фотографиями и домыслами о разговоре двух врагов. Льюис никогда не считал Нико врагом. Нико никогда не считал Льюиса врагом. Но людям по каким-то неизвестным причинам понравилось называть их врагами и, кажется, это настолько прижилось, что ни Льюис, ни Нико не готовы переубеждать их в этом. Потому что: тогда кто? Они натворили в том злосчастном 2016 так много, а раньше – еще больше. Еще больше неправильного, болезненного, того, чему лучше остаться там, где-то в глубине прошлых лет.

***

Льюис занимает первое место в Майями в 2026. Он поднимается на подиум и не может не чувствовать себя счастливым: он также силен, быстр, способен. Ни смена команды, ни возраст, ни что бы то ни было не может отнять его талант. Чтобы люди не говорили. Он с гордостью поднимает награду, пока звучит гимн его страны. В какой-то момент их глаза сталкиваются. Его – темные, как кофейная гуща – и Нико – светлые, как кристальное, ледяное озеро. Нико наблюдает со стороны. Рядом с ним Вивиан и дети, которые кричат громче любых преданных фанатов. Это так мило. Вивиан улыбается: счастливым детям, которые ярко поддерживают своего кумира, любимому мужу, приобнимающему ее плечи. Нико смотрит на Льюиса с гордостью. На его губах скромная улыбка. Они оба счастливы. По своему. Нико – со своей маленькой семьей, которая так доверительно прижимается к нему, Льюис – с ощущением руля под руками, с признанием и вкусом шампанского, льющегося фантаном на его. У обоих свое счастье и, так уж получилось, что оно взаимоисключает их – бывших друзей, любовников, врагов – из жизней друг друга. И это неплохо. Это нормально. Льюис впервые за долгие десять лет улыбается Нико. Искренне, безобидно, прощающе. И Льюис знает, что Нико поймет, что эта улыбка посвящена ему.