поправка-22

Порой работа на «Камунаби» представляла из себя череду сделок с совестью и компромиссов. Что сделать, чтобы государство продолжало стоять, несмотря на хаос? Сколько крови нужно пролить, чтобы порядок восторжествовал над хаосом? Сколько невинных жертв нужно проигнорировать, чтобы миллионы жили спокойно за счет десятков тысяч? Порой Азами задавал себе этот вопрос — сколько я еще продержусь, сколько еще мои границы допустимого втиснут в себя — но никогда не находил конца этим рамкам. Он вставал рано с утра, шел на работу, где заполнял различные бумажки и выслушивал жалобы младших коллег, потом, если не особо везло, то спорил с другими руководителями, а если удача была на его стороне, то шел с ними выпить, и Изару пьяным голосом зачитывал ему нотации о том, какая он мразь и продажная собака за то, что позволил Рокухире скрыться… Рутина, иным словом. Это превратилось в водоворот, где он день ото дня занимался одним и тем же, попутно гадая: может быть, так и выглядела повседневность злодея. Чем он был не таким? Пришедший в армию, а затем — в «Камунаби» ради чистых идеалов, а оставшийся, чтобы сдержать эту дикую псину, имя которой было Государство, на поводке. Он не особо хотел продолжать, но чувство справедливости где-то внутри настаивало, чтобы он оставался. Впрочем, Азами был лишь человеком. Он часто размышлял о том, чтобы все бросить и уйти. Был очень близок к этому в момент, когда убили Рокухиру, и привычный мир треснул напополам, но Азами остался, не ради себя, но ради Рокухиры, ради его сына — потому что кто-то должен был выяснить, что за дерьмо творилось внутри. К сожалению, он не мог позволить себе так просто отбросить все и поддаться эмоциям. Кто-то должен был взять на себя ответственность, и если Сиба позволил ярости получить над собой контроль, если он покинул организацию, то Азами сдержал гнев внутри себя, поддерживая пламя все эти долгие три года. Это то, что называли парадоксом в парадоксе. Он должен был покинуть «Камунаби», потому что они прогнили изнутри, и Азами был выше их идеалов, основанных скорее на материализме, но он не мог уйти и тоже становился грешником, ведь только тут он мог найти ответы. Был ли выход из этой системы? Из этого круга ада? Порой он сомневался. Три года безуспешных поисков, расследований и впустую потраченных нервов. Но судьба не могла играться с ними слишком долго, и, наконец, все завершилось; враг начал действовать. Сделал первый шаг. Азами чувствовал, как покалывало у него пальцы в предвкушении. Три года он копил в себе гнев, поддерживал в нем огонь, три одновременно жутко длинных, и вместе с тем невероятно коротких года… Но вскоре он сможет дать себе разгуляться. Он размышлял о грядущем, когда вошел в один крохотный бар где-то в подвалах Синдзюку; сам бы он не сунулся в такое место, но его позвал Сиба. Сиба тоже был начеку: зная его, он наверняка жаждал скорейшей расправы над врагом, но у них были связаны руки. Нельзя было действовать слишком нагло, иначе враг опять затаится. Азами знал это, потому что каждый раз подобная шваль действовала таким образом. Сколько таких людей он казнил собственной дланью? Справедливость… существовала ли она, или же он был таким же варваром, как и враги, просто носящим фальшивое знамя борьбы за правду? Сибу было легко заметить; он сидел в углу, откуда открывался хороший вид на дверь, нервно стучал пальцами по столу. В стоявшей на столе пепельнице дымилось несколько окурков. Нервничал. Когда Азами сел напротив него, Сиба сощурил глаза. — В униформе, серьезно? — Я только что из штаба, — равнодушно ответил Азами, подзывая девочку с меню. Он заказал слабоалкогольный коктейль, потому что завтра ему было на работу. — Много работы появилось из-за всей той шумихи. С утра Тихиро-кун столкнулся с человеком, о котором Азами ранее сказал — тебе слишком рано с ним драться. Пешка «Хисяку», заметное лицо на черном рынке. Хотелось бы Азами, чтобы смерть Содзе в дальнейшем обеспечила бы распад подполья, но он знал, что у этой гидры было слишком много голов. В итоге, он лишь спугнул врага. Но это было даже неплохо; за ним установили слежку. Может, еще свяжется со своими покровителями. А Тихиро… Тихиро пока отдохнет в больнице. В воздухе витал неприятный едкий запах дыма. Сиба курил очередную сигарету. Он всегда подбирал заведения, где это разрешалось. — Как Тихиро? — учтиво поинтересовался он, и Сиба повел плечом. Затем вздохнул. — Я удивлен, что ты не остался с ним на ночь. Сиба — как наседка. Азами никогда не ждал от него подобного, но смерть Рокухиры все поменяла, и Сиба изменился тоже. Его клыки были остры, как никогда, но он становился мягче. Жизнь подле мальчика делала из дикого волка домашнюю собаку. Азами никогда не говорил ему об этом; не было нужды. Сиба и так знал, что вся эта ситуация вывернула его нутро наизнанку. В итоге, они с Тихиро будто поменялись темпераментами: это мальчик стал агрессивным, легко теряя над собой контроль, а Сиба — наоборот. Он развалился на стуле и закинул голову назад. Сигарета продолжала дымиться у него в зубах, пуская шлейф сизого дыма. Та же марка, какую они курили после войны. — Тихиро пока в глубокой отключке. Да и я ж не могу там все время торчать. Надо развеяться. — Ну-у-у, это правильно, — Азами улыбнулся. Сиба не умел отдыхать, а окончательно забыл, как это делать, когда три года назад убили Рокухиру. — Не стоит перенапрягаться, пока не настало нужное время. Еще успеется. — Так думаешь? Сиба порой слишком сильно напоминал собаку, все беспокойно ходил рядом, путался под ногами, скалил зубы, но выжидал. Может, он и стал мягче, но свою натуру так просто не утратил. Порой Азами завидовал ему. Ему тоже хотелось выплеснуть гнев, но он сдерживался, чтобы наказать истинных виновников гибели Рокухиры Как сильно бы не злил его Содзе, как не хотелось бы ему спрыгнуть тогда с крыши небоскреба к нему и не убить одним движением — что этот неофит с магическим клинком, мог противопоставить ему, человеку, что убивал врагов куда страшнее? — он ждал, потому что настоящие злодеи еще скрывались в тени. Что ему эта пешка? Он видел таких и до этого: горели ярко, но быстро. Враг был хитер и хорошо скрывал свои планы, но Азами был хитрее. Немного подумав, он пожал плечами. — А что еще остается? Они выставили «Синути» на аукцион. Отступать им больше некуда, первый шаг сделан. Сазанами так просто такой лот не отдадут. Не переживай, Того, — Азами произнес его имя с нажимом, хотя они редко предпочитали настолько искреннюю близость. — Еще успеешь поохотиться. — Да разве ж дело в этом… — Если ты так переживаешь за Тихиро, не стоило тогда соглашаться ему помогать. — И что? — Сиба скривился. — Смотрел бы со стороны, как он себя бы убивал? — Есть множество способов, что сработали бы и не дали ему заниматься этим откровенным самоубийством. Можно было подредактировать память, просто запереть где-то. Убедить разговорами, в конце концов, ты же мастак заговаривать зубы. Но вы оба решили, что есть лишь этот путь. Так что соберись, — голос Азами зазвучал строже. — Мы уже три года назад об этом спорили, и я знаю, что ничего не поменялось. Пути назад уже не будет. Тихиро тоже это понимает. Или ты хочешь сказать мне, что такой юнец сильнее тебя морально? Будто не узнаю. — Может, я просто размяк. Не может, подумалось Азами, но он не стал этого говорить. Просто покачал головой, а потом положил свою руку поверх беспокойно барабанящей пальцем по столу руки Сибы. Сжал немного, и ощутил, как та дрожит. Иногда мягкость была опасна. Иногда нет. Сиба пятнадцать лет никак не мог найти себе место, застряв сердцем в войне, а потом внезапно на него свалился Тихиро… Это в нем что-то и поменяло. так всегда было с детьми. Рокухира перестал тонуть в горечи, Сиба тоже изменился. Тихиро порой напоминал Азами маленькую звезду. Но он боялся, что тот тоже сгорит быстро. Выпивка не лезла сегодня в глотку, и они быстро закончили и вышли в ночной город, слепящий их, случайных гуляк, яркими огнями уличных фонарей. Шли они вровень; плечо Сибы то и дело касалось Азами, а тот украдкой наблюдал за ним, за его растрепанными волосами, уставшим видом, следами неровного бритья на лице. Весь день он проторчал рядом с Тихиро, и придет в больницу завтра. Вот так приручали собак. Приручил Рокухира, приручил Тихиро… А вот Азами не удалось. И Сиба вечно убегал от него, куда-то далеко… Но неудивительно. Он тоже был собакой, только сидящей на цепи у правительства. Кусает, только когда прикажут. Но Азами ждал, когда поводок натянется так сильно, что больше не выдержит и лопнет. Он был терпелив. — Что с девочкой? — опомнился он первым, и Сиба удивленно на него посмотрел. — С Кенаги. — Ты меня спрашиваешь? Этот лохматый мудень ее похитил. Предлагаешь найти его и спросить, мол, а че с ней, не расскажешь? Вот он охереет. — Я думал, ты начал поиски, — ровно ответил Азами, хотя, иронично ли, его люди искали и девочку сейчас, потому что она была важна противнику. Он просто как-то запамятовал. Невозможно удержать в голове истины всего мира. — Разве я похож на того, кому будет не наплевать на кого-то кроме Тихиро? — Да, Сиба. Ты именно такой. Сиба немного помялся. — Ладно, может, и такой, — все же согласился он. — Но нет, пока не искал. Я надеялся на твоих парней. Мне все некогда… Нет, ну что он был за человек? Матушка Гусыня, все вертелся вокруг Тихиро, а тому уже было восемнадцать, и пусть это случилось недавно, он все же уже ребенком не был. Ума и хитрости ему было не занимать. Но хорошо, что у Тихиро кто-то был. Азами с горечью вспомнил мальчика, которого встречал у Рокухиры, а потом юношу, что с апатичным выражением слушал его вести о грядущем аукционе. Что-то в нем умерло, умерло безвозвратно, но еще могло расцвести, не в полную мощь, но немного. И Сиба этому помогал. А Азами… Азами должен был убедиться, что Сиба и сам не зачахнет. Легко было отдавать, тяжело было помнить в этом случае про себя. Говорили, гончие псы могли бежать днями и ночами в погоне за жертвой, пока не падали мертвыми от усталости. С Сибой будет также. На войне он был из тех, кто должен был выжить, потому что был безбашенным и ничего не боялся, а теперь Сиба начал страшиться за Тихиро — и, значило, он стал смертным. Он остановился под блеклым фонарем, мигающим в сумерках, и Сиба замер на следующем шагу. Обернулся. Вечером его глаза всегда казались Азами не просто черными, а непроглядными, словно далекий космос. В таком не горят звезды, есть лишь тьма. И как Азами хранил в сердце пламя ярости, Сиба хранил пустоту, которую оставила гибель Рокухиры. Они оба скорбели, но по-разному. — Думаешь, я плохой учитель? Азами склонил голову набок. Взвыл ветер и занес холод ему за накрахмаленный воротничок. — Я думаю, с тобой все в порядке. — Значит, плохой друг. — Не нарывайся на жалость, — Азами ощутил дрогнувшую на губах улыбку. — Я не люблю, когда ты так делаешь. Но сегодня у тебя хотя бы есть повод тосковать, — он поднял руку. — Подойди сюда. Сиба… нет, слишком уж он был похож на собаку. Даже потешно, с такой-то фамилией. Не все могли его приручить, но к своим людям он все равно шел. Он вечно отдавал, но редко брал взаймы, и Азами думал порой — жаль. Это тебя погубит. Ты сгубишь Тихиро, но не потому, что ты плохой человек, а потому что иначе и не умеешь. А потом и сам сгинешь. Мы оба с тобой были сломаны восемнадцать лет назад, до сих пор живем старыми принципами. Кто-то сказал однажды — старую собаку новым трюкам не обучить. Чушь, подумалось. Спустя пятнадцать лет жизни в одиночестве Сиба научился заботиться о других. Рука Азами провела по его лицу, и Сиба закрыл глаза, позволяя себе насладиться приятным прикосновением. От него все еще слабо пахло одеколоном… Азами помнил его; собственный подарок на день рождения. Давно это было, когда они еще вместе работали. Это вынудило его улыбнуться, и он тихо произнес: — Ты устал. Тебе следует отдохнуть. — Иногда мне кажется, что я только и делаю, что херней страдаю. Да, хотелось согласиться Азами. Ты был в этом чемпионом. — Это беспокойство, — они вновь пошли вперед. Когда зашелестела пачка сигарет, Азами достал свою. Закурили они от одной зажигалки. Близко. — Ты вечно обо всех думаешь и принижаешь собственные же заслуги. — Поверить не могу, что из всех людей именно ты меня отчитываешь. — А что такое? — насмешливо фыркнул Азами, и Сиба со страдающим видом закатил глаза. — Кабинетная крыса, фу… — Сиба, ты сам недавно был кабинетной крысой, думаешь, за три года хвост отвалился? — А Изару сказал, что я собака сутулая, и кому теперь верить? Он рассмеялся, но не так весело, как мог бы, а потом поднял голову кверху. Замер, и Азами последовал его примеру. Луна. Скоро будет полнолуние. Обычное явление, но порой, именно в такие моменты, когда тянуло на всякие долгие размышления и философию, подобная обыденность и казалась чем-то невероятным, почти чарующим. Неправильным. Белое око наблюдало за ними; вот так сейчас выжидали враги, мелькая в тенях. Азами нахмурился. Скоро все изменится. В воздухе чувствовалось заметное напряжение. Потом, докурив сигарету, он швырнул бычок в ближайшие кусты. Сегодня можно побыть хулиганом и немного намусорить. — Знаешь, я так задолбался, — вдруг произнес Сиба, но Азами не успел ответить. Его схватили за ворот и притянули к себе. В горло дыхнули горячим дымом, и он закашлялся, пытаясь отпихнуть Сибу от себя, но тот вцепился, словно клещами, не давая разорвать поцелуй. Когда Сиба хотел, он был настойчив. Когда он не контролировал себя, немного выпив, то в нем просыпалось Это, что должно было остаться на войне. Инстинкт. Чем хуже жизнь, тем сильнее похоть… Биологическая шутка. Значит, Сиба был на пределе. Он никогда не пытался так лезть. Что ж, у Азами был способ не дать ему продолжить. Лишь удар в лицо охладил его пыл; замешкавшись, он удивленно взглянул на Азами, а потом на сигарету в руках и заморгал часто-часто. — Черт. Что-то я… — Лижешься, как щенок, — Азами брезгливо отряхнул рубашку. — Когда пьянеешь, то совсем разучиваешься целоваться. Господи, Сиба. Как ребенок, все на себя берешь. Понятно, почему Тихиро такой же. Если нужно сделать перерыв, оставь это мне. Я схожу в больницу, проведаю его. А ты иди и выспись. И прими душ. Эмоции потухли, и огонек в глазах у Сибы погас. И вновь — темнота. Ах, он устал. Весь день бегал с мыслями о Тихиро, а потом о той девочке. Размяк, потерял клыки. — ‘широ. Они посмотрели друг другу в глаза, а потом Азами снисходительно фыркнул. — Что, сходить с тобой? Сиба ничего не ответил, но это было немое подтверждение. Такой предсказуемый. Это вновь вызвало у него смешок, но он не стал злорадствовать или насмехаться; просто подошел ближе, похлопал Сибу по плечу, а потом вместе с ним пошел дальше по пустой мостовой, где единственными свидетелями им были уличные фонари. Ощутил, как опустилась рука Сибы, беспокойно ища его ладонь, а потом схватила ее, и Азами откликнулся, обхватив его пальцы в ответ. Всем им порой было нужно побыть с кем-то рядом. Сиба выражал скорбь беспокойством, потому ему был нужен кто-то, кто присмотрел бы за ним. Азами же — яростью, а потому выплескивал горе насилием. Но сегодня был спокойный вечер, а потому он решил поиграть по правилам Сибы. И пусть враг наблюдал за ними, подобно слепой луне, ему было все равно. Несмотря на три долгих года, оставивших зияющую дыру в его сердце, сегодня на душе у Азами было спокойно. Сегодня он был рядом с человеком, что был ему столпом и помощью, и собирался стать таким же — хотя бы на эту ночь. А дальше… Дальше все сладится. Не то, что у них был выбор, в самом-то деле. Они навечно застряли в этом парадоксе, из которого не было выхода. Обязанные нести справедливость, но сами запятнавшие ее. Но сегодня можно было об этом забыть.