Пять Невест: Повесть о Мамору

Глухой, утробный рокот разорвал небесный свод, прокатившись над долиной и отдавшись ритмичной, пульсирующей вибрацией в шершавых, покрытых сетью микроскопических трещин досках старой скамейки. Где-то там, за невидимой в ночи кромкой реки, пространство расцветало агрессивными золотыми и багровыми вспышками, но здесь, под тяжелым, раскидистым куполом вековых кленов, мир сузился до крошечного островка интимного полумрака. Воздух был густым, пропитанным терпким ароматом влажной листвы, сладковатым запахом сгоревшего пороха и едва уловимым, чистым запахом озона. Мамору сидел на корточках. Тень от ветвей падала на его лицо, скрывая глаза, но подчеркивая напряженную линию плеч. Его большие ладони — с жесткими мозолями у оснований пальцев — обхватили изящную щиколотку Мику. Он двигался с пугающей, почти благоговейной осторожностью, словно держал в руках не человеческую ногу, а бесценную фарфоровую статуэтку. Контраст был ошеломляющим: обжигающий, живой жар его кожи, проникающий глубоко в мышцы, и фантомный, колючий холодок, оставшийся от влажного компресса. Мику вжалась лопатками в жесткую спинку скамейки, чувствуя, как ткань юкаты натягивается на плечах. Кровь тяжело и гулко стучала в висках. Лицо горело так невыносимо, что ей казалось, будто этот румянец способен рассеять тьму эффективнее бумажных фонариков, раскачивающихся на ветру. Каждое скользящее движение его большого пальца по впадинке её ступни отзывалось непроизвольным спазмом внизу живота — тягучим, сладким и до одури пугающим. Ей катастрофически не хватало кислорода. Легкие словно сжались. Чтобы не задохнуться в этой звенящей от напряжения тишине, чтобы скрыть дрожь в руках, она вцепилась в первую же мысль, мелькнувшую на краю сознания. — Т-ты так ловко управлялся с автоматами сегодня... — слова царапнули пересохшее горло, голос предательски дрогнул, выдав её с головой. — А на футбольном поле... ты тоже такой же быстрый? Давно ты играешь? Пальцы Мамору на секунду замерли, нарушив ритм массажа. В скудном свете далеких вспышек Мику заметила, как дрогнули уголки его губ, складываясь в кривоватую, пропитанную светлой меланхолией улыбку. Наверное Ицуки рассказала. — На поле я скорее упрямый, чем быстрый, — его голос прозвучал низко, смешиваясь с шелестом листьев. — А играть начал только в прошлом году. До этого... мы просто смотрели матчи с Кенджи. Моим старшим братом. Мамору чуть склонил голову, и его пальцы снова пришли в движение, но теперь в них чувствовалась некая механичность, словно мыслями он унесся далеко от этого парка. — Орали на телевизор так, что соседи стучали в стены. Спорили до хрипоты, кто лучше бьет штрафные, ставили щелбаны на исход матча. Это была... наша традиция. — А сейчас? — Мику подалась чуть вперед, жадно ловя каждую микроскопическую перемену в его интонации, каждое неуловимое движение бровей. Широкие плечи приподнялись в тяжелом вздохе. Гладкий фиолетовый шелк его кимоно издал сухой, шелестящий звук. — А сейчас... я смотрю только короткие нарезки лучших моментов. Хайлайты. Утром, пока учусь, или ночью, когда глаза уже не фокусируются на тексте учебника. На настоящие тренировки времени больше нет. Мяч я не пинал уже несколько недель. Мику перестала дышать. Мир вокруг на мгновение потерял краски. Желудок провалился куда-то вниз, оставив после себя ледяную пустоту. Учеба в элитной школе. Ежедневные занятия до глубокой ночи. Бесконечные попытки распутать клубок сложных, болезненных отношений пяти сестер-близняшек. Переезд в роскошный пентхаус, который для него был скорее клеткой, чем домом. Ради того, чтобы вытянуть их, пятерых безнадежных дурех, со дна академической пропасти, он хладнокровно отрезал от себя свою единственную отдушину. Он добровольно отказался от команды, от ветра в лицо на зеленом газоне, от своей страсти — только ради того, чтобы каждый вечер, сцепив зубы, сидеть с ними над формулами и правилами. Она смотрела на его склоненную голову, на этот нелепый, наспех собранный пучок коричневых волос на затылке, на то, как его сильные, грубые руки с бесконечной нежностью баюкают её больную ногу. К горлу подкатил жесткий, колючий комок. В каждом изгибе его тела, в каждом слове читалась монолитная, нерушимая надежность. Он взвалил на себя ответственность за чужие жизни и нес её, не сгибаясь. Он стал для них тем самым идеальным, несокрушимым старшим братом, которого пять сестер, выросших в холодных стенах без материнской любви и с вечно отсутствующим, отстраненным отцом, никогда не знали. Он стал их щитом. Их опорой. «Нет», — эта мысль разорвала сознание Мику, острая и сверкающая, как лезвие свежевыкованной катаны. Взгляд её синих глаз, обычно скрытый за густой челкой, скользнул по линии его шеи, по напряженным мышцам предплечий. Сердце в груди ударилось о ребра тяжелым, глухим молотом, отбивая совершенно не родственный, дикий ритм. «Я не хочу, чтобы ты был моим братом. Я не ищу в тебе отца. Я люблю тебя не так. Исключительно, абсолютно не так». — Ари-кун... — звук сорвался с её губ, больше похожий на выдох, чем на слово. Мамору замер. Он медленно поднял голову, не разрывая физического контакта. Его ореховые глаза, поймавшие отблеск зеленой вспышки с небес, встретились с её взглядом — глубоким, потемневшим, похожим на сумеречное море перед бурей. — То, что ты сказал тем женщинам с планшетом... — Мику судорожно сглотнула, чувствуя, как влажнеют ладони. Ресницы дрогнули и опустились, не в силах выдержать интенсивность его внимания. Пальцы с силой впились в подогнутый край голубой юкаты, сминая гладкую ткань. — О том, что я... десять из десяти. И что я потрясающая. Это была просто ложь во спасение, да? Удобная отговорка, чтобы они отстали? Движения его пальцев прекратились мгновенно. Воздух между ними словно загустел. Мамору медленно, с почти ритуальной осторожностью, опустил её ступню на прохладную деревянную планку скамейки. Выпрямил спину, всё так же оставаясь на корточках, и посмотрел ей прямо в лицо. В его спокойном взгляде не было ни тени иронии, ни грамма спасительной насмешки, которой он обычно отгораживался от мира. Там была лишь голая, обезоруживающая до дрожи в коленях искренность. — Мику. Посмотри на меня, — его голос звучал тихо, но в нем звенела сталь. Она с силой прикусила внутреннюю сторону щеки и заставила себя поднять глаза, чувствуя себя абсолютно беззащитной. — Я соврал им про сроки. Соврал про то, что мы с тобой встречаемся, — тон Мамору стал бархатным, вибрирующим, проникающим прямо под кожу. — Но я не скривил душой ни в одной букве, когда говорил о тебе. Ты действительно потрясающая. Губы Мику приоткрылись для возражения, но он резким, коротким жестом руки остановил её. — Ты единственная, кто поверил в меня. Ты всегда рядом, стоишь за моей спиной, даже когда я творю несусветную дичь. Ты умеешь прощать и понимать так, как не умеет никто в вашем огромном, холодном доме. Эта твоя внутренняя, тихая сила... она стоит в тысячи раз больше, чем любые громкие, пустые слова. Он внезапно отвел взгляд. Мику с изумлением заметила, как кончики его ушей стремительно наливаются краской. Мамору нервно, почти по-мальчишески потер шею сзади. — И если уж быть до конца честным... Если бы те идиоты в школе хоть на секунду прозрели и увидели, какая невероятная, глубокая, чуткая и... и красивая девушка скрывается за этой вечной челкой и громоздкими наушниками... они бы уже выстроили очередь от Токио до самой Осаки. В тебя бы влюбились все до единого. Тебе просто нужно, черт возьми, поверить в себя. Мику забыла, как дышать. Каждое произнесенное им слово, тяжелое от вложенного в него смысла, падало горячим, исцеляющим бальзамом на воспаленные раны её истерзанной самооценки. «В тебя бы влюбились все». Она низко опустила голову, позволяя волосам скрыть лицо. Губы сами собой растянулись в счастливой, пьянящей улыбке, от которой заломило скулы. Ей не нужна была никакая очередь. Пусть весь остальной мир останется слепым, глухим и равнодушным. Ей нужен был только один-единственный человек во всей Вселенной — тот, который сейчас сидел перед ней на корточках, растирая шею жесткой ладонью и смущаясь собственной честности. Очередной залп — оглушительный, сотрясающий землю — разорвал небесный купол на части. Парк на секунду ослепительно вспыхнул тысячами изумрудных и аметистовых искр, превратив листья кленов в витражное стекло. Мамору с тяжелым, хриплым выдохом поднялся и опустился на скамейку рядом с ней. Деревянных досок было достаточно, чтобы сесть на приличном расстоянии, но он опустился так близко, что исходящий от его тела жар легко преодолел жалкие сантиметры, разделявшие их. Подчиняясь древнему, первобытному инстинкту, тяге, сопротивляться которой было физически невозможно, Мику чуть качнулась в его сторону. Прохладный шелест её голубого шелка слился с глубоким шорохом его фиолетового кимоно. Ткань соприкоснулась. Их бедра встретились. Она повернула голову. Мамору смотрел вверх, завороженный игрой распадающегося в небе света. Разноцветные сполохи выхватывали из темноты резкие, точеные линии его профиля: твердую линию челюсти, прямой нос, упрямо сжатые, сухие губы. Взгляд Мику, словно магнитом, потянуло вниз, от его глаз к этим губам. Расстояние было ничтожным. Смешным. Достаточно просто податься вперед, перенести вес тела, слегка приподнять подбородок. Одно мимолетное движение. «Сделай это. Прямо сейчас», — билась в висках отчаянная мысль, подгоняемая кипящим в венах адреналином и пульсирующей, сводящей с ума потребностью. «Он сам назвал тебя своей девушкой сегодня. Он дал тебе десять из десяти. Хватит трусить. Просто поцелуй его». Её легкие наполнились воздухом до отказа. Она затаила дыхание и, словно в трансе, начала медленно наклоняться к нему. Но за миллиметр до невозврата что-то щелкнуло внутри. Внутренний стержень, её собственная гордость и кристальная чистота намерений взяли верх над импульсом. Нет. Только не так. Спонтанный, украденный под покровом темноты поцелуй, спровоцированный атмосферой праздника — это трусость. Это побег от реальности. Она хочет сделать всё правильно. Она сохранит этот обжигающий момент внутри себя для того самого дня, когда сможет стоять перед ним прямо, смотреть в эти ореховые глаза и громко, четко, без единой тени страха произнести всё, что переполняет её сердце. Мамору, уловив периферийным зрением её движение, повернул голову. Наткнувшись на её застывший, потемневший от невысказанных эмоций взгляд, он удивленно приподнял бровь. В уголках его глаз залегли лукавые морщинки, а на губах заиграла знакомая, расслабляющая усмешка. — Ты смотришь на меня так напряженно, будто у меня на лице внезапно отросли усы, и я превратился в сурового японского военачальника эпохи Сэнгоку. Звенящее напряжение лопнуло, как мыльный пузырь. Мику не выдержала и тихо, искренне рассмеялась, чувствуя, как спадает тяжесть с плеч. Сладковатый вкус матча-соды всё еще ощущался на губах. Вместо поцелуя она сделала то, чего её душа требовала ничуть не меньше. Она закрыла глаза и плавно, с абсолютным, безоговорочным доверием опустила голову ему на правое плечо. Твердая, литая мышца, скрытая под черной хлопковой тканью футболки, показалась ей самой надежной и удобной подушкой из всех существующих в мире. Свежий, мужской запах кедра и грозового озона мгновенно окутал её, отсекая все тревоги. Мамору заметно вздрогнул, мышцы под её щекой напряглись, но он не отстранился ни на миллиметр. Он замер, превратившись в статую, словно боялся неосторожным вздохом разрушить хрустальную хрупкость этого момента. «Это свидание...» — сонно и абсолютно счастливо подумала Мику, вслушиваясь в глухие, размеренные удары его сердца, эхом отдающиеся в её собственном теле. — «Оно в тысячу раз лучше, чем то, первое». Но жестокая реальность, пульсирующая за пределами их кленов, не собиралась ставить время на паузу вечно. Небо над парком взорвалось финальным, ослепительным золотым каскадом. Грохот перешел в непрерывный рев, возвещая о кульминации фестиваля. — Нам пора, — голос Мамору прозвучал глухо, с явной неохотой разрывая их тихую идиллию. — Я дал тебе обещание, Мику. Мы должны найти остальных. Он мягко отстранился, поднялся со скамейки и вновь повернулся к ней широкой спиной, чуть приседая. Мику ответила долгим, наполненным светлой грустью вздохом, но перечить не стала. Ледяная иголочка тревоги за сестер, всё это время дремавшая на задворках сознания, снова дала о себе знать. Она торопливо спрятала наполовину пустую баночку содовой в глубокий карман-рукав юкаты и, подавшись вперед, крепко обхватила его за шею. Его большие руки скользнули вниз, уверенно и бережно подхватывая её под бедра. Мамору легко выпрямился, словно её вес вообще ничего для него не значил. Пока он нес её обратно, туда, где гудела и переливалась огнями многотысячная толпа, Мику держала глаза закрытыми. Она покачивалась в такт его широким, размеренным шагам, чувствуя абсолютную, пуленепробиваемую защищенность. В её голове, такт за тактом, выстраивался план. Она создаст для них идеальный момент. Момент, где не будет суетливых журналистов, где не будет шумных сестер, где не будет толпы случайных зевак. Она скажет ему правду, не прячась за челкой. Из тени деревьев они вышли на центральную аллею, залитую беспощадным желтым светом сотен бумажных фонарей. Запах жареного мяса, карамельных яблок и сладкой ваты ударил в нос. Мамору, как опытный ледокол, лавировал в плотном людском потоке, его голова постоянно поворачивалась, глаза цепко сканировали море лиц. Внезапно его мышцы напряглись, и он резко затормозил, так что Мику по инерции вжалась лицом в его шею. — Держись крепче, — коротко, по-военному бросил он. Мику распахнула глаза. Там, в нескольких десятках метров впереди, на пересечении двух самых оживленных аллей, беспорядочно металась знакомая фигура в ярко-красной юкате, расшитой золотыми кленовыми листьями. Ицуки. Младшая сестра стояла на мысках, отчаянно вытягивая шею и в панике озираясь по сторонам. Пальцы судорожно комкали ткань на груди. В её широко распахнутых глазах плескался неприкрытый, первобытный ужас ребенка, потерявшего мать в огромном торговом центре. Рядом с ней не было никого. В центре ревущей толпы она была абсолютно, катастрофически одна. Мамору перехватил бедра Мику поудобнее, фиксируя её вес. Атмосфера расслабленности слетела с него в мгновение ока. Черты лица заострились, превратившись в жесткую маску. Это был взгляд футболиста, оценивающего расстановку сил на поле перед решающим, прорывным рывком. — Держись, Мику, — его голос звучал холодно и собранно. — Начинаем сбор отряда. Он с шумом втянул в грудь воздух, пропитанный дымом и праздником, и уверенным, широким шагом врезался в гущу толпы, прокладывая путь прямо к растерянной Ицуки. Операция по воссоединению пяти сестер Накано официально началась.