Миндаль и немного соли.

В номере отеля, заваленном пакетами из бутиков, Навия сидела перед зеркалом, покусывая губы. Она сосредоточенно пыталась подвести глаза голубым карандашом — жирно, густо, как учила передовица журнала Cosmopolitan. Фурина же в это время сражалась со своей «раскладушкой»: та жалобно пищала, сообщая, что память для входящих SMS переполнена. — Навия, как ты думаешь, если я надену этот пояс поверх, Эскофье не сочтет это слишком... плебейским? — Фурина придирчиво рассматривала свое отражение, поправляя берет так, чтобы одна прядь волос кокетливо закрывала глаз. — Дорогая, Эскофье сочтет плебейским всё, что не было приготовлено в печи девятнадцатого века, под нужным созвездием и идеальным градусом, — отозвалась Навия, пшикая на себя облаком сладких, как сахарная вата, духов. — Расслабься, милая. Мы идем на свидание, а не на экзамен по этикету. Париж в то утро просыпался медленно, неохотно, укутанный в тонкую вуаль тумана, которая пахла мокрым асфальтом и жареными каштанами. Солнце еще не палило, оно лишь робко золотило верхушки кованых оград Тюильри, когда Фурина и Навия, наконец, покинули свои апартаменты. Процесс сборов был похож на стихийное бедствие: по всей комнате были разбросаны тени для век с шиммером, пустые чашки из-под крепкого кофе и вырванные страницы из журналов с образами Гвен Стефани. Фурина, облаченная в свои джинсы с неприлично низкой посадкой и крошечный топ, набросила на плечи кардиган и долго крутилась перед зеркалом, проверяя, достаточно ли эффектно позвякивает её пояс-цепочка. Навия же, в это время, втискивала в крошечную сумочку «багет» блеск для губ, пудреницу и запасной аккумулятор для своей раскладушки. Они вышли из отеля под одобрительные взгляды швейцара и направились к набережной, где их ждало такси — старенький, пропахший табаком «Рено». Поездка через утренний Париж была отдельным видом удовольствия. Фурина то и дело опускала стекло, позволяя весеннему ветру нещадно трепать её берет, после чего вытягивала руку, ловя ладонью потоки воздуха. Навия в свою очередь пыталась перекричать шум мотора, пересказывая последние сплетни о коллегах, даже если и звучали они как полный абсурд. Такси петляло по узким улочкам, проезжая мимо витрин, где манекены в велюровых костюмах выставляли напоказ идеальные пластиковые жизни, в затем их наконец высадило у ресторана «Le Meurice». Воздух здесь был уже другим — тяжелым, пропитанным духом старых денег и непомерных амбиций, но тем не менее отдавал вкусным запахом блюд из столь популярного меню. Когда они вошли в ресторан, воздух там стал только душнее , что, казалось, его можно было потрогать рукой. Эскофье уже сидела на месте. Она не просто сидела — она доминировала над пространством. Перед ней стоял бокал воды без газа, и она смотрела на него так, будто вела с молекулами H2O напряженный диалог. Ризли сидел напротив неё, изучая вилку. Он выглядел как человек, которого заставили решать логарифмические уравнения на латыни. А ещё безумно карикатурно на фоне маленьких приборов. — Вы заставили нас ждать семь минут сорок секунд, — отозвалась Эскофье, не поднимая глаз. Её голос был сухим, как выдержанное шампанское. — За это время оксидация вина в дегустационном сете достигла точки невозврата. Но садитесь. Я распорядилась, чтобы нам подали комплимент от шефа, у меня есть связи. Официант в белых перчатках беззвучно подплыл к столу и поставил перед каждым крошечную тарелку. На ней лежал один-единственный лепесток розы, покрытый прозрачным гелем. Фурина взяла вилку, её рука заметно дрожала, а Навия в этот момент пыталась незаметно под столом скинуть туфлю, которая нещадно жала. — Это деконструкция утренней росы на рассвете в Провансе, — пояснила Эскофье, вонзая взгляд в Фурину. — Ешьте медленно. Почувствуйте горечь утраты и сладость надежды. — Эскофье, радость моя, — начала Фурина, пытаясь спасти положение своим лучшим сценическим голосом, — а нет ли у вас чего-то более... осязаемого? Может быть, хлеба? Эскофье медленно повернула голову. В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как на кухне падает капля жира. — Хлеб? — переспросила она с таким ужасом, будто Фурина предложила сжечь Лувр. — Хлеб забивает рецепторы. Вы хотите убить симфонию вкуса грубым зерном? Испанский стыд за манеры стремительно нарастал, почти что физически показывая их разницу. Только Навия захотела поговорить с Ризли, диалог с которым вовсе не клеился. Ризли в этот момент не выдержал. Он кашлянул, и этот звук прозвучал как гром среди ясного неба. — Я бы не отказался от стейка. Или хотя бы от чего-то, что не исчезает во рту раньше, чем я успею это прожевать. Наступила пауза. Тягучая, липкая, невыносимая. Эскофье закрыла глаза, словно молясь гастрономическим богам о терпении. Фурина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это было то самое чувство, когда ты хочешь провалиться сквозь землю, но земля под тобой — это дорогой паркет, и ты просто обязана на нем стоять. Испанский стыд заполнял их столик все напористее, а румянец поступал к щекам даже самых холодных крио-эстетов. — Знаете что? — Навия вдруг лучезарно улыбнулась, и её браслеты весело зазвенели. — У меня резко разболелась голова. Это всё... оксидация! Фурина, дорогая, проводишь меня? Сославшись на внезапную мигрень от «избытка оксидации», они буквально вылетели из-за стола. Девушки почти бежали, не оборачиваясь, пока запах дорогого парфюма и высокой кухни не сменился живым, честным ароматом парижской улицы. Смех прорвался сам собой, когда они оказались на безопасном расстоянии от ресторана. Они шли по мостовой, Фурина уже босиком, неся свои туфли в руках, а Навия размахивала сумочкой, едва не задевая прохожих. — Это было... — Фурина подбирала слова, прижимая ладони к горящим щекам. — Ужасно? — подсказала Навия. — Великолепно ужасно! — Фурина расхохоталась. — Ты видела лицо Эскофье, когда Ризли попросил еду? Я думала, её хватит апоплексический удар! Они забрели в маленькую кондитерскую на углу, где на витрине лежали они — макаруны, пухлые и яркие, без всяких деконструкций. Набрав целую коробку, они отправились к фонтану в саду Тюильри. Навия медленно открыла крышку. Аромат миндаля и ванили мгновенно вытеснил все воспоминания о «деконструкции росы». — Вот.. этот — фисташковый, — Навия протянула его Фурине. — Он не пахнет Провансом и не отдает горечью утраты а затем сладость надежды, — передразнила та писклявым голосом симпатичную шеф-повара. — Он просто фисташки. Фурина откусила кусочек. Она жевала медленно, наслаждаясь тем, как хрустящая корочка лопается, обнажая мягкое, тающее сердце. — Навия, — проговорила она с набитым ртом, — мм, почему люди так усложняют жизнь? Зачем искать смыслы в лепестках роз, когда есть это? Девушки сидели там долго, болтая ногами в джинсах со стразами, глядя на проходящих людей в совершенно стильных нарядах и чувствуя себя абсолютно счастливыми в куда менее роскошном месте, которое было им не по зубам. — Знаешь, — Навия посмотрела на розовый макарун в своей руке, — Эскофье крутая. И Ризли классный. Но иногда лучшее двойное свидание — это когда мы смотрим на них из угла, где они являются сами собой в своей натуральной обстановке. — Серьезно так думаешь? — отозвалась Фурина, пока стряхивала нежно зелёные крошки с одежды. — Да конечно нет. — тут же ответила она, поднимая голову на небо. Они рассмеялись, и этот смех, легкий и искренний, растворился в золотистом мареве парижского дня, оставляя после себя лишь привкус миндаля и неразрывной многолетней дружбы, которую только что укрепил очередной милый момент.