Пятница вечером

— Переделаешь разделы пять и шесть и скинешь к концу следующей недели, хорошо? — профессорша устало откатилась на стуле от рабочего стола и посмотрела в окно, мгновенно забыв про студента. Вечер пятницы казался самым обыкновенным. В позднее время университет еще был полон людьми, усердно готовящимися к предстоящей сессии — и Чимин, ничем не отличающийся от них, был готов задержаться на час-второй в читальном зале, но невообразимая усталость резко помешала ему. — Понял, кёсуним. До свидания, — пробормотал он сквозь зубы и вышел из душного кабинета. Свет в коридорах был минимален, где-то из-за дверей выглядывали тонкие приглушенные лучи от ламп и слышался шорох листов тетрадей. Чимин нервно спускался по лестнице, пытаясь сдержать рвотный позыв. Изнеможение не было до такой степени сильным: просто, быть может, учебная апатия угнетала как моральное, так и физическое состояние. Врач советовал выходить на улицу чаще — и, ожидаемо, Чимин не прислушался к совету. Он в целом в последнее время игнорировал врачей. На стационарном посту охранник сидел в кабинке, тускло уткнувшись в телефон и уже не смотря, кто выходит из здания. Чимин отметил, что раньше этот мужчина читал неизвестные ему книжки. Сам же он охладел к литературе (как и к учебе). Ни Томас Манн, ни Фёдор Достоевский, ни Умберто Эко не интересовали его более. От ненадобности в один из дней на третьем курсе Чимин распродал все книги — теперь в новой квартире у него не лежало ни одного экземпляра когда-то дотошно любимых авторов. И его это вовсе не волновало. Улица встретила его легким ветром и запахом отвратительных «Эссе»: за углом здания курили студенты. «Гадость», — подумал Чимин. Он прошел мимо группы парней, открыто и громко матерящей какого-то «блядотского преподавателя». «Гадость», — повторно подумал он. Несмотря на девятый час и зиму, на улице было много людей. Чимин шел сквозь толпу и прерывисто дышал — тошнота пока не прошла. На автобусной остановке находилось двое людей: ученик старшей школы, стоявший с ровной осанкой и клевавший носом, и горбатая бабушка, с кем-то спорившая по телефону. Чимин скривил лицо от ее грубого тона. Телефон разрядился, поэтому оставалось только ждать автобус; и невзирая на усталость, Чимин продолжал утопать в своих мыслях. Перед ним стоял очередной выбор: или провести бессонные ночи за переписыванием дипломной работы, или сделать шаг с моста. — Да чтоб ты сдох, ублюдок! — выкрикнула старушка и ушла прочь, так и не дождавшись автобуса. Чимин слабо улыбнулся. Рядом с ним остался уже в открытую спящий школьник. Улица также заметно опустела. По всей видимости, Чимин вновь потерял счет времени — которое, к слову, на четвертом курсе стало для него самой глупой и ненужной вещью. Автобус приехал неполным. Чимин сел на привычное место у окна и уткнулся в холодное стекло. Места города медленно сменяли друг друга, но он за ними не следил. В голове была удивительно абсолютная пустота, и большего, в целом, Чимину не надо было. Люди постепенно выходили; тот школьник же, по всей видимости, проспал остановку — он спохватился только после звонка на телефон и выбежал из автобуса весь растрепанный и растерянный. Чимин невольно вспомнил себя. Последние месяцы учебы прошли туманно. Кроме школы, дома, академии и больницы у него ничего не было. Состояние мамы ухудшалось с каждым месяцем, да и сам Чимин нередко замечал изменения в своем здоровье. Вполне обыденностью для него стало падать в обморок. Не желая больше вспоминать прошлое, Чимин вышел на самой ненавистной ему остановке. Рядом были не самый благополучный район, нелюдимая улица и — самое-самое ненавистное — мост. Стало маленькой традицией приходить на этот мост после упадка сил. Здесь не было чего-то примечательного: жутко грязная река, куда жители скидывают всё ненужное, обшарпанные дома вокруг и пьяницы, нередко проходящие через этот самый мост. Чимин оперся о перила, положив голову на руки. До сих пор тошнило, однако все было почти как всегда; мало что изменилось здесь с последнего визита. Только вот желание спрыгнуть исчезло. Несмотря на паршивые последние недельки — а может и вовсе месяцы, — сейчас Чимин не почувствовал себя изможденным. Будто в моменте всё стало умиротворенным. Звуки проезжающих машин стали приглушенными, ветер стих, холод зимы совсем не ощущался. Зато одно имя крутилось перед глазами. Имя, которое не звучало в его жизни четыре года. Имя, о котором он не вспоминал несколько месяцев. Имя, которое, как он думал, уже забылось. Киджун. — Блять, — прошипел Чимин, натянул повыше красный шарф и пошел к ближайшему продуктовому. Ни машин, ни людей по пути он не встретил; тишина всё равно мешала представить его образ в голове: спустя столько лет забылись и лицо, и детали, и голос. Чимин уже не мог вспомнить, как точно выглядел Киджун — в памяти остались только ворсистые короткие волосы и растерянный взгляд. И дни, проведенные вместе, он тоже не помнил. Зато помнил чувства, как хорошие, так и не очень. В маленьком магазине кроме кассира никого не было. Чимин быстрым шагом направился к кассе и отчего-то застенчиво попросил пачку «Эссе». Эти сигареты часто курила его мама, когда он учился в старшей школе и на первом курсе. Дальше не позволили проблемы с легкими. — С Вас пять тысяч вон. Пока Чимин доставал карту, справа вдруг послышался голос. Взрослый, хриплый, но до ужаса знакомый. Чимин был уверен, что никогда не узнает и тем более не услышит его. — Мне «Богему Сигнатуру», пожалуйста, — сказал Киджун. Он не смотрел на Чимина и, казалось, даже не замечал его. Или не узнавал. «Так будет лучше», — подумал Чимин, пробурчал сжатое «до свидания» и быстро вышел из магазина. Он хотел было оглянуться назад, но не смог — не хватило сил. Неожиданно на улице пошел снег большими хлопьями; стало холодно. «И курить уже не хочется», — разочарованно понял Чимин. Он вздохнул — морозный пар лениво вышел из его рта — и собрался пойти куда-нибудь, но всё тот же голос его остановил. — Чимин? — Киджун смотрел на него удивленно и неверяще; Чимину не хотелось знать, что он сейчас про него думает. — Привет, — озадаченно ответил он, хотя был готов убежать в эту же секунду. — Э-э… Ты как? Всё хорошо? — Ага. — Куришь? — Нет. Почти. Да, — Киджун усмехнулся — не более. Ситуация напрягала все больше, но Чимин не хотел уходить. Оставаться тоже не желал. — Ты купил отстойные сигареты. — Знаю. Становилось морознее; Чимин еле-еле тер ладони друг о друга, стараясь не смотреть на Киджуна. Тот, в свою очередь, откровенно его рассматривал и сильнее сжимал губы (Чимин надеялся, что от холода). — Проводить тебя до дома? — Как хочешь. И они пошли вдоль темной улицы. Многие магазины закрывались, в домах зашторивали окна, а где-нибудь за углами находились пьяницы и наркоманы. Они шли бок о бок, но на достаточном расстоянии друг от друга; Чимин лишний раз непроизвольно отходил дальше, стоило Киджуну приблизиться. Он не понимал, о чем говорить и стоит ли вообще. Они не виделись почти пять лет — и Чимин уже не знал, где и как изменился Киджун. Понимал, что изменения есть, но не ощущал их. Им навстречу вдруг выбежали двое школьников: мятых, счастливых, в снегу. Один убегал от второго, параллельно бросая в него снежки и матеря. Чимин невольно остановился, смотря им вслед. — Где ты был? — наконец спросил он. — С семьей, — и Киджун пошел дальше. Чимину пришлось его догонять. Он слегка осуждающе посмотрел на Киджуна, не веря ему. — Я улетел к старшему брату в Штаты, — пояснил он и посмотрел наверх — небо было полностью черным, уже изредка падали снежинки. — Вернулся месяц назад. Тебе не стоит переживать. — Даже не планировал, — теперь Чимин пошел дальше, теряя прежний запал. Он уже не скучал по Киджуну, и, казалось, интересовался он исключительно из-за вежливости. Сейчас хотелось больше всего остаться наедине с собой и сигаретами. Киджун шел сзади, но не собирался равняться или вовсе уходить: преследовал будто тень, не желая отпускать вот так. — А ты? Учишься, друзья есть? Как мама? — Всё хорошо, — короткая пауза, — а ты чем занимаешься? «Как младшеклассники себя ведем», — цыкнул в мыслях Чимин. — Учу школьников английскому. Помнишь же, я ходил в садик для одаренных детей, где преподавали английский? Но Чимин ожидаемо не посмеялся — даже не улыбнулся. — Пойдешь ко мне? Попьем чай, — импульсивно выдал он. И смутился. Весь разговор, да и в целом ситуация, казался ему странным и неправильным. После Соныля у него никогда не было гостей, ни в прошлой квартире матери, ни в нынешней. Все приятели и просто хорошие знакомые оставались такими в пределах университета и улицы, дом же для Чимина был лишь глупым пристанищем. Наверное, он пригласил к себе Киджуна, чтобы тому стало от него противно. Они продолжили идти в тишине. Эта затея не нравилась Чимину, но Киджун, казалось, совершенно не напрягался. Чимин даже позволил подойти ему ближе — и невольно подумал, что, будь это все пять лет назад, Киджун непременно бы обнял его за плечи и улыбнулся той искренней улыбкой. «Я даже улыбку его вспомнил», — помрачнел Чимин. Шли они недолго: квартира находилась в трех кварталах от магазина. Что внутри, что снаружи дом был обшарпанным, поломанным и вонючим — на каждом этаже обязательно жил минимум один обдолбанный человек. Киджун слегка поморщился, но постарался держать лицо ровным. — Ты можешь уйти, если хочешь, — прошептал Чимин; он неосознанно боялся разговаривать с Киджуном обычным тоном — словно если повысит голос хоть на один децибел, то Киджун пропадет, оказавшись очередным помутнением. Но Киджун его проигнорировал и продолжил подниматься по лестнице. Дверь не была заперта. Киджун зашел после Чимина и ужаснулся. Квартира «три на четыре» визуально казалась еще меньше из-за мусора, разбросанного по всей площади. В раковине одиноко лежала немытая горка посуды, вся обувь стояла грязной на входе, по углам находились упаковки из-под лапши, на футоне виднелись следы высохшей рвоты, а запах в квартире был не лучше запаха всего дома. Однако взгляд Киджуна зацепился за единственное убранное место — прикроватный столик. На нем лежала книга «Миссис Дэллоуэй» Вирджинии Вулф, открытая на сто сорок восьмой странице, и стояли две рамки с фотографиями. На первой, большой, был изображен Неко — старая фотография, которую сделал Киджун еще в выпускном классе. Во вторую очень маленькую рамку была вставлена потрепанная фотография: фотография Пэ Чивон, мамы Чимина; а ее уголок перекрывался черной лентой. Киджун сглотнул. — Держи, — Чимин спокойно протянул ему кружку (вымытую) с горячим чаем. Киджун не заметил, когда он успел его заварить. Он в целом не до конца понимал, что происходило. — И да, если всё-таки хочешь уйти — уходи. — А… твоя мама?.. — В прошлом году умерла. Рак легких, — Чимин резко развернулся к Киджуну спиной; он правда старался делать вид, что ему не паршиво. Киджун от абсолютного непонимания случайно заметил под собой на полу неоткрытые пачки таблеток, срок годности которых давно истек. И он не выдержал, схватил Чимина за плечи и повернул к себе лицом. — Ты лечишься? — как можно спокойнее спросил Киджун, но голос всё равно дрогнул. Руки дрожали у обоих, разбитую чашку никто из них не заметил. — Обязательно. Киджун взбесился. — Ты, блять, в своём уме?! Твою ж… Сука! — он сильнее сжал плечи Чимина, лицо которого никак не исказилось — только глаза чуть намокли. — Думаешь, твоя мать ради этого пахала, ублюдок? Чимин его ударил. Они свалились на пол, удары Чимина были очень слабыми, да и все его движения — ватными. — Пошел-ка ты на хуй, Киджун, — прошипел он. Чимин тяжело дышал, сдерживая слезы, Киджун с яростью пытался скинуть его с себя. Чимин задержал взгляд сначала на его глазах, а после — на израненных губах. — Дверь можешь оставить открытой, один хер никто не зайдет, — и откинулся на футон. Он не хотел драться, тем более с Киджуном; по-хорошему он вообще не хотел с ним видеться. Сейчас Чимин ненавидел себя почти так же, как в день смерти матери. — Ты не можешь сдаться. Я же знаю, ты не такой… — Не начинай, — Чимин прикрыл глаза запястьем и устало вздохнул. Слеза покатилась по щеке. — Реально, уходи. Киджун расчистил пол от банок и сел рядом. Он непозволительно долго наблюдал за каждым вдохом Чимина и нежно, едва дотрагиваясь, убирал слезы с его щек. — Я тебя искал, — прошептал Киджун. Устало, но с чувствами. Чимин убрал руку и озадаченно на него посмотрел. — Так уж вышло, что ни один из наших общих знакомых понятия не имеет, что сейчас с тобой, — добавил он с легким сарказмом. — Видимо, чудо, что именно сегодня я решил пройтись по этому району. — Я не верю в совпадения, — прохрипел Чимин. — И всё же. Чимин задумался и, явно не контролируя свои действия, резко притянул к себе Киджуна. Он грязно впился в его губы, особо не заботясь о чувствах. Привкус крови, вонь и раны всё портили; и, едва Киджун начал задыхаться (при этом ни разу не ответив), Чимин отстранился. Он показушно протер губы запястьем и скривился. От себя самого. — Можешь врезать. Но Киджун приблизился; казалось, он совершенно не заметил реакции Чимина — или не хотел замечать. Только сейчас, при лунном свете, Чимин сумел разглядеть нового Киджуна: прибавившего пару сантиметров в росте, загоревшего и чувственного. Сразу вспомнился и образ Киджуна из прошлого: побитого, бледного и отчаявшегося. Чимин сильно улыбнулся — прямо в губы Киджуна. — Киджун, — он чуть отстранился, — я не исправлюсь. — Ага, — туманно ответил Киджун. Он всё понимал, но продолжал верить в Чимина. В любом случае, большего он сделать не мог. — А еще у тебя ужасный пирсинг языка. Наступила суббота.