птичий короб

Сазанами Хакури — идеальный хищник. Чародей с двумя способностями, юный наследник огромной влиятельной семьи, подпольный принц. Его можно было называть по-всякому, но одно не менялось — то, что ему не было равных. Сазанами Хакури был тем человеком, перед которым склоняли головы все, не взирая на его юный возраст, потому что по меркам окружающих его людей он был полным чудовищем и аномалией, химерой. Никто не владел двумя чародействами в их бренном мире, но Сазанами Хакури выбивался из правила, становясь второй погрешностью в статичном мире, где ничего не менялось с года в год. Он был силен, но сила несла с собой скуку. Сазанами Хакури неимоверно сильно скучал, потому что в этом мире ему не было равных. Дар свыше и проклятье. Он был одарен, но никто не мог его понять. Братья боялись его и склоняли головы. Он искалечил собственного мучителя, старшего брата, который когда-то давно был для него такой же непреодолимой стеной, но теперь это он ползал в коленях, моля о пощаде. Отец опасался его, хоть это и было заметно лишь в деталях: в голосе, в каких-то жестах, в том, как долго он держал взгляд на родном сыне. Врагов ждала лишь погибель. Это наводило тоску. Раньше Хакури отчаянно желал внимания, но его избегали, ведь он был бесполезен; теперь же его обходили стороной, потому что он был сильнее, чем кто-либо вокруг. Но теперь ему не было нужды бояться, что из-за угла выйдет старший брат и сломает ему пальцы. Теперь это Хакури диктовал, кто что будет делать. И это было утомительно. Тайком он ходил на подпольные бои, где, надевая маску на лицо, использовал лишь крохи одного из чародейств. Даже там ему не находилось достойных противников, и о нем, о Безликом — потому что у маски не было лица, лишь вырез для одного глаза, чтобы скрыть черное пламя — ползли легенды, добавив в бездонную копилку страшилок еще одну тысячу. Хакури перестал чувствовать радость от новых побед, лишь безграничное уныние, ведь не находилось человека, что мог бы заставить его, чудовища, сердце трепетать. Так он думал, пока не встретил Рокухиру Тихиро. Рокухира Тихиро не был хищником. Он был жертвой, надевшим маску охотника, умело притворятся тем, кем не был, но Хакури чувствовал в нем вещи, скрытые глубоко в сердце. Вид Рокухиры Тихиро наводил ужас на людей, ведь он был бесстрастным убийцей, оставившим позади сотни трупов, но Хакури слышал биение его сердца, словно трепет бабочки. Рокухира Тихиро все еще был человеком… Он умело скрывал это, нес в руках оружие погибели, способное уничтожить мир, но под маской страшного убийцы скрывался слабак. Когда они сражались в первый раз — короткая схватка в поместье — Хакури возненавидел его. Он учуял эту фальшь и взбесился, но Рокухира Тихиро ушел сквозь его пальцы, словно вода. Он не заслужил этого клинка. Он не заслужил, чтобы его боялись. С тех пор все мысли Сазанами Хакури были заняты Рокухирой Тихиро. В его жизни появились краски, потому что Хакури захотел убить его. Он захотел забрать клинок, отдать его отцу, он хотел увидеть в глазах Тихиро не апатию, но страх, доселе невиданный ужас, чтобы тот вскрикнул, начал умолять о пощаде, какую Хакури бы ему не предоставил, потому что слабаки должны умереть, должны страдать и ползать в грязи, как было это со старшим братом. Хакури не знал, почему его так разозлил Рокухира Тихиро, но он не собирался слишком долго размышлять об этом. Он убьет его, и на этом закончит. Все будут счастливы. Он, отец, семья. Это принесет пользу Сазанами, и, значит, самому Хакури тоже. Он начал охоту. Они сражались с Рокухирой Тихиро множество раз, и всякий раз тому удавалось ускользнуть прочь, не дать Хакури себя добить. Всякий раз Хакури оставался в дураках. Он был сильнее, но Тихиро не собирался вступать с ним в долгий бой. Он словно игрался, и это выводило его из себя так, что по ночам он ломал тренировочные манекены, пугая случайно услышавших его служанок. Тэнри заметил, что Хакури стоило сделать перерыв, но как он мог дать такому человеку уйти? Он должен был найти и убить Рокухиру Тихиро. Он должен был выкрасть его свободу, сделать его своим, забрать его жизнь… Его меч, его цель, уничтожить ее, сломать и подчинить… Ты ведешь себя как Соя, что-то неосторожно сказало в голове, и Хакури разозлился еще больше. Их сражения становились опасней. Даже Хакури не выходил из них невредимым, но он не мог позволить себе прекратить, что бы ему не говорили братья. Они сражались с Тихиро днями и ночами, и Хакури думал — хочу победить, хочу сломать тебя, хочу увидеть в твоих глазах панику и отчаяние. Хочу владеть этим, всем… Сазанами были жадны, и он был самым жадным, желая лишь увидеть своего врага поверженным, увидеть его прирученным, своим. Он гнался за этой далекой звездой, пытаясь ухватить ее за хвост, но всякий раз Тихиро уходил, оставлял его ни с чем, отчего злость кипела внутри Сазанами Хакури, но вместе с ней и страсть. Он никогда не встречал врага, с которым бы дрался так часто. Наверное, это и называли любовью. Разве не любовь — одержимость другим человеком? Разве это не истинная романтика — желать взглянуть на смерть своего соперника? Хакури желал Тихиро, жаждал увидеть его конец. Он отвернулся от аукциона, от семьи, от всего. Разве это не есть любовь, когда ты готов отвернуться от всего мира ради того единственного человека? Любовь ведь приносит боль. Хакури знал это, потому что его любил Соя, и теперь Хакури дарил ему любовь обратно. Их любил отец, заставляя рисковать жизнями, их любила мать, умершая, но гнавшая их прочь и поднявшая руку в приступе безумия (отчаяния на смертном одре) на своего сына. Жестокость — страсть! Боль — это любовь! Значит, Сазанами Хакури любит Рокухиру Тихиро! Как это можно было назвать иначе?! Тихиро был слабаком. Он примет эту любовь, куда денется. Хакури был в этом уверен. И потому он продолжал свою охоту, бежал, словно гончая на последнем издыхании, пока они дрались и дрались, два безумца, утонувших в танце крови, пока один раз Хакури не вырвал победу, словно сорвав спелый плод — в тот день он позволил Рокухире Тихиро пронзить себя клинком, а сам ударил его «Погребением» прямо в пояс. Тот вскрикнул от боли — впервые за все время сражений — и закашлялся кровью. Когда он рухнул на землю, Хакури кинулся вперед, словно дикий зверь; он не дал ему упасть, он схватил его под руки, сжал тонкие плечи пальцами, смотря в лицо, и глаза Рокухиры Тихиро, померкшие от дымки боли, распахнулись, не видя его, но чувствуя, что он был где-то рядом. Бледная кожа, больше напоминавшая молоко, алые глаза и кровь на губах, яркая, словно сок вишни. Хакури смотрел на Тихиро, на этого слабака, дурака… Смотрел ему прямо в глаза, и знал, что он сумел победить — и теперь он решал, что будет дальше. Теперь судьба глупца была в его руках, и от этого на сердце становилось так тепло и приятно. И он забрал его; похитил, уволок Рокухиру Тихиро в поместье Сазанами, в тесную коробку, где запер, словно в своей сокровищнице. Создал идеальный крохотный горшок, в который пересадил этот цветок; проигнорировал весь мир, думая лишь о Тихиро. Тихиро, Тихиро, Тихиро… Хакури отдал клинок отцу и тут же забыл про него, проигнорировал свою рану (почти; но все же Тэнри настиг его, заставив сделать перевязку), а потом удалился следом за Тихиро в отдаленный дом на отшибе поместья, забрался в эту коробку и стал ждать, когда же Рокухира Тихиро проснется, когда же откроет глаза. Он перевязал ему раны, переодел в чистую одежду — мягкий льняной халат, белый, как его кожа — и сидел рядом, ожидая, но лицо Тихиро оставалось бесстрастным, словно посмертная маска. Он спал и видел сны, которые не мог похитить даже Хакури — единственное, что осталось истинно его. Но, как и любой хороший хищник, Хакури был терпелив. Он был готов ждать дни, недели и годы. Но так долго не потребовалось — всего спустя пару дней Рокухира Тихиро открыл глаза. Маска оказалась сломана, и перед Хакури предстал человек, что скрывался за грозным апатичным образом — с огненным сердцем, но слабым стержнем. Слабым ли?.. Вопрос был хороший, и Хакури не знал на него верного ответа, потому что душа Рокухиры Тихиро всегда оставалась для него загадкой. Он просто склонился ниже, когда Тихиро попытался подняться и со стоном рухнул обратно на постель, накрыл его ладонь своей и прошептал, обдавая горячим дыханием эту молочно-белую кожу. — Не шевелись. Я сломал тебе позвоночник. Он заживет, но на это потребуется время. — Ты сделал что?! В этот самый момент маска и была сломана. Хакури увидел этот момент, и позже он множество раз воспроизводил его в памяти — как ожесточенное мрачное лицо изменилось, как в глазах появился страх, блеск, как дернулась рука Тихиро. Как голос от низкого и уставшего стал выше на пару октав. Хакури не дал ему вырваться и наклонился еще ближе, чтобы их лица поравнялись, а потом, не отводя взгляда, прошептал: — Теперь ты мой, Рокухира Тихиро. Слышишь?.. Я поймаю то, что мне дорого, и запру его в коробке, как было с богомолом. Его звали Самурай… Рокухира Тихиро тоже был самураем, и он займет место сгинувшего питомца — такой же любимый, такой же ручной. Такой же послушный. Богомола легко было раздавить, когда он надоел. Рука Хакури коснулась лица Тихиро, его бархатной кожи. Он коснулся губами его лица, а потом слизнул крошечную капельку пота с виска. — Что ты наделал?.. — прошептал тот, обессиленный, и Хакури ощутил свое торжество. Теперь власть была в его руках. Теперь он решал чужие судьбы, теперь он был силой, которую боялись. Он сжал запястья Тихиро, крепко, а потом вновь уставился ему в лицо, не скрывавшее больше паники за маской. Все знали, что, попав в поместье Сазанами, ты уже не мог его покинуть. И теперь Рокухира Тихиро был драгоценностью, которую держал при себе Сазанами Хакури. Его жемчужина, не ограненный алмаз. С ним весело было играть, но еще больше Хакури хотел владеть им — настоящим, и сейчас его мечта исполнялась. — Я буду носить тебя на руках, если нужно. Кормить тебя, поить, спать рядом с тобой. Любить тебя. Потому что теперь ты принадлежишь мне. Слышишь, Рокухира Тихиро? Тот попытался дернуться, но боль заставила его усидеть на месте. Милое зрелище. Хакури улыбнулся, чувствуя, как в груди расцвело нечто, что он так давно искал. Чего не получил ни от отца, ни от матери, ни от братьев. Нечто, наконец-то доступное ему, владевшему всем миром. Плевать на клинки, способные расколоть небеса. Плевать на аукцион, на семью, на все. Лишь в боях с Рокухирой Тихиро он ощущал себя живым, и, наконец, победил. Настало время упиться победой. Он бросился вниз, словно голодный зверь, впился в губы Тихиро, и тот попытался сопротивляться — но вскоре замолк, поддаваясь, и Хакури сжал пальцами его костлявые плечи, чувствуя, как дрожал под ним Тихиро от боли. Его, только его. Хакури был из семьи Сазанами, а потому был жаден; он был ее наследником, а потому был жаднее всех остальных. — Я люблю тебя. Люблю больше, чем всех остальных. Больше, чем весь этот мир. Мне нужен только ты… потому что, только сражаясь с тобой, я чувствую себя живым. Только так я не чувствую скуки. Тихиро взглянул на него, словно на умалишенного. — Что ты такое говоришь?.. — Разве ты не любишь меня? — оборвал его Хакури, смотря в глаза, неотрывно. — Игрался со мной, никогда не убивал. Я знаю, какой ты на самом деле, Рокухира Тихиро. Я все прекрасно знаю. В конце концов, любовь — это боль. Хакури хорошо это усвоил. Он взглянул на Рокухиру Тихиро, прижался к его губам своими, чувствуя сладкий привкус, а потом сжал в крепких объятиях, словно боясь отпустить. Любовь — это боль, но Рокухира Тихиро — слабак, он боится ее. И если когда-то давно ни отец, ни мать, ни брат не спасли его от боли, то он сделает это сам — скроет свое сокровище в коробке, словно кошку, и запрет подальше от остальных. Куда сможет попасть только он. Чего бы это ни стоило. Сломанные руки, ноги или хребет. Он стер пальцем выступившие на глазах у Рокухиры Тихиро слезы, а потом прижал его к себе, размышляя, что не даст своему сокровищу померкнуть, ведь более ценной драгоценности у него больше не было. Лишь он один, развеявший свою скуку. Игрушки, как это обычно бывают, имеют тенденцию ломаться, если с ними слишком долго играть. Хакури этого не допустит.