Closer that we are

Джон называл себя Опасным: ходил везде с револьвером, готовый выстрелить в любую минуту; с особой долей агрессии угрожал людям и чертям, показывая всем, что имеет голос; бросался в опасность, не думая о последствиях, потому что просто верил в то, что всё сойдёт на руку — в общем состоял из импульса, движения и внутренней агонии, которая движила им. Джон называл себя Опасным, но тут же содрогался — только потому что Линч не отзывался в своём же доме, не отвечал на звонки долгое время или пропадал, никого не уведомив. А может содрогание начиналось просто с самого отсутствия дорогого друга? В момент, когда Джон оставался в помещениях один, когда Линч предлагал разделиться, когда крылышки стыли без второго пожирателя. Основной импульс пробегал по коже, если блогера брали в плен, желая убить, или около того. Джон не боялся выставить револьвер прямиком к чужому лицу, потому что страх за Егора был больше, чем страх за действие. Дрожь в руках была меньше, чем бегущая по сосудам кровь. Был ли писатель когда-то таким же храбрым и безбашенным? Крылось ли когда-то за этой напущенностью что-то кроме лжи? Джон не знал ответа, но если выбор был между дать приятелю умереть или убить — он несомненно выбирал второе. Будто всё это было решено задолго до их встречи. Будто Джон и жил всю жизнь, чтобы в один день прийти и встать рядом с любителем камеры и заброшек. Будто бы журналист мог вызывать такой поток адреналина и веры, что этого хватало на грозный крик: — убери руки, мать твою, иначе я выстрелю! — внутри всё трясёт от злобы, хочется проломить обидчику голову, — отошёл, блять, ты думаешь я не выстрелю? — Джон нажимает на курок, выстреливая в асфальт совсем рядом с убогим мужиком, который тут же начинает соблюдать небольшую дистанцию, выпуская Линча из своих грязных трясущихся лап. — попробуй только сделай что-то, я тебе эту пулю сразу в рот запущу, — он сокращает дистанцию с другом, боясь, что кто-то ещё может выскочить. Линч дышит, стоя ровно на ногах. — всё, Джон, уходим, — и теперь голова трезвеет, теперь писатель выдыхает, ведь голове теперь больше покоя: он знает, что смелость приобретается рядом, знает, что смелым никогда и не был. Парни убегают к машине, сразу же выезжая в сторону дома. Местные наркоманы о доме могли только мечтать, жаль только выбрали душить встречных, а не менять жизнь. А ведь жизнь Джона изменилась, пусть он и не был наркоманом. Последние годы всё было иначе: радость, смех, адреналин и настольгия. Казалось, что только вчера они бежали в холодном лесу, позавчера ели хот-доги из Кикса, а сегодня накрывали общий стол. В жизни ещё не было столько душевности и покоя, сколько принес Егор: семейные посиделки, обмен ключами от домов, включенный ночью телевизор с поеданием ежедневной пиццы, откровения и немая близость, немое доверие — крепкое плечо, на котором можно и поспать, и может даже поплакать. Второе, правда, не было проверено, но Джон никогда не сомневался. Он так же ни разу не сомневался, сколько бы раз не приезжал домой в ушибах, синяках, а то и в крови: всё это становилось ничем на фоне того, что он чувствовал. Это чувство сложно было описать, но оно походило на написание новой главы, на покупку целой корзинки с курочкой, на чистую кровать после душа, на холодный ветер из окна после тяжёлого дня — в общем на всё хорошее и сразу. Джону казалось, что весь мир становится ничем. Ни одна потерянная капля крови не обижала, потому что внутри больше жгло от ожидания новой встречи, нового дела. Он ощущал себя счастливым, будучи замешанным в этом. Он чувствовал себя частью чего-то большего, чем канал на ютубе и запись на камере. Линч нажимал на газ, выезжая на широкую трассу. Вокруг редко проезжающие машины и лес. — зря только пулю потратил, — вздыхает, упираясь руками в руль. — чё? — успевает возникнуть Джон, ерзая на сиденье, — Ниче не зря, ты глаза его видел вообще? Наркоман херов, ещё тронул бы тебя своими шприцами всякими,— с активным негодованием вертит руками в воздухе. Егор лишь посмеивается, бросая недолгий взгляд на друга. — ага, заразился бы и умер, — предполагает, не сбавляя скорости, — спасибо. Джон закатывает глаза, поворачивая голову к боковому стеклу, скрещивая руки на груди. — да чё ты, я ж особо ничего и не сделал, он вообще шуганный какой-то был, — парень качает головой. — жаль только, что дело лажа, — Линч кидает взгляд на камеру, — опять записи удалять. И в этом сходятся во мнениях молча: у писателя уже нет сил говорить, а журналист не хочет тревожить. Оба устало глядят в дорогу, ожидая начала заправки, после которой ближе к дому, у которого фонарные столбы стоят куда реже и машина едет медленнее.

***

Сегодня они ночуют у Линча, потому что было намного ближе доехать, да и против никто из них не был. Джон устало чешет шею, разуваясь дольше обычного. Парня ужасно клонит в сон после такой приятной поездки в тишине и без вождения. Хозяин дома же давно залетел в свою берлогу, собираясь найти другу одеяло и подушку. Джон заходит в чужую комнату без минуты раздумий, уставившись лицом в окна. — чё мы спать сразу, да? — зевает в процессе, начиная потягиваться. — у тебя остались силы на разговоры? — Егор достает теплое одеяло из шкафа, кидая его на свою кровать, начиная тянуться руками к полке повыше, — что-то я не заметил в машине такого настроя, — немного помедлив. — считай, что я набрался сил, чтобы утолить жажду вкусным чаем и диалогом, — Джон подходит ближе, прибирая к рукам новоиспечённую подушку. Через время оба уже готовы ко сну, если исключать факт того, что чайник для чая уже поставлен. Писатель мнётся на диване ещё пару секунд, поправляя своё спальное место, энергичнее идёт к столу: он утыкается в него лицом, слушая как Егор стучит бокалами и шуршит упаковкой от чая. На кухне у Линча всегда был непоколебимый уют. От стен до кастрюль, которыми хозяин дома даже не пользовался, за исключением редких случаев и дней, когда Лили могла прийти в гости с сыном, или Джон с особой заботой сварить обеденный суп. В любом случае, доставки и более лёгких блюд всегда хватало, потому Линч не испытывал нужды в том, чтобы готовить и часто использовать купленную посуду. Джону было хорошо в это мгновение: он слышал как друг мешает сахар в кружке, как глубоко и неосознанно тот дышит, как шуршит их одежда. Может писатель был готов вот-вот уснуть, забыв про чай, про диалоги, про всё на свете, если бы не Линч. — эй, не усни ещё, — выводит из транса, двигая кружку на противоположный край, — сам хотел чаевничать, а теперь уматывашься в сон? Не наглей, приятель, — усмехается парень, что Джон в действительности выпрямляется, огребая кружку в свои руки. — честно, я уже сплю, — водя пальцами по кружке, вглядываясь в чужое лицо, — ну почти, — расплываясь в глуповатой улыбке. Джон чтил и запоминал каждый момент в этом доме, каждое «приятель» и чужие глаза, готовясь вот-вот расписать 50 причин почему он рад им. — завтра поедем на дело какого-нибудь другого подписчика, — Линч улыбается в ответ, начиная разглагольствования о том, что ему действительно приносит всплеск дофамина с адреналином. И в такой момент он красивее всех оконных пейзажей: он прямо светится, утыкаясь в кружку носом, параллельно проговаривая сюжет одного из писем, о котором Джон даже не слушает. Ну, только если в пол уха, потому что мысли в голове и желание спать перевешивают интересное содержание очередного дела. В этой идиллии расстилается так много тепла, что у Джона нет сил открыть рот: он периодически мычит, глотая обжигающий горло чай, чтобы не заснуть, попадая в свою личную вселенную, где весь мир смыкается до двух точек, где только Линч и он. Писатель болтает ногой по воздуху, не сводит глаз с чужого лица и так по-детски радуется, будто получает много денег на карту или покупает новую машину, а того и дом. Нахождение с Егором делает его сердце чистым: в нём играют с огнём, если задуматься о том, на что он способен в этой чистоте и преданности. И Линч лишь примолкает, видя как реже его друг в силах мычать в ответ. — Джон, у тебя вот-вот глаза слипнутся, — он упирается локтями в стол, утыкаясь подбородком в ладони, оставляя кружку рядом с собой. Парень слышит в ответ мычание и посмеивается: дикое желание обняться с подушкой зашкаливает в нём не меньше желания говорить, но видя как собеседник больше смотрит, чем слушает или говорит, желание спать берёт верх. Егор немного молчит, следом пиная чужую ногу под столом, на что в ответ видит как приятель немного очухивается. — иди ложись, завтра уже всё решим, — он встаёт из-за стола, оставляя на нём кружку. Джон следует примеру друга, зевая и придумывая себе сотни оправданий. — нет, ну я честно слушал, Линч, — он прикрыват глаза при зевании, а следом видит, как его постепенно оставляют в комнате, — ты же знаешь, да? — да, приятель, знаю, — журналист зажимает выключатель, чтобы погасить свет в комнате. Теперь его освещает только свет из окна, которое было не закрыто шторами, и Джон, садясь на диване, замирает. Оба парня не могут разорвать зрительный контакт, пускай в глазах Егора уже почти плыло от темноты и того, что его друг немного растворялся в ней, оставляя за собой лишь очертания. В этом молчании было что-то большее, чем просто находиться рядом. Линч знал это, его руки замерли в дверном проёме, он не мог сделать и шагу куда-то, пока Джон погружался в транс, некий гипноз, от того как чужие глаза будто светятся в ночной темноте. Казалось бы, буквально пару минут назад он разглядывал эти глаза в такой близи, что они казались ему камнями на берегу моря или драгоценностями на ювелирных лавках, но в это мгновение они были такие крошечные. Писатель лишь сжимал губы в улыбке, не зная, спит он или это всё ещё реальность. В каждом касании была оставлена доля личной вселенной, а в каждом взгляде — любовь, с которой никто не боролся. И Джону было в ней так хорошо, что он лениво упёрся плечом в спинку дивана: на языке играл вкус чая с голубикой, а руки кололо от эмоций, с которыми он не мог сразиться. Возможно, только рядом с Линчем он был таким — безбашенным, храбрым и стоющим. Егор выдыхает, срываясь с места, и знает, что у Джона изначально трясутся руки, при направлении оружия на кого-то, знает, как тот переживает и как дорого стоит это бесстрашие в иной момент. И Линч как никто другой благодарен: он пылинки готов сдувать с Джона, если понадобится, а в иной раз и сам направлять на всех револьвер. И может журналисту никогда не донести до другого своих мыслей, особенно учитывая, как этот другой слушает, но он точно знает, как много за эти годы скопилось любви во всём, что их связывает. Такой, в которой рождаются вселенные, умирают люди — любви, которую никто и не мог бы это побороть при всём желании.