Проливая кровь своих врагов

Утро второго апреля в Токио выдалось подозрительно спокойным. После вчерашней суматохи и праздничной линейки школа «Каймэй» погрузилась в рутину, которая, впрочем, была лишь ширмой. В воздухе уже витали первые семена беспокойства. Акари Сато не пришла в школу. Для большинства это было лишь поводом для сплетен — мол, вчерашнее «свидание» с красавчиком-иностранцем затянулось настолько, что девчонка просто решила прогулять. Но Миша Тимофеев чувствовал себя не в своей тарелке. Он помнил, как вчера проводил её, помнил её недовольное лицо, когда он отказался от поцелуя. Но больше всего он помнил то липкое ощущение чьего-то взгляда в спину, которое преследовало его до самой двери дома. — Слышь, Миш, а твоя пассия-то где? — хохотнул один из одноклассников, когда они заходили в кабинет математики. — Неужели ты её так умотал, что она встать не может? Миша лишь поморщился, проходя к своей парте у окна. — Заткнись, Такеши. Мы просто погуляли. Он сел на свое место и бросил сумку на крючок сбоку парты. Сумка показалась ему непривычно тяжелой. «Странно, — подумал он, — я вроде не брал лишних учебников». Но развивать эту мысль не было времени: учитель уже вошел в класс, и начался стандартный школьный гул, постепенно переходящий в монотонный скрип мела по доске. *** В параллельном классе, 2-А, атмосфера была иной. Даниэль Ломбарди сидел на последней парте, прислонившись затылком к холодному стеклу окна. Его взгляд не был направлен на доску, где учитель распинал тригонометрические функции. Его глаза были прикованы к внутреннему двору, через который был виден корпус класса 2-Б. Даниэль выглядел как обычно: безупречно отглаженная форма, спокойное, почти отсутствующее выражение лица. Никто бы и не подумал, что этот парень спал всего три часа, а остальное время провел в подвале, занимаясь «уборкой» и кулинарией. Его пальцы, скрытые под партой, слегка подрагивали от предвкушения. В его голове всё еще стоял запах гари от печи — этот запах он не мог выветрить из ноздрей даже после литров одеколона. Но сегодня он был доволен. Сегодня был особенный день. День первого «причастия». «Ешь, Миша, — думал Даниэль, и его зрачки едва заметно расширялись. — Ешь и становись частью меня, пока я становлюсь частью тебя». Он вспомнил, как сегодня в пять утра, когда город еще спал мертвым сном, он прокрался на территорию школы. Охрана? Камеры? Смешно. В этой стране будущего системы безопасности строятся на логике, а Даниэль действовал за пределами всякой человеческой логики. Он знал, где в заборе есть лазейка, скрытая кустами жасмина, и знал, что датчик движения на заднем входе в спортзал срабатывает с задержкой в три секунды. Он нашел шкафчик Миши. Легко вскрыл замок — обычная шпилька и немного терпения. Его руки в тонких перчатках осторожно положили сверток в сумку, которую Миша предусмотрительно оставил в классе еще вчера (или же Даниэль просто знал, что Миша часто оставляет сменку и часть вещей в школе). — Блять, Ломбарди! Ты вообще здесь? — голос учителя вырвал его из транса. Даниэль медленно перевел взгляд на преподавателя. В этом взгляде было столько ледяного безразличия, что старик-японец невольно поправил очки и кашлянул. — Да, господин Танака. Я слушаю. — Тогда ответь, чему равен синус сорока пяти градусов? — Корень из двух на два, — ответил Даниэль и снова отвернулся к окну. Ему было плевать на математику. Его личная геометрия была куда сложнее, и в центре этой вселенной всегда находился Миша. *** Наступила большая перемена. Время обеда в японских школах — это особый ритуал. Классы наполняются запахами жареного мяса, соевого соуса и риса. Группки учеников сдвигают парты, смеются, обмениваются едой. Миша, чувствуя, как желудок начинает предательски урчать, полез в сумку. Он совсем забыл, что утром у него не было времени зайти в комбини за онигири, а дома в холодильнике шаром покати. Он ожидал найти там только тетради, но его рука наткнулась на что-то объемное и мягкое. Он вытащил сверток. Это был бенто-бокс, обернутый в красивый шелковый платок — фуросики. Ткань была нежно-голубого цвета с мелкими белыми сердечками по краям. К узлу была приколота небольшая карточка из плотной бумаги. Миша нахмурился, разглядывая каллиграфический почерк. На английском, аккуратными буквами, там было выведено: «For my love». — О-о-о! — тут же раздалось над ухом. Такеши, как всегда, сунул свой нос не в свое дело. — Смотрите! Нашему русскому принцу подкинули подношение! Кто это? Снова Акари? Или та первогодка, что бегала за тобой вчера? Миша почувствовал, как к щекам приливает жар. — Я не знаю, — честно ответил он, развязывая узел. — Тут не написано. — Ну так открывай! — закричала кучка девчонок, собравшихся вокруг. — Наверное, там что-то невероятное! Миша осторожно снял крышку ланч-бокса и замер. Содержимое выглядело так, будто его готовил шеф-повар из мишленовского ресторана. Золотистые кусочки курицы в панировке — карааге — были аккуратно уложены в один ряд и политы блестящим, густым кисло-сладким соусом, который пах имбирем и медом. Рядом лежал белоснежный, зернышко к зернышку, рис, посыпанный черным кунжутом. В отдельном отсеке располагался легкий салат из тонко нашинкованной капусты и моркови, заправленный чем-то ароматным. Но больше всего поражал десерт: крупная, сочная клубника, иссиня-черная черника и маленькое, изящное пирожное-макарун розового цвета. — Нифига себе... — выдохнул Такеши. — Миш, если ты это не съешь, я заберу. Твои фанатки вышли на новый уровень. Это выглядит чертовски вкусно. Миша сглотнул слюну. Запах был просто сногсшибательный. Курица еще сохраняла легкое тепло, словно её упаковали совсем недавно. Несмотря на странность ситуации и нарастающее чувство тревоги (кто мог пробраться к его вещам?), голод взял верх. К тому же, отказываться от такого подарка казалось почти кощунством. — Ладно, — пробормотал он, доставая палочки. — Наверное, кто-то из девчонок правда постарался. Он поднес кусочек курицы к губам. Мясо было невероятно нежным, буквально таяло на языке. Кисло-сладкий соус идеально подчеркивал вкус, а панировка приятно хрустела. — Ну как? — хором спросили одноклассники. — Очень... очень вкусно, — признал Миша, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло. Он ел медленно, наслаждаясь каждым кусочком. Рис был сварен именно так, как он любил — чуть клейкий, но не каша. Ягоды оказались ледяными и сладкими, словно их только что достали из холодильника. В какой-то момент Миша поймал себя на мысли, что вкус курицы кажется ему каким-то необычным. Не то чтобы плохим — наоборот, слишком насыщенным. Такое мясо он не пробовал ни в одной забегаловке Токио. Но он списал это на «домашнее приготовление» и секретные ингредиенты влюбленной школьницы. *** Даниэль наблюдал через окно. Он видел, как Миша открыл коробку. Видел, как его губы коснулись палочек. Видел, как он закрыл глаза от удовольствия, прожевывая первый кусок. Внутри Даниэля всё вибрировало от черного, торжествующего восторга. «Нравится? — шептал он, впиваясь ногтями в ладони. — Тебе нравится её вкус, Миша?» Конечно, в бенто была не только курица. Даниэль был мастером маскировки. Он потратил часы на то, чтобы правильно обработать «ингредиенты», взятые у Акари. Он выбрал самые нежные части, те, что не выдали бы себя текстурой. Он вымачивал их в маринаде, обжаривал, прятал за специями. Для Даниэля это был высший акт любви. Он не просто кормил Мишу — он делал так, чтобы Миша уничтожил его врагов своими собственными зубами. Теперь Акари не просто исчезла. Она стала частью клеток Миши. Она прошла через его пищевод, она будет переварена его желудком. Она больше никогда не сможет прикоснуться к нему, потому что теперь она — его топливо. — Эй, Ломбарди, ты чего лыбишься? — спросил его сосед по парте, коренастый парень по имени Кенджи. — Ты так на окно пялишься, будто там голая девка танцует. Даниэль медленно повернул голову. Его улыбка не исчезла, но она стала такой... неправильной, что Кенджи невольно отодвинулся. — Там не девка, Кенджи, — ответил Даниэль хрипло. — Там бог принимает подношение. — Че? Совсем крыша поехала со своей философией... — буркнул Кенджи и отвернулся. Даниэль снова посмотрел на корпус 2-Б. Миша как раз доедал десерт. Он выглядел таким счастливым, таким... невинным. Это зрелище стоило каждой секунды, проведенной за разделкой трупа в вонючем подвале. «Ты должен быть сытым, мой дорогой, — думал Даниэль. — Ведь впереди у нас еще много работы. Столько мусора вокруг тебя... Столько лишних ртов». Он вспомнил гору трупов в своем подвале. Те, кто был до Акари. Те, чьи кости уже давно превратились в прах в его печи. Каждая из них думала, что может претендовать на Мишу. Каждая из них совершила ошибку, войдя в его зону видимости. Даниэль был санитаром леса. Он очищал пространство вокруг своего кумира, делая мир безопасным для Миши. Хотя сам Миша, скорее всего, назвал бы это адом. Но Даниэлю было плевать на определения. *** После обеда Миша чувствовал себя странно. Его не покидало ощущение легкости, смешанное с какой-то необъяснимой тревогой. Он аккуратно сложил пустой бенто-бокс обратно в платок и убрал в сумку. Он решил, что обязательно найдет ту, кто это приготовил. Хотя бы для того, чтобы вернуть посуду. На следующем уроке — истории — мысли постоянно возвращались к бенто. «For my love». Кто бы это ни был, она знала его вкусы. Она знала, что он любит макаруны. Знала, что он обожает кисло-сладкий соус. Когда прозвенел звонок на последнюю перемену, Миша вышел в коридор, чтобы набрать воды в автомате. Там он снова столкнулся с Ломбарди. Даниэль стоял у окна, прислонившись к стене, и, казалось, ждал кого-то. Его высокий рост и необычная внешность заставляли других учеников обходить его по дуге. Когда Миша подошел ближе, Даниэль повернул голову. — О, Тимофеев, — произнес он своим низким, бархатистым голосом. — Видел, ты сегодня плотно пообедал. Фанатки балуют? Миша вздрогнул. Откуда Ломбарди мог это видеть? Их классы находились на разных этажах, хоть и в одном крыле. — А... да. Кто-то подложил бенто в сумку, — ответил Миша, стараясь звучать непринужденно. — А ты что, следишь за моим рационом? Даниэль усмехнулся. В этой усмешке было что-то хищное, что-то, от чего у Миши потяжелело внизу живота. Не от страха, а от какого-то инстинктивного чувства опасности, которое его мозг еще не мог расшифровать. — Просто заметил. Ты выглядишь... удовлетворенным. Это хорошо. Тебе нужны силы. — Силы? Для чего? — Миша нажал кнопку на автомате, и бутылка воды с грохотом упала в лоток. — Для того, чтобы пережить этот год, — Даниэль подошел на шаг ближе. Теперь он возвышался над Мишей, и его тень полностью накрывала парня. — В Японии весна — время перемен. Иногда люди исчезают, как лепестки сакуры. Ты слышал про Акари Сато? Миша замер, сжимая в руке холодную бутылку. — Слышал. Она не пришла сегодня. А что? Ты что-то знаешь? Даниэль наклонился к самому уху Миши. Запах шоколада и металла окутал парня. — Я знаю, что мир становится чище, когда исчезает мусор. И я знаю, что тебе не стоит о ней беспокоиться. Она... нашла свое место. Миша резко отстранился. — Ты странный, Ломбарди. Реально странный. — Мы все здесь странные, Миша, — Даниэль выпрямился, и его лицо снова приняло маску безразличия. — Просто некоторые из нас умеют это скрывать лучше других. Приятного аппетита... на будущее. Он развернулся и пошел прочь по коридору, оставляя Мишу в полном замешательстве. *** Вечер того же дня. Даниэль Ломбарди вернулся домой. Его дом был его крепостью и его бойней. Он бросил сумку на пол в прихожей и сразу направился на кухню. Ему нужно было подготовить «ингредиенты» на завтра. Он открыл холодильник. Там, в контейнерах, аккуратно подписанных и рассортированных, хранилось то, что осталось от Акари. Он смотрел на это мясо без всякого отвращения. Для него это был просто материал. Пластилин, из которого он лепил реальность для Миши. — Блять, — Даниэль поморщился, заметив пятно на рукаве рубашки. — Опять кровь. Он снял рубашку, обнажая мускулистое тело, покрытое несколькими шрамами — следами сопротивления его предыдущих жертв. Он подошел к раковине и начал тщательно отмывать руки. Его мысли были заняты Мишей. Тем, как он ел. Тем, как его горло двигалось при глотке. «Он съел всё, — Даниэль улыбнулся своему отражению в темном окне кухни. — До последней крошки». Внезапно его взгляд упал на телефон. На экране высветилось уведомление из общей группы школы. «Пропажа человека! Акари Сато не вернулась домой. Полиция начала расследование». Даниэль усмехнулся. — Удачи им, — прошептал он. — Пусть ищут её в желудке самого красивого парня этой школы. Он спустился в подвал. Там было прохладно и пахло химикатами. В углу стояла та самая печь, сейчас холодная. Даниэль подошел к столу, где лежали остатки вещей Акари — её школьная сумка, телефон, заколка. Он взял заколку — ту самую, в виде цветка сакуры. Она была испачкана чем-то бурым. — Завтра, — сказал он тишине. — Завтра я подарю ему это. Как символ того, что он свободен. Даниэль сел на стул посреди подвала и закрыл глаза. Ему представлялось, как он и Миша сидят на крыше школы, вокруг кружится сакура, а мир внизу охвачен пламенем. И в этом пламени сгорают все: девчонки, учителя, родители — все, кто смеет смотреть на Мишу, кто смеет дышать с ним одним воздухом. Он не был сумасшедшим. По крайней мере, он так считал. Он был просто... очень преданным. *** Миша в это время сидел у себя в комнате. Перед ним на столе стоял пустой бенто-бокс. Он вымыл его, высушил и теперь просто смотрел на него. Почему-то ему было страшно. Вкус той еды всё еще преследовал его, вызывая странное привыкание. Ему хотелось еще. Ему хотелось узнать, кто приготовил этот шедевр. Он взял телефон и набрал сообщение Акари. «Привет. Ты где? Всё нормально?» Сообщение не было доставлено. Миша вздохнул и выключил свет. Он лег в кровать, укрывшись одеялом с головой. За окном шелестела сакура, и её розовые лепестки бились о стекло, как маленькие, окровавленные пальцы, пытающиеся пробраться внутрь. Он не знал, что через два дома от него, в тени старого дуба, стоит Даниэль. Он не знал, что сталкер следит за тем, как гаснет свет в его окне. Даниэль стоял неподвижно, его дыхание было ровным. В кармане его куртки лежала заколка Акари. Он чувствовал себя защитником. Он чувствовал себя героем. — Спи, мой принц, — прошептал он в ночную пустоту. — Завтра я приготовлю тебе что-то еще более изысканное. Я слышал, у Юми из класса 2-С очень нежные руки... Она ведь тоже на тебя смотрела, верно? Даниэль облизнул губы. Ночь только начиналась, и у него было много дел. Нужно было навестить Юми. Нужно было подготовить новую порцию «любви» в красивой коробочке. Ведь любовь — это не слова. Любовь — это когда ты готов пролить кровь своих врагов, чтобы твой бог был сыт и доволен. И Даниэль Ломбарди был готов проливать её литрами. На дворе стояла прохлада, смешанная с жаром весеннего пробуждения. Сакура продолжала цвести, не зная, что в этом году её лепестки будут пахнуть не весной, а железом и смертью. И в центре этого кровавого праздника, сам того не зная, царил Миша Тимофеев — русский парень, чей обед сегодня стоил кому-то жизни.