цветок с железными лепестками

Аукцион Ракузаичи всегда дарил людям, чьими жизнями распоряжался, незабываемый опыт напоминания, что справедливости в этом мире нет; как и божеств, как и спасения, были лишь люди, в чьих руках была сила, и именно они распоряжались судьбой этого мира. Когда-то Хакури стоял на их стороне; потом его пинком вышвырнули с небес, и он стал низменным созданием, живущим среди смертных, даже ниже, потому что семья даже не могла продать его — он был просто бесполезным пятном на репутации. Так было, пока он не познакомился с Ней; Она раскрыла ему глаза на черноту собственной тени, а потом напомнила, что несмотря на то, что она тоже была из низменных созданий, она сохранила частицу воли — и этой волей она окончила свое существование в этом проклятом мире. Потом Хакури встретил Рокухиру Тихиро и усомнился, что аукцион был одним из столпов мироздания, а патриарх и «Тоу» — богами, что держали подполье в узде; но и Тихиро показался обычным человеком в тот момент, когда отец с трудом приоткрыл ножны шестого шедевра Рокухиры Кунисигэ, когда-то давно завершившего войну. Тогда на пол полилась жидкость, алая, словно кровь, а из нее начали вырастать прекрасные белые цветы. Все они были простыми смертными, ничтожными людьми, на фоне человека, что когда-то давно держал в руках этот клинок. Эти цветы, наверное, будут сниться Хакури в кошмарах. Он никогда не сможет забыть собственного отца, из чьих ран распускались белоснежные лилии. Зрелище до сих пор стояло у него перед глазами: цветы нежного белого цвета, обагренные алыми пятнами крови. Он ненавидел отца, он любил его, он метался между этими двумя чувствами, и ненависть побеждала… В тот момент Хакури не чувствовал ничего, кроме презрения, когда отец взглянул на него — это был взгляд не небожителя, но побежденного человека, но уже позже он думал о том, насколько же страшно это было. Одна мысль о том, какую боль мог испытывать человек, когда в нем прорастали корни цветов, питаясь жизнью… Люди, кто сидел в первых рядах, истерично кричали и плакали. Отец не проронил ни слезинки, умер с поднятой головой, пусть и признавший вину. Хакури не слышал его, но слышал Тихиро — он и сказал, что перед тем, как сложить меч, отец сказал ему — ты был прав. Ты был прав… Столько всего могло быть иначе, если бы отец перестал упрямиться сразу… Но то зрелище — вид мертвого тела отца с цветами на нем — вызвало новые кошмары, среди которых он видел порой и Тихиро. Это были отдаленные отголоски их разговоров и предположений, что делать дальше; размышления о сильнейшем клинке Рокухиры Кунисигэ и его владельце. В таких снах они стояли у кромки воды, словно у моря, и Тихиро брал в руки этот проклятый меч. Хакури помнил узоры ран на его теле, и видел, как по ним, словно змеи, расползались корни цветов. Как из рубца на плече, нанесенного Самурой Сеити, начинали цвести алые паучьи лилии. Говорили, что эти цветы — вестники смерти. Столь прекрасные… Смерть — это красиво, так считали некоторые, и Хакури не знал, согласиться ли с ними или нет. Он не хотел никому смерти. Но он был сыном людей, что выстроили свою империю на чужих костях. Когда умирала Она, он держал Ее в руках, и вид крови на полу, покрывавшейся тонким слоем льда, казался ему чарующим; сгорбленный труп отца с цветами на нем; узоры крови на полу, когда он шел мимо растерзанного тела Тэнри. Наверное, смерть Тихиро от рук Самуры тоже была красивой; но Хакури не хотелось знать. Он боялся, что его кровь возьмет верх над его человечностью. Потому что те кошмары, где Тихиро брал клинок, выглядели чарующе красиво — но страшно. После таких он часто лежал в постели, смотря в потолок, не в силах сомкнуть глаза снова. Святой Мастер был все еще жив, и, значило, трагедия могла повториться. Аукцион почти стал ею, но отец пересилил волю мечника и захлопнул ножны. Но кто знал, что случится в будущем? Он не мог допустить, чтобы с Тихиро что-то случилось… Тихиро был его (не только его, но и Шаль, и Сибы, и многих, на самом деле) путеводной звездой, и она должна была сиять ярко. Он должен был проследить, чтобы она не погасла. Одной такой ночью он покосился в сторону, где рядом спал Тихиро. Во сне его лицо всегда преображалось, исчезала усталость, он меньше хмурился, выглядел свежее и младше, чем с угрюмым взглядом, с которым когда-то давно в начале ноября Хакури встретил его в логове какого-то мелкого бандита. Это был настоящий Тихиро, и у Хакури неприятно защемило что-то внутри. Вдруг с ним что-то случится, вдруг… Ему хватило смерти отца и Тэнри. Ему хватило простого слуха, что Тихиро был мертв некоторое время. Он не хотел повторения. Перед глазами снова дребезжал образ из сна. Море, выходящий оттуда Тихиро, сжимающий проклятый клинок. Распускающиеся на старых ранах цветы, красные, словно его глаза. И вода под ним становилась алой. Хакури поднялся на постели и посмотрел в окно. Луны почти не было видно за темными тучами. Он немного подумал. В отличие от него, всегда засыпавшего крепко, словно убитый, Тихиро спал чутко; он распахнул глаза, когда Хакури забрался к нему на постель и нырнул под одеяло, но не стал прогонять его, просто положил руки на плечи, позволяя Хакури прильнуть ближе. От него пахло мылом. Хакури зарылся носом ему в шею, жалея, что друг так редко открывал ее, чаще пряча под одеждой. У него была красивая шея… Красивое все. Лицо, взгляд, голос… Рокухира Кунисигэ создал семь величайших клинков, и все они выглядели, словно творение искусства. Тихиро был таким же, восьмым чудом, самым счастливым. Может, это его и спасло от гибели три года назад. — Ты чего? — голос Тихиро звучал хрипло после сна, но без раздражения. Он погладил Хакури по затылку, и тот просто потряс головой. — Опять кошмары? Хакури просто неслышно мугыкнул, и Тихиро этого было достаточно. Его лица не было видно, но легко было вообразить: он наверняка улыбнулся уголком рта, а потом снова погладил Хакури по голове и спине, и, в отличие от жестокой болезненной нежности брата, руки у Тихиро были ласковыми, прикосновения — теплыми, приятными. Да, тепло… Этот Тихиро, в отличие от того, которого он видел в кошмарах, был живым — и потому рядом с ним было тепло. Хакури хотелось впитать его, забрать как можно больше. Он должен был сохранить этот огонек, чего бы ему это не стоило. Чтобы те белые цветы больше никогда не распустились. Он незаметно улыбнулся, когда Тихиро поцеловал его в лоб и затем снова уснул, не разжимая объятий, а потом вслушался в ночную тишину — в далекий гул машин, эхо включенного у соседей телевизора, голоса с кухни. Город выжидал, спокойный, не зная, что под его брюхом дремало чудовище. Хакури не должен был допустить, чтобы оно пробудилось, потому что его величайшим страхом было то, что оно распахнет свои глаза и окажется, что они знакомого алого цвета.