Духи

В баре было на редкость, тихо. Одасаку достал из кармана небольшую коробочку и аккуратно поставил её на полированное дерево барной стойки. Дазай тут же оживился, перестав мучить оливку в своем бокале. – О‐хо! Одасаку, это что секретное оружие мафии? ‐ Дазай подался вперед, едва не свалившись с табурета. – Почти, ‐ Ода вытащил тяжёлый стеклянный флакон. ‐ Это духи. Решил, что пора сменить привычный запах пороха на что‐то более приличное. Он распылил немного в воздух, и вокруг них мгновенно поплыло плотное облако. Это был аромат настоящего мужчины. Густой, как ночной туман над портом. Терпкий табачный лист, благородный древесный сандал и глубокая, совсем не кондитерская ваниль, которая лишь смягчала острые углы. – Ух ты... ‐ Дазай заворожённо вдохнул, и его глаза расширились. ‐ Пахнет как... как будто ты стал еще круче, чем обычно. Дай мне! Я тоже хочу быть таким! Он потянулся тонкими пальцами к заветному стеклу, но Одасаку накрыл флакон своей широкой ладонью. – Нет, Дазай. Тебе ещё рано. – Это дискриминация по возрасту! ‐ возмутился пятнадцатилетний подросток, забавно размахивая руками. ‐ Мне пятнадцать, я исполнитель мафии! Я видел столько трупов, сколько эти парфюмеры и представить не могут! – Дело не в трупах, ‐ спокойно ответил Ода, глядя на него своим мягким, чуть усталым взглядом. ‐ Этот аромат ‐ для тех, кто уже нашёл своё место. А ты ещё пахнешь юностью и переменами. Если ты надушишься ими сейчас, сандал тебя просто задушит. – Ну один пшик! Маленький! ‐ Дазай попытался выхватить флакон, используя свои навыки карманника, но Одасаку, даже не глядя, просто поднял руку выше, и Дазай лишь беспомощно забарахтался в воздухе. – Когда‐нибудь, ‐ Одасаку наконец убрал духи в карман плаща, ‐ когда ты станешь старше и найдешь что‐то действительно важное, ты сам поймешь, почему я тебе отказал. А пока... Одасаку обмакнул палец в остатки ароматной влаги на горлышке и быстро провел им по кончику носа Дазая. – Эй! ‐ Дазай замер, смешно скосив глаза к переносице. – Вот тебе твоя порция. Дазай ворчал еще полчаса, делая вид, что смертельно обижен, но на самом деле он каждые пять минут украдкой вдыхал этот сложный аромат, который теперь ассоциировался у него с теплом, безопасностью и тихим голосом единственного человека, который видел в нём не монстра, а просто ребёнка. Годы спустя... Дазай стоял перед зеркалом в своей пустой квартире, держа в руках точно такой же флакон. Он купил его сегодня утром, случайно наткнувшись на него в лавке в очередной подворотне о которой даже не слыхал ни разу, и на картах этого места тоже не было. В руке он сжимал флакон из тёмного стекла ‐ точно такой же, как тот, из его воспоминаний. Запах табака, сандала и ванили заполнили тесное пространство, становясь почти осязаемым. Он нажал на распылитель один раз. Потом другой. Запах заполнил комнату, но Одасаку не появился из тени. Дазай посмотрел на свое отражение. Теперь он был старше Оды. На его лице залегли тени, о которых предупреждал друг, а в глазах застыла та самая взрослая усталость. – Знаешь, Одасаку... ‐ Дазай коснулся запястьем носа, повторяя тот детский жест. ‐ Ты был прав. Этот запах действительно тяжёлый. Но теперь он мне в самый раз. В пятнадцать лет этот аромат казался ему символом силы и свободы. Тогда он мечтал поскорее "дорасти" до этого запаха, чтобы Одасаку наконец перестал смотреть на него как на ребенка, которого нужно защищать. Теперь Дазаю было двадцать два. Он давно перерос того Оду, что сидел в баре. Но, вдыхая тяжёлый сандал, он чувствовал не триумф, а только невыносимую, свинцовую тяжесть в груди. – Одасаку... ‐ его голос сорвался, превратившись в едва слышный шепот. ‐ Смотри. Я пахну ними. Видишь...? Дазай закрыл глаза, ожидая, что сейчас почувствует на плече тяжелую ладонь или услышит спокойное: «Я же говорил, что ты в них утонешь». Но в квартире было тихо. Только капала вода в раковине и тикали часы. Запах табака и ванили больше не согревал. Теперь он пах кладбищем. Он пах сырой землей, холодным камнем и тем самым последним моментом в крематории, когда последние крохи тепла Одасаку исчезли навсегда. Дазай вдруг осознал: Одасаку запрещал ему трогать эти духи не потому, что он был мал. А потому, что Ода хотел, чтобы Дазай как можно дольше пах "свежим ветром" ‐ чем‐то чистым, не запятнанным горечью мафиозного быта. Одасаку хотел уберечь его от этой «взрослости», которая на вкус оказалась как пепел. Дазай посмотрел на свое отражение. На него смотрел человек, который наконец‐то получил разрешение пользоваться этими духами, но отдал бы все сокровища мира, все свои планы и саму жизнь, лишь бы снова стать тем мальчишкой, которому просто мазнули по носу каплей парфюма. Он медленно опустился на пол, прижавшись спиной к холодной стене. Флакон выскользнул из пальцев и со звоном разбился о кафель. Темная жидкость растеклась по полу, и концентрация запаха стала невыносимой. Табак, сандал, ваниль... Дазай сидел в луже парфюма, обхватив колени руками, и впервые за много лет позволил себе задохнуться ‐ не от аромата, а от осознания того, что он наконец стал взрослым. Взрослым, которому больше не к кому идти за разрешением. Утро на кладбище было серым и холодным. Ветер с залива пробирал до костей, но Дазай, казалось, не замечал этого. Он стоял перед простым надгробием, спрятав руки в карманы своего бежевого плаща. От него разило парфюмом. Запах был настолько густым, что перебивал даже запах соленого моря и увядающих цветов. Тяжелый сандал, горький табак и та самая навязчивая ваниль, которая теперь казалась Дазаю самым печальным запахом на свете. – Я разбил флакон, Одасаку, ‐ негромко произнёс Дазай, глядя на выгравированное имя. ‐ Вся квартира теперь пахнет тобой. И я тоже. Он горько усмехнулся, глядя на свои ладони. Одежда пропиталась ароматом насквозь, словно он пытался раствориться в нем, чтобы хоть на мгновение почувствовать призрачное присутствие друга. Но чуда не случилось. Запах был всего лишь химической формулой, запертой в стекле, ‐ в нём не было тепла живого человека. – Ты говорил, что я в них утону, ‐ Дазай опустился на колени перед могилой, не заботясь о том, что пачкает плащ в сырой земле. ‐ Ты, как всегда, оказался прав. Я тону. Он прижался лбом к холодному камню. В пятнадцать лет он думал, что этот аромат ‐ это броня, признак силы. Теперь он понимал, что это ‐ запах одиночества. Одасаку носил его не потому, что был крутым мафиози, а потому, что этот запах был единственным, что оставалось неизменным в его разрушенном мире. – Помнишь, ты мазнул мне по носу? ‐ Дазай закрыл глаза, и на мгновение ему показалось, что он снова чувствует то легкое, почти невесомое касание. ‐ Я тогда сказал, что пахнет старым шкафом. А сейчас... сейчас я бы отдал всё, чтобы снова услышать, как ты смеешься над моей глупостью. Ветер усилился, пытаясь развеять плотный шлейф парфюма, но запах въелся в бинты, в кожу, в сами кости. Дазай положил на надгробие одну единственную вещь ‐ маленькую полоску лакмусовой бумаги, пропитанную этим же ароматом. Он не принес цветов. Он принес признание того, что он наконец-то повзрослел. – Я больше не пахну свежим ветром, Одасаку. Прости. Он поднялся, поправил плащ и медленно пошел прочь. Аромат сандала и табака еще долго дрожал в воздухе над могилой, словно два призрака, которые наконец-то смогли встретиться, но так и не решились заговорить. Когда Дазай вошел в офис Агентства, разговор за столами мгновенно стих. Это было не обычное театральное появление с криками о "прекрасном суициде". Он вошёл тихо, едва слышно притворив за собой дверь, но воздух в комнате в ту же секунду изменился. Тяжёлая, густая волна сандала, табака и ванили заполнила помещение, вытесняя привычный запах офисного кофе и разных сладостей Рампо. Куникида, собиравшийся в очередной раз отчитать напарника за опоздание, замер с открытым ртом. Он нахмурился, поправил очки и принюхался. – Дазай... ‐ Куникида осекся, не зная, как продолжить. ‐ От тебя несет за милю. Ты что, искупался в одеколоне своего деда? Ацуши, сидевший за соседним столом, невольно поежился. Для его обостренного нюха этот аромат был почти оглушающим. Но в отличие от раздраженного Куникиды, юноша почувствовал нечто другое. От этого запаха веяло не просто парфюмом ‐ от него веяло невыносимой, застарелой скорбью. – Дазай‐сан? ‐ тихо позвал Ацуши, робко глядя на наставника. ‐ Вы в порядке? Этот запах... он такой... – Слишком взрослый? ‐ Дазай улыбнулся, но эта улыбка не затронула его глаз. Они оставались темными и пустыми, как заброшенные колодцы. Он прошел к своему дивану и повалился на него, закинув руки за голову. Шлейф сандала потянулся за ним, словно траурная лента. – Дазай, это не смешно, ‐Куникида подошел ближе, его голос смягчился против воли. ‐ Ты пахнешь так, будто... будто пытаешься в чем‐то спрятаться. Что случилось? Дазай закрыл глаза и глубоко вдохнул аромат, исходящий от собственных рукавов. В этом запахе для него сейчас заключался весь мир, которого больше не существовало. – Просто один старый знакомый когда‐то сказал, что я утону в этих духах, ‐ легкомысленно бросил он, хотя голос его слегка дрогнул. ‐ Вот я и решил проверить, насколько глубоко здесь дно. Оказалось ‐ бесконечно. – Кто этот знакомый? ‐ спросил Ацуши, интуитивно понимая, что ответ ему не понравится. Дазай открыл один глаз и посмотрел на потолок. – Человек, который пах так же. Человек, который запрещал мне прикасаться к этому флакону, чтобы я не стал таким же несчастным, как он. Он замолчал, и в офисе воцарилась тяжелая тишина. Куникида, обычно не знающий пощады к лентяям, молча вернулся за свой стол. Он не стал ворчать про расписание. Он понял: сегодня Дазай принес в Агентство не просто запах духов, а частицу своего прошлого, которую невозможно ни смыть, ни выветрить. – Куникида-кун, ‐ позвал Дазай, не открывая глаз. – Что? – Купи мне завтра леденцов. Самых дешевых и сладких. Чтобы пахли детством. – Куплю, ‐ коротко ответил Куникида, не поднимая головы от отчетов. Дазай лежал в облаке сандала и табака, чувствуя, как ваниль медленно душит его, и впервые в жизни не пытался бороться с этим чувством. Рампо с самого утра был подозрительно тихим. Он не шуршал фантиками, не спорил с Куникидой о «правильном» сорте пончиков и даже не пытался вздремнуть на рабочем столе. Он просто сидел в своем кресле, прикрыв глаза, и ждал. Когда дверь открылась и офис заполнил густой, почти физически ощутимый шлейф сандала и табака, Рампо даже не обернулся. Он лишь глубже вдохнул воздух и едва заметно нахмурился. Когда Дазай вновь рухнул на диван, а Ацуши и Куникида начали свой расспрос, Рампо молча встал, подошел к Дазаю и остановился прямо над ним. – Прекрати это, ‐ коротко бросил он. Дазай приоткрыл один глаз, сохраняя на лице свою привычную, пустую маску. – О чём ты, Рампо? Неужели величайшему детективу не нравится мой новый изысканный запах? Рампо резко подался вперед, вглядываясь в лицо Дазая через свои очки. Его взгляд, обычно острый как скальпель, сейчас был полон странной смеси раздражения и жалости. – От тебя пахнет мертвецом, Дазай, ‐ отрезал Рампо. В офисе стало так тихо, что было слышно, как тикают часы на стене. Ацуши вздрогнул, а Куникида замер с ручкой в руке. – Этот запах... ‐ Рампо обвел рукой пространство вокруг Дазая, ‐ это не твоё. Ты надел его на себя, как чужое пальто, которое тебе велико на три размера. Ты думаешь, что если пропитаешь свои бинты его духами, то он станет к тебе ближе? Что ты сможешь вернуть тот вечер в баре, просто купив флакон за пару тысяч иен? Дазай ничего не ответил. Его улыбка медленно сползла с лица, оставив после себя мертвенно-бледную маску. – Ты не он, ‐ продолжал Рампо, и в его голосе впервые за долгое время послышались человеческие нотки. – И он никогда не хотел, чтобы ты им стал. Он запрещал тебе их трогать, потому что хотел, чтобы ты жил свою жизнь, а не донашивал его горечь. Рампо вытащил из кармана леденец в ярко-красной обертке и с силой кинул его на грудь Дазаю. – Съешь это. И иди умойся. Твой старый шкаф сегодня слишком громко плачет, Дазай. Мне мешает работать этот шум. Рампо развернулся и зашагал к своему столу, на ходу натягивая кепку на глаза. Дазай долго смотрел на красный леденец, лежащий на его плаще. Затем он медленно взял его, развернул обертку и положил конфету в рот. Вкус дешевой, химической земляники смешался с запахом дорогого сандала. – Слишком сладко... ‐ прошептал Дазай. Он поднялся и направился в сторону ванной комнаты. Когда за ним закрылась дверь и послышался шум воды, Рампо на мгновение приоткрыл глаза и посмотрел в пустоту. – Глупый ты, ‐;тихо сказал он, обращаясь то ли к Дазаю, то ли к тому, кого уже давно не было в этом мире. ‐ Он ведь всё равно тебя слышит. И без всяких духов. Пойдя в уборную, Дазай вновь поднёс бинты которые пропахлись этим запахом. На мгновение ему показалось, что он снова сидит на неудобном высоком стуле, его ноги не достают до пола, а бинты на руках кажутся слишком чистыми. "Тебе больше подходит что‐то вроде леденцов..." ‐ прозвучал в голове спокойный, чуть хрипловатый голос. Дазай закрыл глаза. В этом аромате не было ни капли той "взрослости", к которой он так стремился в пятнадцать. Теперь, когда он сам стал старше того Одасаку, он чувствовал в этом запахе только одно: – Ты был прав, Одасаку... ‐ прошептал он смотря в зеркало. Дазай горько усмехнулся... – Всё‐таки я до сих пор предпочитаю леденцы, ‐ соврал он самому себе, выходя обратно в коридор агенства. Но рукав его плаща ещё долго хранил слабый, едва уловимый аромат сандала, как будто Одасаку только что прошёл мимо, положив руку ему на плечо.